Галактика

Сознание Современного Человека
Текущее время: 24 ноя 2017, 12:16

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 41 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 05 окт 2011, 03:06 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Я все еще лежала в ванне, когда вошел Бертран. Он держал в руках красную папку с надписью «Сара», которую я оставила в сумочке.
– Что это? – требовательно поинтересовался он, размахивая ею в воздухе.
От неожиданности я неловко пошевелилась, и вода перелилась через край. Лицо у Бертрана раскраснелось, на нем было написано смятение и недовольство. Он с маху опустился на сиденье унитаза. В другое время и при других обстоятельствах я, наверное, рассмеялась бы над нелепостью такого поведения.
– Сейчас я тебе все объясню… – начала я.
Он приподнял руку.
– Ты не можешь жить спокойно, не так ли? Ты просто не можешь оставить прошлое в покое.
Он перелистывал бумаги в папке, мельком просматривая письма, которые Жюль Дюфэр писал Андрэ Тезаку, рассматривал фотографии Сары.
– Что это такое? Откуда это у тебя? Кто тебе дал все это?
– Твой отец, – негромко ответила я.
Он уставился на меня, не веря своим ушам.
– Какое отношение к этому может иметь мой отец?
Я вылезла из ванной, схватила полотенце и принялась вытираться, повернувшись к нему спиной. Почему то мне не хотелось, чтобы он видел меня голой.
– Это долгая история, Бертран.
– Зачем тебе это нужно? Почему ты ворошишь прошлое? Это случилось шестьдесят лет назад! Прошлое забыто и похоронено.
Я резко развернулась к нему.
– Нет, ничего не забыто. Шестьдесят лет назад с твоей семьей кое что произошло. Кое что, о чем ты не знаешь. О чем не знаешь ни ты, ни твои сестры. И Mamé тоже ничего не знает.
От удивления у Бертрана отвисла челюсть. Кажется, он был потрясен.
– Что произошло? Немедленно расскажи мне! – потребовал он.
Я выхватила папку у него из рук и прижала к груди.
– Это ты расскажи, что ты себе позволяешь, роясь в моих вещах.
Мы вели себя, как маленькие дети, ссорящиеся в песочнице. Он драматически закатил глаза.
– Я увидел эту папку в твоей сумочке. Мне стало интересно, что это такое. Вот и все.
– У меня часто лежат папки в сумочке. Раньше ты никогда не проявлял такого интереса.
– Перестань. А теперь расскажи мне, что все это значит. И немедленно.
Я отрицательно покачала головой.
– Бертран, тебе придется позвонить своему отцу. Расскажи ему, что ты нашел эту папку в моей сумочке. Спроси его сам.
– Ты больше не доверяешь мне, я правильно тебя понимаю?
Лицо у него осунулось. Внезапно мне стало его жалко. Он выглядел уязвленным и оскорбленным.
– Твой отец просил, чтобы я ничего не рассказывала тебе об этом, – мягко ответила я.
Бертран устало поднялся и положил руку на дверную ручку. Он был похож на побитую собаку, опустошенный и раздавленный.
Неожиданно он повернулся и нежно погладил меня по щеке. Пальцы его были теплыми и ласковыми.
– Джулия, что с нами случилось? Куда все исчезло?
И вышел из ванной.
Я почувствовала, как глаза мои наполнились слезами, и вот уже они ручьем потекли по лицу. Он слышал, что я плачу, но не обернулся.

* * *

Летом две тысячи второго года, узнав, что пятьдесят лет назад Сара Старжински уехала из Парижа в Нью Йорк, я чувствовала, что меня как магнитом тянет через Атлантику. Я не находила себе места и не могла дождаться, когда же улечу отсюда. Я очень скучала по Зое, и мне не терпелось начать поиски Ричарда Дж. Рейнсферда. Я не могла дождаться, когда же окажусь на борту самолета.
Мельком я подумала, а звонил ли Бертран отцу, чтобы узнать, что именно случилось много лет назад в их квартире на рю де Сантонь. Мне он ничего не сказал. Он оставался любезным и вежливым, но каким то отчужденным. Я чувствовала, что он с нетерпением ждет, когда же я улечу. Для чего? Чтобы спокойно обдумать то, что с нами происходило? Чтобы увидеться с Амели? Я не знала, и мне было все равно. Я сказала себе, что мне уже все равно.
За пару часов до отлета в Нью Йорк я позвонила свекру, чтобы попрощаться. Он ни словом не обмолвился о том, разговаривал ли с Бертраном, а я не спрашивала его об этом.
– Почему Сара перестала писать Дюфэрам? – спросил меня Эдуард. – Джулия, что, по вашему, произошло?
– Я не знаю, Эдуард, но сделаю все, что в моих силах, чтобы узнать об этом.
Эти вопросы не давали мне покоя ни днем, ни ночью. И, садясь в самолет несколько часов спустя, я все еще не могла успокоиться, задавая себе один и тот же вопрос.
Жива ли еще Сара Старжински?

* * *

Моя сестра. Блестящие каштановые волосы, ямочки на щеках, прекрасные голубые глаза. Крепкая, атлетическая фигура, так похожая на мамину. Les sœurs Джермонд. На голову возвышающиеся над женщинами семейства Тезаков. Озадаченные, яркие улыбки. Уколы зависти. Почему вы, американки, такие высокие? Или в том, что вы едите, есть что то необычное, какие нибудь гормоны и витамины? Чарла была еще выше меня ростом. И парочка беременностей не смогла добавить ни капли жира к ее стройной, крепкой фигуре.
Стоило ей увидеть мое лицо в аэропорту, как Чарла моментально догадалась, что я что то задумала, причем это «что то» не имело отношения ни к ребенку, которого я решилась оставить, ни к матримониальным трудностям, которые я в данный момент переживала. Пока мы ехали в город, ее телефон звонил не переставая. Ее ассистентка, ее босс, ее клиенты, ее дети, приходящая сиделка, Бен, ее бывший супруг с Лонг Айленда, Барри, ее нынешний супруг, находящийся в командировке в Атланте, – мне казалось, что звонки не прекратятся никогда. Но я была так рада видеть ее, что ни на что не обращала внимания. Уже оттого, что она была рядом и мы касались друг друга плечами, у меня пела душа.
Как только мы оказались в городском особняке на Восточной 8 й улице, в ее чистенькой, без единого пятнышка, хромированной кухне и как только она налила себе белого вина, а мне апельсинового сока (с учетом моей беременности), я выложила ей все. Чарла мало что знала о Франции. Она неважно говорила по французски, и испанский оставался единственным иностранным языком, которым она владела в совершенстве. Оккупированная Франция ни о чем не говорила ей. Она сидела и молча слушала меня, пока я рассказывала ей об облаве, о концентрационных лагерях, о поездах в Польшу. О Париже образца июля сорок второго года. О квартире на рю де Сантонь. О Саре. О Мишеле, ее младшем брате.
Я смотрела, как ее миловидное лицо бледнеет от ужаса. Бокал с вином остался нетронутым. Она прижала руку ко рту, покачала головой. К этому моменту повествование уже близилось к концу, и я рассказала ей о последней открытке Сары, датированной пятьдесят пятым годом, отправленной из Нью Йорка.
Потом она прошептала:
– Боже мой, – и отпила изрядный глоток вина. – Ты приехала из за нее, верно?
Я кивнула головой в знак согласия.
– И с чего ты собираешься начать ее поиски?
– Помнишь, я дала тебе имя? Ричард Дж. Рейнсферд. Так звали ее мужа.
– Рейнсферд? – переспросила она.
Я повторила его по буквам.
Чарла вскочила с места и схватила радиотелефон.
– Что ты делаешь? – поинтересовалась я.
Она подняла руку, жестом приказывая мне замолчать.
– Здравствуйте, оператор, мне нужен Рейнсферд, Ричард Дж. Рейнсферд. Штат Нью Йорк. Все правильно, Р Е Й Н С Ф Е Р Д. У вас нет никого с такой фамилией? Хорошо, не могли бы вы посмотреть в Нью Джерси? Никого? А в Коннектикуте? Отлично, отлично! Да, спасибо вам. Одну минуточку.
Чарла записала что то на клочке бумаги. А потом с сияющей улыбкой протянула его мне.
– Мы нашли ее, – с торжеством заявила она.
Не веря своим глазам, я прочла номер телефона и адрес: «Мистер и миссис Р. Дж. Рейнсферд. Номер 2299, улица Шепоуг Драйв. Роксбери. Коннектикут».
– Это не могут быть они, – прошептала я. – Не может быть, чтобы все было так просто.
– Роксбери, – протянула Чарла. – По моему, это где то в округе Личфилд. Кажется, у меня был кавалер оттуда. Уже после того как ты уехала. Грег Таннер. Настоящий красавчик. Его отец был доктором. Славное местечко этот Роксбери. Примерно сто миль от Манхеттена.
В полном изумлении я молча сидела на высоком стуле. У меня не укладывалось в голове, что я смогу так просто и безо всяких хлопот найти Сару Старжински. Я только что сошла с самолета и едва успела ступить на твердую землю. И вот я уже знаю, где живет Сара. Оказывается, она жива. Это казалось невозможным.
– Послушай, – сказала я, – как мы можем быть уверены, что это именно она?
Чарла уже сидела за столом, включая свой портативный компьютер. Она порылась в сумочке в поисках очков и нацепила их на нос.
– А вот прямо сейчас мы все и узнаем.
Ее пальцы забегали по клавиатуре. Я подошла и встала рядом.
– Что ты делаешь? – заинтригованная, поинтересовалась я.
– Спокойно, не мешай мне, – откликнулась она. Я заметила, что она уже вошла в Интернет.
На мониторе появилась надпись: «Добро пожаловать в Роксбери, Коннектикут. События, общественная жизнь, люди, недвижимость».
– Прекрасно! Как раз то, что нам нужно, – с удовлетворением заключила Чарла, всматриваясь в экран. Потом выхватила у меня из рук клочок бумаги с адресом, снова взяла телефонную трубку и набрала номер, записанный на бумаге.
События развивались слишком быстро. Я не поспевала за ними.
– Чарла! Подожди! Черт побери, что ты ей скажешь, ради всего святого?
Она прикрыла микрофон ладонью. В голубых глазах, устремленных на меня, читалось раздражение.
– Доверься мне, ладно?
Она заговорила своим «адвокатским» голосом. Голосом властного, уверенного в себе человека, держащего все под контролем. Я могла только кивнуть в ответ. Меня охватила паника, я ощущала полнейшую беспомощность. Я вскочила со стула и принялась расхаживать по кухне, бесцельно трогая разнообразные приспособления и водя пальцем по гладким поверхностям.
Когда я набралась смелости, чтобы взглянуть на Чарлу, она широко улыбнулась мне.
– Может быть, тебе все таки следует немного выпить. И не беспокойся об определителе номера. Мой, как и все, что начинаются с 212, не идентифицируется. – Внезапно она подняла вверх палец, потом ткнула им в сторону телефона. – Да, здравствуйте, простите, я говорю с миссис Рейнсферд?
Я не могла не улыбнуться, слушая, как она заговорила с сильным носовым акцентом. Чарла всегда мастерски меняла голос, когда это было нужно.
– О, простите… Ее нет дома?
Миссис Рейнсферд не было дома. Итак, она действительно существовала, эта самая миссис Рейнсферд. Я слушала, не веря своим ушам.
– Да, э э, вас беспокоит Шарон Бурстолл из библиотеки «Майнор Мемориал» на улице Саут стрит. Я всего лишь хотела знать, не согласитесь ли вы принять участие в нашем первом летнем сборе, который должен состояться второго августа… О, я понимаю. Конечно, прошу прощения, мадам. М м, да. Прошу простить за беспокойство. Благодарю вас, до свидания.
Она положила трубку и послала мне самодовольную улыбку.
– Ну? – выдохнула я.
– Женщина, с которой я разговаривала, сиделка Ричарда Рейнсферда. Он старый больной человек. Прикованный к постели. Нуждается в длительном и серьезном лечении. Она приходит к нему каждый день после полудня.
– А миссис Рейнсферд? – нетерпеливо полюбопытствовала я.
– Должна вернуться с минуты на минуту.
Я тупо уставилась на сестру.
– И что мне, по твоему, теперь остается? – спросила я. – Просто взять и поехать туда?
Чарла рассмеялась.
– У тебя есть другие предложения?

* * *

Вот я на месте. Дом под номером 2299 по улице Шепоуг Драйв. Я выключила мотор, но вылезать из машины не спешила, положив на руль внезапно вспотевшие ладони.
С того места, где я сидела, был хорошо виден дом, спрятавшийся за воротами с колоннами из серого камня. Он был прямоугольным и приземистым, в колониальном стиле, скорее всего, построенный в 30 е годы, решила я. Не такой впечатляющий, как обширные особняки стоимостью во многие миллионы долларов, которые попадались мне по дороге сюда, зато намного более изящный и гармоничный.
Стоило мне свернуть на шоссе 67, как меня поразила неиспорченная, какая то первозданная деревенская красота округа Личфилд Каунти: покатые холмы, сверкающие речушки, богатая и пышная растительность, ничуть не увядшая, несмотря на летнюю жару. Я уже успела забыть, каким жарким может быть лето в Новой Англии. Несмотря на то, что кондиционер в салоне трудился на совесть, я обливалась потом. И страшно жалела о том, что не захватила с собой в дорогу бутылку минеральной воды. В горле у меня пересохло.
Чарла говорила, что обитатели Роксбери, как правило, состоятельные люди. Городок являл собой одно из этих старомодных живописных местечек, которые сейчас пользуются бешеным успехом и просто не могут надоесть, объяснила она. Художники, писатели, звезды киноэкрана – все они жили здесь во множестве. Я на секунду задумалась о том, чем зарабатывал себе на жизнь Ричард Рейнсферд. Интересно, у него всегда был здесь дом? Или они переехали сюда с Сарой из Манхеттена после того, как вышли на пенсию? Есть ли у них дети? И если есть, то сколько? Я принялась пристально вглядываться в каменный особнячок, одновременно считая количество окон. Я решила, что в доме наличествуют две или три спальни, если только задняя часть не была больше, чем я предполагала. Если у них есть дети, то они должны быть моими ровесниками. Но тогда у них могут быть и внуки. Я вытянула шею, стараясь разглядеть, стоят ли перед домом машины. Но мне удалось рассмотреть лишь закрытый гараж, находившийся в некотором отдалении от дома.
Я посмотрела на часы. Два пополудни. Мне понадобилась каких то пара часов, чтобы доехать сюда из Нью Йорка. Чарла одолжила мне свой «вольво». Автомобиль был столь же безупречен, как и ее кухня. Внезапно я остро пожалела о том, что сейчас ее нет со мной. Но она никак не могла отменить назначенные встречи.
– У тебя все получится, сестренка, – ободряюще сказала она, бросая мне ключи от машины. – Держи меня в курсе, договорились?
Итак, я сидела в «вольво», чувствуя, как вместе с жарой растет и моя неуверенность. Черт возьми, что я скажу Саре Старжински? Я даже не имела права называть ее этим именем. Равно как и «Дюфэр». Теперь она была почтенной миссис Рейнсферд и оставалась ею на протяжении последних пятидесяти лет. Выбраться из машины и позвонить в медный дверной колокольчик, расположенный, как я прекрасно видела, справа от двери, представлялось мне решительно невозможным. «Да, здравствуйте, миссис Рейнсферд, вы меня не знаете. Меня зовут Джулия Джермонд, но я все таки хотела бы поговорить с вами о квартире на рю де Сантонь и о том, что там произошло. Заодно и о семействе Тезаков, и…»
Эти слова показались мне самой неубедительными и вымученными. Что я здесь делаю? Зачем я вообще приехала сюда, проделав такой путь? Наверное, мне следовало для начала написать ей и дождаться ответа. Приезжать сюда было безумием. Что я себе навыдумывала? На что надеялась и рассчитывала? Что эта женщина примет меня с распростертыми объятиями, угостит чашечкой чаю и растроганно произнесет: «Да, я прощаю семейство Тезаков»? Чистой воды сумасшествие. Сюрреализм. Для чего я приехала сюда? Меня здесь никто не ждал, и лучшее, что мне оставалось, это уехать, уехать немедленно.
Я уже собиралась развернуть машину и укатить восвояси, когда над ухом у меня прозвучал чей то голос, напугавший меня до полусмерти.
– Вы кого нибудь ищете?
Я резко развернулась на влажном от пота сиденье и обнаружила рядом с машиной загорелую женщину лет тридцати с небольшим. Она была коренастой, невысокого роста, с коротко подстриженными черными волосами.
– Я ищу миссис Рейнсферд, но не уверена, что мне дали правильный адрес…
Женщина улыбнулась.
– Вам дали правильный адрес. Но мамы нет дома. Она ушла в магазин. Впрочем, она должна вернуться минут через двадцать. А меня зовут Орнелла Харрис. Я живу по соседству.
Итак, передо мной стояла дочь Сары. Дочь Сары Старжински.
Я попыталась взять себя в руки, сохранить олимпийское спокойствие. И мне даже удалось выдавить подобие улыбки.
– Меня зовут Джулия Джермонд.
– Очень приятно, – ответила Орнелла. – Может быть, я смогу вам помочь чем нибудь?
От усилия придумать правдоподобное объяснение у меня задымились мозги.
– Э э э… В общем, я рассчитывала, что смогу поговорить с вашей матерью. Мне следовало позвонить заранее, но я как раз проезжала Роксбери и подумала, почему бы не заглянуть к ней и не поздороваться…
– Вы мамина подруга? – с любопытством поинтересовалась женщина.
– Не совсем. Недавно я встречалась с одним из ее двоюродных братьев, и он сказал мне, что она живет здесь…
Лицо Орнеллы просветлело.
– А, должно быть, вы встречались с Лоренцо! Это ведь было в Европе, не так ли?
Я попыталась ничем не выдать своей растерянности. Черт возьми, кто такой Лоренцо?
– Собственно, да, это было в Париже.
Орнелла коротко рассмеялась.
– Ага, он еще та штучка, дядюшка Лоренцо. Мама обожает его. Он нечасто приезжает к нам в гости, зато звонит почти каждую неделю.
Она забавно выпятила подбородок и сделала приглашающий жест в сторону дома.
– Как насчет того, чтобы зайти ко мне и выпить чаю со льдом или чего нибудь в этом роде? На улице дьявольски жарко. А заодно и подождете маму. Мы услышим машину, когда она подъедет.
– Я бы не хотела причинять вам ненужные хлопоты…
– Мои малыши катаются с отцом на озере Лиллинона, так что, прошу вас, чувствуйте себя как дома!
Я выбралась из машины, нервничая все больше и больше, и последовала за Орнеллой в маленький внутренний дворик соседнего дома, который был построен в том же стиле, что и особнячок Рейнсфердов. На лужайке в беспорядке валялись детские игрушки, пластиковые диски «летающих тарелок», безголовые куклы Барби и детали конструктора «Лего». Усаживаясь в прохладной тени, я мимоходом подумала о том, сколько раз сюда приходила Сара Старжински, чтобы понаблюдать за тем, как играют ее внуки. Поскольку она жила в соседнем доме, то, надо полагать, приходила сюда каждый день.
Орнелла протянула мне высокий стакан чая со льдом, который я с благодарностью приняла. Мы сидели и потягивали напиток.
– Вы живете поблизости? – нарушила она молчание.
– Нет, я живу во Франции. В Париже. Я вышла замуж за француза.
– Париж, надо же… – закудахтала она. – Красивый город, наверное?
– Вы правы, но сейчас я очень рада, что вернулась домой. Моя сестра живет на Манхеттене, а мои родители – в Бостоне. Я приехала к ним на лето погостить.
Зазвонил телефон. Орнелла зашла в дом, чтобы ответить. Пробормотав что то в трубку, она вернулась во дворик.
– Это была Милдред, – сообщила она.
– Милдред? – непонимающе переспросила я.
– Сиделка моего отца.
Ага, это, должно быть, та самая женщина, с которой вчера разговаривала Чарла. Та самая, которая сказала, что он уже стар и прикован к постели.
– Вашему отцу… стало лучше? – нерешительно поинтересовалась я, совершенно не зная, что сказать.
Она отрицательно покачала головой.
– Нет, увы. Рак слишком запущен. Он недолго протянет. Он уже не может разговаривать и даже не приходит в сознание.
– Мне очень жаль, – пробормотала я.
– Слава Богу, мама не опустила руки. Она очень энергичная женщина. И именно она помогает мне пережить этот кошмар, хотя, по идее, все должно было быть наоборот. Она замечательный человек. Как и мой муж Эрик. Боюсь даже представить, что бы я без них делала.
Я кивнула. И тут мы услышали скрип колес по гравию.
– А вот и мама! – воскликнула Орнелла.
Я услышала, как хлопнула дверца автомобиля, а потом послышались шаги по подъездной дорожке, посыпанной гравием. В следующее мгновение из за забора долетел высокий, очень приятный голос:
– Нелла! Нелла!
В нем чувствовался забавный, слегка картавый иностранный акцент.
– Иду, мама.
Сердце готово было выскочить у меня из груди. Мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы хоть немного успокоиться. Глядя вслед Орнелле, которая, виляя квадратными бедрами, торопливо семенила по лужайке, я вдруг почувствовала, как меня охватывает возбуждение и предвкушение чего то необычного.
Сейчас я увижу Сару Старжински. Я увижу ее собственными глазами. И одному Богу известно, что я ей скажу.
Хотя Орнелла остановилась всего в нескольких шагах от меня, ее голос доносился как будто издалека.
– Мам, это Джулия Джермонд, знакомая дяди Лоренцо, она из Парижа, проездом через Роксбери…
Улыбающаяся женщина, которая приближалась ко мне, была одета в красное платье, доходившее до середины лодыжек. Ей уже перевалило за пятьдесят, пожалуй, даже ближе в шестидесяти. Она обладала тем же коренастым сложением, что и дочь: покатые плечи, крутые бедра, полные руки и широкие ладони. Черные волосы с проседью стянуты в узел на затылке, загорелая, испещренная морщинками кожа и угольно черные глаза.
Черные глаза.
Это никак не могла быть Сара Старжински. В этом я была уверена.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 06 окт 2011, 04:09 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
– Значит, вы приятельница Лоренцо, si? Очень приятно!
В речи ее слышался итальянский акцент. Я не могла ошибиться. Эта женщина явно была стопроцентной итальянкой.
Я попятилась, растерянно бормоча:
– Прошу простить меня, ради Бога…
Орнелла и ее мать во все глаза уставились на меня. Улыбки на их лицах исчезли.
– Думаю, мне дали адрес не той миссис Рейнсферд.
– Не той миссис Рейнсферд? – эхом откликнулась Орнелла.
– Я ищу миссис Сару Рейнсферд, – сказала я. – Очевидно, меня ввели в заблуждение.
Мать Орнеллы вздохнула и потрепала меня по руке.
– Не расстраивайтесь. Подобные вещи случаются.
– Пожалуй, мне лучше уехать, – пробормотала я, чувствуя, как горит лицо. – Прошу простить меня за то, что отняла у вас время.
Я повернулась и направилась к своей машине, дрожа от стыда и разочарования.
– Мисс! – донесся до меня ясный и чистый голос миссис Рейнсферд. – Мисс, подождите!
Я остановилась. Она поспешно подошла и положила пухлую руку мне на плечо.
– Послушайте, вас не ввели в заблуждение.
Я нахмурилась.
– Что вы имеете в виду?
– Эта французская девчонка, Сара, была первой женой моего супруга.
Я в изумлении смотрела на нее.
– Вы не знаете, где она сейчас? – выдохнула я.
Пухлая рука снова потрепала меня по плечу. В черных глазах появилась грусть.
– Милая, она мертва. Она умерла еще в семьдесят втором году. Жаль, что не могу сообщить вам более приятные известия.
Понадобилась целая вечность, чтобы до меня дошел смысл ее слов. Голова у меня пошла кругом. Должно быть, во всем виновата проклятая жара и раскаленные солнечные лучи, падавшие с безоблачного неба.
– Нелла! Принеси воды, быстрее!
Миссис Рейнсферд взяла меня за руку, отвела обратно к крыльцу и усадила на деревянную скамейку, подбитую войлоком. Потом дала мне напиться. Зубы у меня лязгнули о край стакана, я вытерла рот рукой и поблагодарила ее.
– Мне очень жаль сообщать вам такие плохие известия, поверьте мне.
– Как она умерла? – прошептала я.
– Автомобильная катастрофа. Они с Ричардом поселились в Роксбери в самом начале шестидесятых. На дороге образовалась наледь, и машину Сары занесло. Она врезалась в дерево. Видите ли, зимой здесь ездить очень опасно. Смерть наступила мгновенно.
Я не могла говорить. Я чувствовала себя совершенно разбитой.
– Вы расстроились, милочка. Право же, успокойтесь, – пробормотала она, гладя меня по щеке материнским жестом.
Я тряхнула головой, пролепетала что то нечленораздельное. Из меня как будто выдернули стержень, осталась одна оболочка. Мысль о том, что предстоит долгое возвращение в Нью Йорк, приводила меня в отчаяние. Мне страшно хотелось заплакать. А потом… Что я скажу Эдуарду, что я скажу Гаспару? Что она мертва? И это все? Что больше ничего нельзя сделать?
Она умерла. Умерла в возрасте сорока лет. Ее больше нет. Она мертва. Мертва.
Сара умерла. Я не смогу поговорить с ней. Не смогу извиниться перед ней, не смогу извиниться за себя, за Эдуарда. Не смогу рассказать, что семья Тезаков беспокоилась и переживала из за нее. Не смогу рассказать, что Гаспар и Николя Дюфэры очень скучали по ней и что они передают ей привет. Слишком поздно. Они опоздали на тридцать лет.
– Видите ли, я не была с нею знакома, – продолжала миссис Рейнсферд. – Я встретилась с Ричардом спустя пару лет после ее смерти. Он был очень печален. И мальчик…
Я резко подняла голову, навострив уши.
– Мальчик?
– Да, мальчик. Уильям. Вы знакомы с Уильямом?
– Это сын Сары?
– Да, это мальчик Сары.
– Мой сводный брат, – вставила Орнелла.
Передо мной снова забрезжила надежда.
– Нет, я не знакома с ним. Расскажите о нем, пожалуйста.
– Бедный bambino. Понимаете, ему было всего двенадцать, когда погибла его мать. У мальчика было разбито сердце. Я вырастила его и воспитала, как родного сына. Я привила ему любовь к Италии. Он женился на итальянке из моей родной деревни.
Женщина прямо таки лучилась гордостью.
– Он живет в Роксбери? – спросила я.
Она улыбнулась и в очередной раз потрепала меня по щеке.
– Ой, не могу! Нет, конечно. Уильям живет в Италии. Он уехал из Роксбери в восьмидесятом году, когда ему исполнилось двадцать. А в восемьдесят пятом женился на Франческе. Сейчас у них две чудные девочки. Иногда он приезжает сюда, чтобы повидаться с отцом, со мной и Неллой, но не слишком часто. Здесь все напоминает ему о смерти матери, поэтому он и не любит бывать тут.
Внезапно я почувствовала себя намного лучше. И мне было уже не так жарко и душно. Я вдруг обнаружила, что снова могу дышать полной грудью.
– Миссис Рейнсферд… – начала я.
– Пожалуйста, – перебила она, – зовите меня Марой.
– Мара, – покорно согласилась я. – Мне необходимо поговорить с Уильямом. Мне обязательно нужно увидеться с ним. Это очень важно. Вы не могли бы дать его адрес в Италии?

* * *

Связь была отвратительной, так что я едва слышала голос Джошуа.
– Тебе нужен аванс? – переспросил он. – В самый разгар лета?
– Да! – выкрикнула я, и сердце у меня упало, когда я разобрала нотки недовольства в его тоне.
– Сколько?
Я сказала ему, сколько.
– Эй, Джулия, что происходит? Твой муженек красавчик в одночасье превратился в скупердяя, или как?
Я нетерпеливо вздохнула.
– Так я могу его получить или нет, Джошуа? Это очень важно.
– Конечно, ты можешь получить аванс, – прервал он меня. – Впервые за столько лет ты просишь у меня денег. Надеюсь, у тебя не возникло никаких особенных проблем?
– Никаких проблем. Просто мне нужно слетать в одно место. Вот и все. И я должна спешить.
– Ага, – протянул он, и я поняла, что пробудила в нем любопытство. – И куда ты направляешься, если не секрет?
– Я лечу с дочерью в Тоскану. Я все объясню тебе потом.
Я постаралась, чтобы голос мой прозвучал решительно. Вероятно, Джошуа понял, что это мой окончательный ответ, поэтому даже не стал пытаться выудить из меня какие либо подробности. Но я все равно ощутила его недовольство и раздражение. Он коротко обронил, что аванс будет переведен на мой счет сегодня же после обеда. Я поблагодарила его и повесила трубку.
Я поставила локти на стол, оперлась подбородком на руки и задумалась. Если я расскажу Бертрану, что задумала и куда собираюсь лететь, он устроит мне сцену. Возникнут ненужные сложности и проблемы. А сейчас они мне были совершенно ни к чему. Я могла бы позвонить Эдуарду… Нет, пока еще рано. Слишком рано. Сначала я должна поговорить с Уильямом Рейнсфердом. Теперь у меня был его адрес, так что я легко отыщу его. А вот разговор с ним может сложиться по всякому.
И наконец, оставалась Зоя. Как она отнесется к необходимости прервать свои каникулы на Лонг Айленде, где так чудесно проводит время? И к тому, что она не попадет в Нахант, к дедушке и бабушке? Поначалу это меня здорово беспокоило. Но потом я решила, что она не станет возражать. Она еще никогда не бывала в Италии. И я могла посвятить ее в свою тайну. Я могла рассказать ей всю правду, сказать о том, что мы летим на встречу с сыном Сары Старжински.
Так, теперь мои родители. Что я им скажу? С чего начать? Они тоже ждали, что после Лонг Айленда я приеду к ним в Нахант. Ради всего святого, что же мне сказать им?
– Ну да, – насмешливо протянула Чарла после того, как я объяснила ей свои намерения, – ну да, конечно, ты помчишься в Тоскану вместе с Зоей, найдешь этого малого, и все это ради того, чтобы сказать «извини» шестьдесят лет спустя?
Ирония в ее голосе покоробила меня.
– Ну а почему бы нет, черт возьми? – вспылила я.
Она вздохнула. Мы сидели в большой комнате ее дома, которую она использовала в качестве кабинета. Ее муж должен был вернуться из командировки сегодня вечером. В кухне остывал ужин, мы приготовили его вместе. Чарла обожала яркие цвета, равно как и Зоя. Здесь, в этой комнате, царило невероятное смешение бледно зеленого, ярко красного и перламутрово оранжевого цветов. Когда я впервые вошла сюда, у меня разболелась голова, но со временем я привыкла и даже решила однажды, что комната выглядит чрезвычайно… экзотично, пожалуй. Что касается меня, то я всегда предпочитала нейтральные, мягкие тона, например коричневый, бежевый, белый или серый, которых придерживалась даже в одежде. Чарла же и Зоя предпочитали перебор ярких тонов, но, надо признать, выглядели они при этом просто великолепно. Я всегда завидовала их смелости и даже дерзости.
– Перестань вести себя как умудренная опытом старшая сестра. Не забывай о своей беременности. Не думаю, что в данный момент тебе так уж необходимо отправляться в путешествие.
Мне нечего было сказать в свое оправдание. Чарла была права. Она поднялась на ноги и поставила старую запись Кэрли Саймона. «Ты такая тщеславная», – затянул он, и Мик Джаггер вторил ему бэк вокалом.
Потом она обернулась и смерила меня недовольным взглядом.
– Тебе действительно необходимо сию же минуту отправляться на поиски этого человека? Я имею в виду, неужели это не может подождать?
И снова она была права.
Я подняла на нее глаза.
– Чарла, все не так просто. Да, я не могу ждать. И не могу объяснить, почему. Это слишком важно. В данный момент это для меня самое важное дело в жизни. Если не считать ребенка.
Она в очередной раз вздохнула.
– Эта песенка Кэрли Саймона напоминает мне о твоем супруге. «Ты такая тщеславная, и я думаю, что эта песня как раз о тебе…»
Я позволила себе иронически рассмеяться.
– А что ты скажешь матери с отцом? – поинтересовалась моя сестрица. – О том, почему не приедешь в Нахант? И о ребенке?
– Еще не знаю.
– Так подумай об этом. Самое время. И подумай хорошенько.
– Уже подумала. Хорошенько.
Она встала у меня за спиной и принялась массировать мне плечи.
– Означает ли это, что ты уже все решила и устроила?
– Угу.
– Однако. Ты не теряешь времени даром.
Она умело разминала мне плечи, руки ее были мягкими и твердыми одновременно, и меня потянуло в сон. Я обвела взглядом живописную, разноцветную комнату Чарлы, письменный стол, заваленный книгами и папками, терракотовые занавески, которые теребил легкий ветерок. В отсутствие детей Чарлы в доме царила тишина.
– Где хоть живет этот малый? – спросила она.
– У него есть имя. Уильям Рейнсферд. Он живет в Лукке.
– Где это?
– Это маленький городок на полпути между Флоренцией и Пизой.
– Чем он занимается?
– Я специально для этого побывала в Интернете, впрочем, его мачеха и так рассказала мне. Он эксперт по качеству продуктов. А его жена скульптор. У них двое детей.
– Сколько лет этому Уильяму Рейнсферду?
– Ты похожа на полицейского во время допроса. Он родился в пятьдесят девятом году.
– И ты намерена с милой улыбкой войти в его жизнь и перевернуть все вверх тормашками?
В притворном отчаянии я оттолкнула ее руки.
– Разумеется, нет! Я всего лишь хочу, чтобы он узнал нашу версию событий. Я просто хочу, чтобы он не сомневался в том, что никто из нас не забыл о том, что случилось.
Ответом мне была кривая усмешка.
– Полагаю, что он и сам помнит об этом. Его мать всю жизнь носила эту память в сердце… Может быть, ему как раз и не нужны лишние напоминания.
Внизу хлопнула дверь.
– Эй, есть кто нибудь дома? Прекрасная хозяйка и ее сестра из славного города Парижа?
Топот ног по лестнице.
Барри, мой зять. Лицо Чарлы просветлело. Она так любит его, подумала я и порадовалась за нее. После тяжелого, болезненного развода она наконец обрела счастье.
Глядя, как они целуются, я вспомнила Бертрана. Что будет теперь с моим собственным браком? Как будут развиваться события? Сможем ли мы найти общий язык? Впрочем, спускаясь вслед за Барри и Чарлой, я постаралась отогнать от себя эти мысли.
Позже, когда я уже лежала в постели, в памяти у меня всплыли слова, сказанные Чарлой об Уильяме Рейнсферде. «Может быть, ему как раз и не нужны лишние воспоминания». Я долго не могла заснуть и вертелась и так и этак. На следующее утро я сказала себе, что вскоре мне представится возможность убедиться, хочет или нет Уильям Рейнсферд говорить о своей матери и ее прошлом. В общем, я решила, что должна обязательно повидаться с ним. Я непременно должна поговорить с ним. Через два дня мы с Зоей улетали в Париж из аэропорта Кеннеди, а уже оттуда во Флоренцию.
Уильям Рейнсферд всегда проводит свой летний отпуск в Лукке, сообщила мне Мара, когда давала его адрес. И она же позвонила ему, чтобы предупредить о нашем приезде.
Уильям Рейнсферд ожидал звонка от Джулии Джермонд. И это все, что ему было известно.

* * *

Жара в Тоскане ничуть не походила на пекло Новой Англии. Здесь она была сухой и обжигающей, лишенной какой бы то ни было влажности. Когда я вышла из аэропорта «Перетола» во Флоренции в сопровождении Зои, жара была просто невыносимой. Мне показалось, что через мгновение она высушит меня до последней капли и от меня останется лишь кучка пепла на мягком асфальте. Впрочем, я все списывала на беременность, утешая себя тем, что обычно не чувствую себя настолько усталой и измученной. Нарушение суточного ритма организма, вызванное перелетом через несколько часовых поясов, тоже не способствовало ни физическому, ни душевному здоровью. Мне казалось, что солнечные лучи безжалостно впиваются в мое тело, стремясь ослепить и иссушить глаза и кожу, несмотря на соломенную шляпку, которую я предусмотрительно надела.
Я взяла напрокат автомобиль, скромный и ничем не примечательный «фиат», который в гордом одиночестве поджидал нас на раскаленной и пустой парковочной площадке. Кондиционер не справлялся со своими обязанностями. Выезжая задним ходом со стоянки, я внезапно подумала о том, как выдержу сорокаминутную поездку до Лукки. Я мечтала о темной прохладной комнате, о том, как засыпаю под мягкими, прохладными простынями. Впрочем, меня поддерживал энтузиазм Зои. Она не умолкала ни на минуту, показывая мне на небо, которое было здесь совершенно необычного цвета – ярко синее и безоблачное, восторгалась кипарисами, высаженными вдоль шоссе, маленькими рощицами оливковых деревьев, развалинами древних построек и жилых домов на вершинах дальних холмов.
– Эта местность называется Монтекатини, – со знанием дела заявила она, не выпуская из рук путеводитель, – она знаменита своими минеральными источниками и винами.
Мы ехали дальше, и Зоя принялась читать вслух информацию для туристов о Лукке. Оказывается, это был один из немногих тосканских городков, которые сохранили в неприкосновенности – относительной, разумеется – опоясывающие их средневековые крепостные стены. Центр города представлял собой образчик старинной архитектуры, где практически запрещено было автомобильное движение. В городе масса достопримечательностей, увлеченно продолжала Зоя, это и собор, и церковь Святого Михаила, и башня Джаниньи, бывшего сеньора Тосканы, и музей Пуччини, и палаццо Дворец Манси… Я улыбнулась дочери, приятно удивленная ее хорошим настроением. Она в ответ одарила меня лукавым взглядом.
– Полагаю, на осмотр достопримечательностей у нас останется немного времени… – заметила она. – Мы ведь здесь по делам, не так ли, мам?
– Ты совершенно права, – согласилась я.
Зоя уже успела отыскать адрес, по которому значился Уильям Рейнсферд, на своей туристической карте Лукки. Он жил недалеко от виа Филланьо, главной артерии города, длинной пешеходной улицы, на которой располагался и небольшой пансион «Каса Джованна», в котором я заказала нам комнаты.
Когда мы приблизились к Лукке и окружавшей ее путанице кольцевых автодорог, я обнаружила, что мне придется полностью сосредоточиться на методах крайне оригинального вождения, которого придерживались местные водители. Они выруливали на встречную полосу, тормозили или поворачивали в любую сторону, не давая себе труда подать какой либо предупреждающий сигнал. Они намного хуже парижан, решила я, снова испытывая усталость и раздражение. Помимо всех прочих удовольствий, внизу живота у меня появилась странная тяжесть, которая мне решительно не нравилась, поскольку она очень походила на начинающиеся месячные. Неужели я съела что то такое в самолете, отчего мой желудок взбунтовался? Или это симптомы чего то похуже? Меня охватили дурные предчувствия.
Чарла была права. Было полным безумием приезжать сюда в моем состоянии, когда срок беременности не составил еще и трех месяцев. Это могло подождать. Уильям Рейнсферд спокойно мог бы подождать моего визита еще полгода или около того.
Но тут взгляд мой упал на лицо Зои. Оно было прекрасным, оживленным и радостным. Моя дочь буквально светилась от счастья. Она ведь еще ничего не знала о том, что мы с Бертраном будем жить раздельно. Она пребывала в собственном мире, не подозревая о наших планах. Наверняка она никогда не сможет забыть это лето.
И, загоняя «фиат» на свободное место на парковке у городской стены, я поклялась себе, что постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы Зоя получила настоящее удовольствие от пребывания в Италии.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 07 окт 2011, 02:47 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Я сказала Зое, что моим ногам требуется некоторая передышка. И пока она болтала в коридоре с дружелюбной и гостеприимной Джованной, пышущей здоровьем, полной дамой, обладающей, к тому же, еще и страстным голосом, я приняла холодный душ и прилегла на кровать. Боль в нижней части живота понемногу уходила.
Наши комнаты, расположенные по соседству в старинном, высоком здании, оказались маленькими, но очень уютными и комфортабельными. А я все никак не могла забыть разговор с матерью, когда я позвонила ей от Чарлы, чтобы сказать, что не приеду в Нахант и что мы с Зоей летим в Европу. По тому, как она растерянно умолкла, а потом осторожно откашлялась, я заключила, что мать встревожена и обеспокоена. Наконец нейтральным тоном она поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Я бодро заверила ее, что лучше и быть не может, что мне представилась возможность побывать вместе с Зоей во Флоренции и что я прилечу в Штаты попозже, чтобы повидаться с нею и папой.
– Но ты же только что прилетела! И зачем улетать снова, после того как ты пробыла у Чарлы лишь пару дней? – запротестовала мать. – И к чему прерывать Зоины каникулы здесь? Я решительно ничего не понимаю. Ты говорила, что соскучилась по Штатам. А теперь такая спешка…
Я чувствовала себя виноватой. Но как я могла изложить им с отцом всю эту невероятную историю по телефону? Когда нибудь я это сделаю, утешала я себя. Только не сегодня. И чувство вины не желало отпускать меня, пока я лежала на розовом покрывале, от которого исходил слабый запах лаванды. Я даже не успела рассказать матери о своей беременности. И Зое я еще ничего не говорила об этом. Мне очень хотелось посвятить ее в эту тайну, как, впрочем, и отца. Но что то удерживало меня от такого шага. Какие то непонятные и, скорее всего, глупые предрассудки, какое то дурное предчувствие, какого я никогда не испытывала раньше. Похоже, в последние месяцы моя жизнь медленно, но неотвратимо менялась. Интересно, в какую сторону?
Было ли это связано с Сарой, с рю де Сантонь? Или это были пресловутые симптомы подступающей старости? Я не знала, что и думать. Зато я твердо знала, что чувствовала себя так, словно густой, приятный, спокойный, безопасный туман, в котором я пребывала, постепенно рассеивается. Чувства мои проснулись после долгой спячки и обострились. Туман рассеялся. С ним ушло и кажущееся умиротворение. Остались только факты. Я должна найти этого человека. Сказать ему, что ни семейство Тезаков, ни Дюфэры никогда не забывали о его матери.
Мне не терпелось увидеться с ним. Он находился совсем рядом, здесь, в этом самом городе, может быть, даже прогуливался сейчас по шумной и оживленной виа Филланьо. Как то так получилось, что, лежа в постели и вслушиваясь в доносящиеся до меня с улицы звуки – испуганный рев мотороллеров или отчаянные звонки велосипедов – я чувствовала, что стала ближе к Саре, ближе, чем раньше, потому что в самом скором времени я должна была встретиться с ее сыном, ее плотью и кровью. Девочка с желтой звездой на груди стала мне близка как никогда.
Протяни руку, подними трубку телефона и позвони ему. Легко и просто. Тем не менее я не могла этого сделать. Я посмотрела на старомодный черный телефон, чувствуя себя совершенно беспомощной, и вздохнула от отчаяния и раздражения. Снова откинувшись на подушки, я ощутила всю глупость своего поведения и даже немного устыдилась его. Я поняла, что разговор с сыном Сары превратился для меня в настолько навязчивую идею, что я даже осталась равнодушной к очарованию и красоте Лукки. Подобно лунатику, я безропотно следовала за Зоей, которая с такой легкостью разобралась в хитросплетении старых, извилистых улочек, как будто жила здесь всю жизнь. Я не смотрела по сторонам и ничего не видела. Окружающий мир потерял для меня всю свою привлекательность, и мысли мои занимал только предстоящий разговор с Уильямом Рейнсфердом. А теперь я даже не могу заставить себя позвонить ему.
В комнату вошла Зоя и присела ко мне на краешек кровати.
– С тобой все в порядке? – поинтересовалась она.
– Отдых пошел мне на пользу, – ответила я.
Она внимательно всматривалась в мое лицо большими карими глазами.
– Думаю, тебе надо отдохнуть еще немножко, мама.
Я нахмурилась.
– Неужели я выгляжу настолько усталой?
Она кивнула.
– Отдыхай и ни о чем не думай, мама. Джованна покормила меня. Так что не беспокойся обо мне. Все под контролем.
Я не могла не улыбнуться ей, она была такая милая и серьезная, моя маленькая девочка. Подойдя к двери, она обернулась.
– Мама…
– Да, родная?
– А папа знает, что мы здесь?
Я не сказала Бертрану о том, что беру с собой Зою в Италию. Несомненно, он придет в ярость, когда узнает об этом.
– Нет, он не знает, родная.
Она нерешительно потрогала дверную ручку.
– Вы с папой поссорились?
Невозможно солгать, глядя в эти чистые, серьезные глаза.
– Да, милая, мы поссорились. Папе не нравится то, что я занимаюсь поисками Сары и пытаюсь узнать о ней как можно больше. Он не обрадуется, когда узнает о том, что мы здесь.
– Но Grand pere знает.
Я резко села на постели, встревоженная и изумленная.
– Ты все рассказала дедушке?
Зоя кивнула.
– Да. Знаешь, мне кажется, Сара ему совсем не безразлична. Я позвонила ему с Лонг Айленда и рассказала о том, что мы с тобой собираемся поехать к ее сыну. Я знаю, позже ты сама позвонила бы ему и все объяснила, но я так разволновалась и обрадовалась, что не смогла удержаться.
– И что он тебе сказал? – спросила я, удивленная откровенностью и прямотой дочери.
– Он сказал, что мы хорошо сделаем, если приедем сюда. И он собирался сказать об этом папе, даже если тот закатит истерику. Он сказал, что ты замечательная женщина.
– Эдуард так сказал?
– Да.
Я покачала головой, не веря собственным ушам. Я была тронута и озадачена одновременно.
– Grand pere добавил кое что еще. Он сказал, что ты должна беречь себя. Он попросил меня проследить за тем, чтобы ты не переутомилась.
Итак, Эдуард знал. Он знал, что я беременна. Он разговаривал с Бертраном. Почти наверняка у отца с сыном состоялся долгий разговор. И теперь Бертран узнал обо всем, что случилось в квартире на рю де Сантонь летом тысяча девятьсот сорок второго года.
Голос Зои заставил меня отвлечься от мыслей об Эдуарде и вернул к действительности.
– Почему бы нам просто не позвонить Уильяму, мама? И договориться о встрече?
Я снова села на кровати.
– Ты права, хорошая моя.
Я взяла лист бумаги, на котором почерком Мары был написан телефон Уильяма, и набрала его на старомодном телефонном аппарате. Сердце гулко билось у меня в груди. Этого не может быть, подумала. Я звоню сыну Сары!
Я услышала несколько гудков, а потом шелест автоответчика. Женский голос что то быстро проговорил по итальянски. Я повесила трубку, чувствуя себя совершенно по дурацки.
– Да, не самый умный поступок, – прокомментировала мои действия Зоя. – Никогда не вешай трубку, разговаривая с автоответчиком. Ты сама повторяла мне это тысячу раз.
Я снова набрала номер, улыбаясь тому, что она так по взрослому высказала мне свое недовольство. На этот раз я дождалась зуммера. Стоило мне заговорить, как слова полились свободно и гладко, как если бы я отрепетировала свою речь заранее.
– Добрый день, это Джулия Джермонд. Я звоню вам по просьбе миссис Мары Рейнсферд. Мы с дочерью приехали в Лукку и остановились в пансионате «Каса Джованна» на улице виа Филланьо. Мы пробудем здесь еще пару дней. Надеюсь, мы с вами скоро увидимся. Спасибо и до свидания.
Я положила трубку на рычажок, обратно в ее черную колыбель, испытывая одновременно и облегчение, и разочарование.
– Отлично, – высказалась Зоя. – А теперь можешь отдыхать дальше. Увидимся позже.
Она запечатлела у меня на лбу поцелуй и вышла из комнаты.

* * *

Мы поужинали в небольшом забавном ресторанчике позади пансионата, рядом с anfiteatro – большой ареной в окружении старинных построек, на которой много веков назад разыгрывались средневековые игрища. Я чувствовала себя свежей, отдохнувшей и от души наслаждалась живописной суетой туристов, местных жителей, уличных торговцев, детей и голубей. Я обнаружила, что итальянцы обожают детей. Официанты и владельцы магазинов и лавочек величали Зою «принцессой», одаривали ее улыбками, гладили по голове, щелкали по носу. Поначалу я нервничала, но Зоя принимала подобные знаки внимания как должное, смело упражняясь и совершенствуя свой рудиментарный итальянский: «Sono Francese е Americana, mi chiama Zoe». Дневная жара спала, и ей на смену пришла прохлада. Однако я подозревала, что в наших комнатках, вознесшихся высоко над улицей, по прежнему будет очень душно. Итальянцы, подобно французам, недолюбливали кондиционеры. А я, напротив, сегодня ночью не возражала бы против холодного воздуха из такого исключительно полезного агрегата.
Мы вернулись в пансионат «Каса Джованна», едва передвигая ноги: разница в часовых поясах окончательно нас доконала. Но к нашей двери была приколота записка: «Per favore telefonare William Rainsferd».
Я стояла и смотрела на нее как громом пораженная. Зоя восторженно присвистнула.
– Сейчас? – пробормотала я.
– Вообще то, еще только без четверти девять, – заметила моя дочь.
– Отлично, – ответила я, дрожащей рукой отворяя дверь. Черная пластмасса телефонной трубки прилипла к моему уху, и я принялась набирать его номер уже третий раз за день. Снова автоответчик, беззвучно прошептала я Зое. Говори, столь же беззвучно ответила она. Прозвучал сигнал зуммера, я, запинаясь, назвала свое имя, подождала несколько секунд и уже собралась повесить трубку, когда мужской голос произнес:
– Алло?
Американский акцент. Это он.
– Привет, – заторопилась я. – Это Джулия Джермонд.
– Привет, – откликнулся он. – Я как раз ужинаю.
– О, простите меня…
– Никаких проблем. Хотите, встретимся с вами завтра перед обедом?
– Конечно, – отозвалась я.
– На крепостной стене есть недурное кафе, как раз за дворцом Палаццо Манси. Мы с вами можем встретиться там в полдень?
– Отлично, – согласилась я. – Э э э… Как мы узнаем друг друга?
Он рассмеялся.
– Не беспокойтесь. Лукка – небольшой городок. Я сам вас найду.
Воцарилось молчание.
– До свидания, – сказал он наконец и повесил трубку.

* * *

На следующее утро боль внизу живота вернулась. Она была не особенно сильной, зато постоянной, и это меня очень беспокоило. Я решила не обращать на нее внимания. Если после обеда мы еще задержимся здесь, я попрошу Джованну вызвать мне врача. Пока мы шагали к кафе, я раздумывала над тем, как выстроить разговор. До сих пор я не давала себе труда поразмыслить над этим и теперь поняла, что давно следовало бы прикинуть варианты возможного развития событий. Я собиралась пробудить в нем печальные, горестные и болезненные воспоминания. Может быть, он вообще не захочет говорить о своей матери. Может быть, он постарался забыть об этом. В конце концов, у него здесь была своя жизнь, вдали от Роксбери и еще дальше от рю де Сантонь. Мирная, буколическая жизнь. А я намеревалась вернуть из небытия его прошлое. И мертвых.
Мы с Зоей, к своему удивлению, обнаружили, что по толстым средневековым стенам, опоясывавшим маленький городок, можно вполне безопасно ходить. Стены были высокими и широкими, и по гребню тянулась пешеходная дорожка, обсаженная каштанами. Мы смешались с суетливой толпой бегунов, пешеходов, велосипедистов, скейтбордистов, матерей с детьми, громко переговаривающихся стариков, подростков на мопедах и туристов.
Кафе располагалось немного дальше, в тени густых деревьев. Когда я в сопровождении Зои приблизилась к нему вплотную, меня охватила какая то небывалая, воздушная легкость. Терраса была пуста, если не считать супружеской четы средних лет, угощавшейся мороженым, и нескольких немецких туристов, увлеченно разглядывавших карту. Я надвинула шляпу на глаза, разгладила смятую юбку.
Когда он окликнул меня по имени, я сосредоточенно изучала меню вместе с Зоей.
– Джулия Джермонд.
Я подняла голову и увидела высокого плотного мужчину лет сорока пяти. Он опустился на стул напротив.
– Привет, – поздоровалась Зоя.
А я вдруг поняла, что не могу выдавить ни слова. Я могла только молча смотреть на него. У него были густые русые волосы, в которых серебрилась седина. Линия волос уже начала подниматься надо лбом. Квадратная челюсть. Красивый нос с горбинкой.
– Привет, – обратился он к Зое. – Закажи себе тирамису. Тебе понравится.
Уильям приподнял темные очки и сдвинул их на лоб. У него были глаза матери. Бирюзовые и слегка раскосые. Он улыбнулся.
– Итак, вы журналистка, если не ошибаюсь? И живете в Париже? Я искал информацию о вас в Интернете.
Я откашлялась и нервно затеребила свои наручные часы.
– Знаете, я поступила аналогичным образом. Ваша последняя книга мне очень понравилась. Я имею в виду «Тосканские пиршества».
Уильям Рейнсферд вздохнул и похлопал себя по животу.
– Да, эта книга принесла мне лишних десять фунтов веса, от которых я уже никогда не избавлюсь.
Я с готовностью улыбнулась незамысловатой шутке. Мне нелегко было перейти от этой легкой, ни к чему не обязывающей болтовни к тому, что, как я прекрасно сознавала, ждало нас впереди. Зоя бросила на меня многозначительный взгляд.
– Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились прийти сюда и встретиться с нами… я вам очень благодарна…
Эти слова мне самой показались неубедительными и вымученными.
– Никаких проблем, – улыбнулся он, щелчком пальцев подзывая официанта.
Мы заказали тирамису, кока колу для Зои и капуччино для себя.
– Вы впервые в Лукке? – поинтересовался он.
Я кивнула. Вокруг нас суетился официант. Уильям Рейнсферд обменялся с ним пулеметными фразами на итальянском. Оба рассмеялись.
– Я часто бываю в этом кафе, – пояснил он. – Мне нравится здесь. Уютно и спокойно. Даже в такой жаркий день, как сегодня.
Зоя принялась за свое тирамису, и ее ложечка звонко постукивала о стенки стеклянной вазочки. В воздухе повисло неожиданное молчание.
– Итак, чем я могу помочь вам? – легко полюбопытствовал он. – Мара что то говорила о том, что вас интересует моя мать.
В душе я вознесла горячую благодарность Маре. Похоже, ее вмешательство не на шутку облегчало мне задачу.
– Я не знала, что ваша мама умерла, – сказала я. – Приношу свои извинения.
– Все нормально, – пожал он плечами, опуская кусочек сахара в кофе. – Это случилось давно. Тогда я был еще ребенком. Вы знали ее? По моему, вы выглядите для этого слишком молодо.
Я отрицательно покачала головой.
– Нет, я никогда не встречалась с вашей матерью. Просто случилось так, что я переезжаю в квартиру, в которой она жила во время войны. На рю де Сантонь, в Париже. И я знакома с людьми, которые были очень близки с ней. Вот почему я здесь. И именно поэтому я приехала сюда, чтобы встретиться с вами.
Он отставил чашечку и пытливо взглянул на меня. В его чистых и ясных глазах таилось спокойное, задумчивое выражение.
Под столом Зоя положила мне на колено вспотевшую, липкую ладошку. Я смотрела, как мимо промчались два велосипедиста. На нас снова обрушилась жара. Я глубоко вздохнула, словно собираясь с головой нырнуть в темную, холодную воду.
– Собственно, я даже не знаю, с чего начать, – запинаясь, выговорила я. – Я знаю, вам, наверное, очень трудно снова вспоминать об этом, но, боюсь, я должна это сделать. Мои родственники со стороны мужа, Тезаки, они встречались с вашей матерью на рю де Сантонь в сорок втором году.
Я рассчитывала, что фамилия «Тезак» пробудит в нем какие нибудь воспоминания, но он не пошевелился. Похоже, и название улицы, рю де Сантонь, ему тоже ни о чем не говорило.
– После всего случившегося, я имею в виду трагические события июля сорок второго года и гибель вашего дяди, я просто хотела сказать вам, что семья Тезаков никогда не забывала вашу мать. Особенно мой свекор. Он вспоминает ее каждый день.
Над столиком повисло тягостное молчание. Уильям Рейнсферд медленно прикрыл глаза.
– Простите меня, – быстро добавила я, – я знаю, что вам больно вспоминать и говорить об этом. Простите меня.
Когда он наконец заговорил, голос его прозвучал хрипло и едва слышно.
– Что вы имеете в виду под трагическими событиями?
– Ну как же… Облава, стадион «Вель д'Ив»… – неуверенно пробормотала я. – Еврейские семьи, которых согнали со всего Парижа в июле сорок второго…
– Продолжайте, – попросил он.
– И концентрационные лагеря… Людей отправляли из Дранси в Аушвиц…
Уильям Рейнсферд развел руками и покачал головой.
– Простите, но я не понимаю, какое отношение это имеет к моей матери.
Мы с Зоей обменялись недоумевающими взглядами.
Минуты медленно уплывали в вечность. Я готова была провалиться сквозь землю.
– Вы упомянули смерть моего дяди? – наконец обронил он.
– Да… Мишеля. Младший брат вашей матери. На рю де Сантонь.
Снова молчание.
– Мишель? – Похоже, он явно был озадачен. – У моей матери никогда не было брата по имени Мишель. И я никогда не слышал о рю де Сантонь. Знаете, мне почему то кажется, что мы говорим о разных людях.
– Но ведь вашу мать звали Сарой, правильно? – вконец сбитая с толку, спросила я.
Он кивнул.
– Да, правильно. Ее звали Сара Дюфэр.
– Вот именно, Сара Дюфэр. Это она, – с горячностью воскликнула я. – Или, точнее, Сара Старжински.
Я ожидала, что он хоть как то отреагирует на мои слова.
– Простите? – повторил он, удивленно приподнимая брови. – Сара… кто?
– Старжински. Это девичья фамилия вашей матери.
Уильям Рейнсферд смотрел на меня, выпятив подбородок.
– Девичья фамилия моей матер Дюфэр.
В голове у меня звенел тревожный колокольчик. Что то здесь было не так. Похоже, он ничего не знал.
У меня еще оставалось время уйти, просто уйти, а не разбивать жизнь этого человека на мелкие кусочки.
Я выдавила совершенно идиотскую, жизнерадостную улыбку, пробормотала что то о том, что произошла явная ошибка, и отодвинула свой стул на несколько дюймов от стола, ненавязчиво давая Зое понять, что с десертом пора заканчивать. Я еще раз извинилась, что отняла у него столько времени. Я встала со стула. Он последовал моему примеру.
– Я думаю, что вы имели в виду не ту Сару, – улыбаясь, заявил он. – Но это не имеет значения. Желаю вам хорошо отдохнуть здесь, в Лукке. Я был рад познакомиться с вами.
Прежде чем я успела вымолвить хоть слово в ответ, Зоя сунула руку в мою сумочку и протянула ему что то.
Уильям Рейнсферд опустил взгляд и посмотрел на фотографию маленькой девочки с желтой звездой на груди.
– Это ваша мать? – тоненьким голоском спросила Зоя.
Казалось, вокруг нас все замерло. С оживленной дорожки не доносилось ни звука. Даже птицы, похоже, перестали чирикать. Осталась только невыносимая жара. И молчание. И тишина.
– Господи… – произнес он.
И тяжело опустился на стул.

* * *

Фотография лежала между нами на столике. Уильям Рейнсферд все время переводил взгляд с нее на меня и обратно. Он несколько раз прочитал надпись на обороте, и с лица его не сходило изумленное выражение. Он явно не верил своим глазам.
– Этот ребенок очень похож на мою мать в детстве, – сказал он наконец. – Этого я не стану отрицать.
Мы с Зоей хранили молчание.
– Я не понимаю. Этого не может быть. Это невозможно.
Он нервно потер руки. Я заметила у него на пальце серебряное обручальное кольцо. Пальцы у него были длинные и тонкие.
– Звезда… – Он все еще качал головой. – Звезда у нее на груди…
Могло ли быть так, что этот мужчина ничего не знает о прошлом своей матери? О ее религии? Могло ли быть так, что Сара вообще ни о чем не рассказывала Рейнсфердам?
Глядя в его растерянное лицо, видя его волнение и смятение, я поняла, что знаю ответ. Сара ничего не сказала им. Она ничего не рассказала им о своем детстве, о своем происхождении, о своем вероисповедании. Она полностью порвала с кошмарным прошлым.
Мне вдруг остро захотелось уйти отсюда. Оказаться как можно дальше от этого города, от этой страны, от непонимания этого мужчины. Неужели я оказалась настолько слепа? Неужели я не могла предугадать, чем все это кончится? Ведь не один раз мне приходило в голову, что Сара могла сохранить свое прошлое в тайне. Уж слишком много ей пришлось пережить, слишком много горя и страданий вынести. Вот почему она перестала писать Дюфэрам. Вот почему ни слова не сказала сыну о том, кто она такая на самом деле. В Америке она хотела начать новую жизнь.
А я, ничтоже сумняшеся, явилась сюда, чтобы открыть этому человеку страшную правду, поневоле став вестницей несчастья и горя.
Уильям Рейнсферд подтолкнул фотографию ко мне, и губы его превратились в тонкую линию.
– Для чего вы приехали сюда? – прошептал он.
В горле у меня пересохло.
– Вы приехали сюда, чтобы сказать, что моя мать была не тем человеком, которого я знал? Что она оказалась замешана в какую то трагедию? Вы для этого сюда приехали?
Я почувствовала, как у меня задрожали ноги. Не так я себе все это представляла, совсем не так. Я ожидала увидеть боль, печаль, тоску. Но я не ожидала столкнуться с его гневом.
– Я думала, вы знаете, – промямлила я. – Я приехала сюда потому, что моя семья помнит о том, что ей пришлось пережить тогда, в сорок втором году. Вот почему я здесь.
Он снова покачал головой, дрожащей рукой провел по волосам. Его темные очки с дребезжанием свалились на столик.
– Нет, – выдохнул он. – Нет. Нет, нет. Это безумие. Моя мать была француженкой. Ее фамилия Дюфэр. Она родилась в Орлеане. Она потеряла родителей во время войны. У нее не было братьев. И у нее не осталось семьи. Она никогда не жила в Париже, на этой вашей рю де Сантонь. Эта маленькая еврейская девочка – это не она, это не может быть она. Вы все это выдумали.
– Пожалуйста, – жалобно взмолилась я, – позвольте мне объяснить. Позвольте рассказать вам все с самого начала…
Он выставил перед собой ладони, словно собираясь оттолкнуть меня.
– Я ничего не хочу знать. Оставьте свои истории при себе.
Я почувствовала знакомую тупую боль внизу живота, как будто кто то когтями рвал меня изнутри на части.
– Пожалуйста, – прошептала я. – Пожалуйста, выслушайте меня.
Уильям Рейнсферд вскочил на ноги с ловкостью и быстротой, неожиданной для такого крупного, полного мужчины. Он взглянул на меня сверху вниз, и лицо его потемнело от гнева.
– Я буду с вами предельно откровенен. Я больше никогда не хочу вас видеть. Я больше ничего не хочу слышать. Пожалуйста, больше никогда не звоните мне.
С этими словами он развернулся и ушел.
Мы с Зоей молча смотрели ему вслед. Столько хлопот, усилий, и все напрасно. Тяжелый перелет, поездка на автомобиле, все мои старания… Ради чего? Я оказалась в тупике. Но я все равно не могла поверить, что история Сары заканчивается здесь, заканчивается так быстро и бесславно. Этого просто не могло быть.
Мы еще долго сидели за столиком и молчали. Потом меня охватил озноб, несмотря на жару. Я подозвала официанта и оплатила счет. Зоя не проронила ни слова. Кажется, она тоже была ошеломлена и растеряна.
Я с трудом поднялась на ноги. Мне казалось, что я бреду сквозь вязкую пелену, каждое движение стоило мне величайших усилий. Итак, что дальше? Куда ехать теперь? Обратно в Париж? Или к Чарле в гости?
Я двинулась прочь, едва переставляя ноги. Казалось, они налиты свинцом, так тяжело давался мне каждый шаг. Позади меня раздался голос Зои, кажется, она окликнула меня, но мне не хотелось оборачиваться. Сейчас мне хотелось только одного – как можно быстрее вернуться в пансионат. Подумать. Потом собрать вещи. Позвонить сестре. Позвонить Эдуарду. И Гаспару.
Я снова услышала голос Зои, он прозвучал громко и встревоженно. Что ей нужно? Почему она плачет? Я заметила, что прохожие смотрят на меня. Я резко развернулась, раздосадованная, намереваясь крикнуть дочери, чтобы она поторапливалась.
Она подскочила ко мне, схватила за руку. Лицо ее покрылось смертельной бледностью.
– Мама… – прошептала она неестественно высоким голосом.
– Что? Что такое? – резко бросила я.
Она показала на мои ноги. А потом заскулила, как щенок.
Я опустила глаза. Моя белая юбка пропиталась кровью. Я перевела взгляд на свой стул, на котором отпечаталось ярко алое полукружие. По ногам у меня стекали капли крови.
– Тебе не больно, мама? – задыхаясь, прошептала Зоя.
Я схватилась за живот.
– Ребенок… – охваченная ужасом, пробормотала я.
Зоя, не веря своим ушам, смотрела на меня.
– Ребенок? – вскрикнула она, вцепившись в мою руку. – Мама, какой ребенок? О чем ты говоришь?
Ее запрокинутое лицо вдруг стало расплываться у меня перед глазами. Ноги у меня подкосились. И я ничком рухнула на горячую пыльную дорожку.
А потом на меня навалилась тишина. Небо над головой опрокинулось и померкло.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 10 окт 2011, 05:09 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Я открыла глаза и в нескольких дюймах от себя увидела лицо Зои. Вокруг ощущался безошибочный запах больницы. Маленькая комнатка с зелеными стенами. В руку мне воткнута игла капельницы. Женщина в белой блузке, пишущая что то на карточке.
– Мама… – прошептала Зоя, беря меня за руку. – Мама, все в порядке. Не волнуйся.
Молодая женщина подошла к моей кровати, остановилась и погладила Зою по голове.
– С вами все будет в порядке, Signora , – сказала она на удивительно приличном английском. – Вы потеряли много крови, но уже все позади.
Голос мой походил на хриплое воронье карканье.
– А ребенок?
– Ребенок в порядке. Мы сделали вам ультразвуковое исследование. Возникли некоторые проблемы с плацентой. Теперь вам нужно отдохнуть. Лежать, лежать и еще раз лежать. Вставать с постели вам противопоказано.
И она вышла из комнаты, тихонько притворив за собой дверь.
– Ты до смерти меня напугала, – заявила Зоя. – Я чуть не обделалась. Сегодня мне можно говорить «обделалась». Не думаю, что ты будешь меня ругать.
Я протянула к ней руки и изо всех сил прижала к себе, несмотря на торчащую из руки иглу капельницы.
– Мама, почему ты мне ничего не сказала о ребенке?
– Я собиралась, родная, собиралась рассказать тебе все.
Она подняла на меня глаза.
– Это из за ребенка у вас с папой возникли разногласия?
– Да.
– Ты хочешь ребенка, а папа нет, правильно?
– Что то в этом роде.
Она нежно погладила меня по руке.
– К нам едет папа.
– О Господи… – только и смогла сказать я.
Бертран будет здесь. Бертрану придется расхлебывать кашу, которую заварила я.
– Я позвонила ему, – сообщила Зоя. – Он будет здесь через пару часов.
Глаза у меня наполнились слезами, и я тихонько заплакала.
– Мама, перестань сейчас же, не надо, – взмолилась Зоя, судорожно вытирая ладошками мое лицо. – Все в порядке, теперь все в порядке.
Я слабо улыбнулась и кивнула головой, чтобы успокоить ее. Но мой мир опустел и рухнул. Перед глазами у меня стояло лицо уходящего Уильяма Рейнсферда. «Я больше никогда не хочу вас видеть. Я больше ничего не хочу слышать. Пожалуйста, больше никогда не звоните мне». Его ссутулившиеся плечи. Сжатые в ниточку губы.
Впереди меня ждали тоскливые и беспросветные дни, недели и месяцы. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой бесполезной, опустошенной, потерянной. Внутренний стержень моего «я» надломился. И что же осталось? Ребенок, который не нужен моему бывшему мужу (а он скоро станет таковым, я не сомневалась) и которого мне предстоит растить одной. Дочь, которая очень скоро станет девушкой, а та чудесная маленькая девочка, какой она была сейчас, исчезнет безвозвратно. Скажите на милость, чего еще мне оставалось ждать от жизни?
Приехал Бертран, спокойный, деловой, уверенный, нежный и заботливый. Я полностью положилась на него, слушая, как он разговаривает с доктором, время от времени бросая на Зою одобрительные и подбадривающие взгляды. Он позаботился обо всем. Я должна буду оставаться в больнице, пока кровотечение не прекратится полностью. Потом я вернусь в Париж и постараюсь вести спокойный и размеренный образ жизни до наступления осени, как минимум, когда пойдет пятый месяц моей беременности. Бертран ни разу не упомянул Сару. Он не задал ни единого вопроса. Я погрузилась в умиротворенное молчание. Я не хотела говорить о Саре.
Я начала чувствовать себя пожилой маленькой леди, которую возят туда сюда, совсем как Mamé в пределах ее маленького мирка, дома престарелых, и приветствуют теми же дежурными улыбками и все той же зачерствелой доброжелательностью. Как легко позволить другому человеку управлять своей жизнью. Собственно, мне не за что было цепляться и сражаться. За исключением ребенка.
Ребенка, о котором ни разу не вспомнил Бертран.

* * *

Когда несколько недель спустя мы приземлились в Париже, мне показалось, что прошел целый год. Я все еще чувствовала себя усталой, и мне было очень грустно. Каждый день я вспоминала Уильяма Рейнсферда. Несколько раз я порывалась взять в руки телефонную трубку или ручку и лист бумаги, намереваясь поговорить с ним, написать, объяснить, сказать что то важное, сказать, что я прошу у него прощения… Но так и не осмелилась.
Дни шли за днями, и лето сменилось осенью. Я лежала в кровати и читала, писала статьи на портативном компьютере, разговаривала по телефону с Джошуа, Бамбером, Алессандрой, с моей семьей и друзьями. Я работала на дому, не покидая спальни. Поначалу мне казалось, что я не справлюсь, но потом все как то устроилось. Мои подруги Изабелла, Холли или Сюзанна по очереди навещали меня и готовили обеды. Раз в неделю одна из моих золовок в сопровождении Зои отправлялась в близлежащий гастроном за продуктами. Пухленькая, чувственная Сесиль пекла для меня crepe , сочившиеся маслом, а изысканная, угловатая Лаура готовила низкокалорийные салаты, которые получались у нее необыкновенно вкусными и питательными. Свекровь не баловала меня посещениями, зато присылала свою служанку, живую и ароматную мадам Леклер, которая столь энергично пылесосила квартиру, что я вздрагивала от страха. На неделю приезжали мои родители, остановившиеся в своей любимой маленькой гостинице на рю Деламбр. Мысль о том, что они скоро вновь станут дедушкой и бабушкой, приводила их в восторг.
Каждую пятницу в гости ко мне с букетом алых роз неизменно заглядывал Эдуард. Он усаживался в мягкое кресло рядом с кроватью и снова и снова просил меня описать ту встречу и разговор, который состоялся у меня с Уильямом в Лукке. При этом он качал головой и вздыхал. Снова и снова он повторял, что ему следовало предвидеть реакцию Уильяма. И как могло случиться, что ни он, ни я даже не подумали о том, что Уильям может ничего не знать и что Сара могла ни словом ни обмолвиться ему о своем прошлом?
– Может быть, нам все таки стоит позвонить ему? – с надеждой обращался он ко мне. – Может быть, мне самому позвонить ему и постараться все объяснить? – Но потом он смотрел на меня и бормотал: – Нет, конечно, я не могу так поступить. Это было бы верхом глупости с моей стороны.
Я поинтересовалась у врача, нельзя ли устроить что то вроде небольшой вечеринки, при условии, что я не буду вставать с дивана в гостиной. Доктор разрешила, но взяла с меня обещание, что я останусь в горизонтальном положении и не стану поднимать тяжести. И вот однажды вечером, в самом конце лета, приехали Гаспар и Николя Дюфэры, чтобы познакомиться с Эдуардом. На встрече присутствовала и Натали Дюфэр. А еще я пригласила Гийома. Вечер получился трогательным и незабываемым. Троих пожилых мужчин связывали воспоминания о светловолосой маленькой девочке с бирюзовыми глазами. Я смотрела, как они склонялись над старыми фотографиями Сары и письмами. Гаспар и Николя расспрашивали нас об Уильяме, а Натали молча слушала, помогая Зое готовить напитки и закуски.
Николя, несколько более молодая версия Гаспара, с таким же круглым лицом и легкими, тонкими белыми волосами, рассказывал о своих отношениях с Сарой. Он вспоминал, как поддразнивал ее, не в силах выносить ее молчание, которое причиняло ему физическую боль, и как радовался любой ее реакции, будь то просто пожатие плечами, оскорбление или пинок. Радовался, потому что пусть на мгновение, но она отказывалась от своей страшной тайны, от своего уединения. Он рассказал нам о том, как она первый раз искупалась в море, в Трувиле, в начале пятидесятых. Она с невероятным изумлением смотрела на океан, а потом вскинула руки, завизжала от восторга и на своих худеньких, костлявых, слабеньких ножках побежала к воде и окунулась в прохладные синие волны. А они с братом последовали за ней, оглашая воздух дикими воплями, очарованные зрелищем этой новой, незнакомой им Сары, которую они никогда не видели.
– Она была просто красавицей, – вспоминал Николя, – она была потрясающе красивой восемнадцатилетней девушкой, в которой кипела жизнь и внутренняя энергия, и в тот день я впервые ощутил, что в ней живет счастье и что для нее еще не все потеряно. Что в ней еще не умерла надежда.
А через два года, подумала я, она навсегда исчезла из жизни Дюфэров, забрав с собой в Америку свое тайное прошлое. А еще через двадцать лет она погибла. Интересно, какими они были для нее, эти двадцать лет жизни в Америке? Замужество, рождение сына. Была ли она счастлива в Роксбери? Я понимала, что только Уильям знал ответ на эти вопросы. Только Уильям мог рассказать нам об этом. Я встретилась взглядом с Эдуардом и готова была поклясться, что и он думает о том же.
Я услышала скрежет ключа в замке, и на пороге появился мой супруг, загорелый, красивый, пахнущий дорогим одеколоном «Habit Rouge», улыбающийся, здоровающийся со всеми за руку. И на память мне невольно пришли строки из песенки Кэрли Саймона, которые, как заявила Чарла, напоминают ей о Бертране: «Ты пришла на вечеринку так, как будто поднималась на яхту…»

* * *

Из за моей беременности Бертран решил отложить наш переезд в квартиру на рю де Сантонь. В странной новой жизни, к которой я до сих пор не привыкла, его физическое, дружеское присутствие и помощь ощущались на каждом шагу, но душой я его не чувствовала. Его не было со мной. Он мотался по стране больше обычного, возвращался домой поздно, уходил ни свет ни заря. Мы по прежнему делили с ним постель, но это уже не было супружеское ложе. Между нами выросла Берлинская стена.
Зоя же, напротив, спокойно отнеслась к происходящему. Она часто заводила речь о ребенке, о том, как много он для нее значит, и о том, что она ему очень рада. Когда родители гостили в Париже, она с удовольствием ходила с моей матерью по магазинам, и, попав в «Бонпуант», невероятно дорогой и эксклюзивный бутик детской одежды на Университетской улице, они просто обезумели от восторга.
Большинство окружающих меня людей реагировали точно так же, как моя дочь, мои родители и сестра, или как мои родственники со стороны мужа и Mamé: перспектива появления на свет ребенка их несказанно волновала и радовала. Даже Джошуа, чье презрительное отношение к детям и больничным листам по уходу за ними вошло в поговорку, и тот выказал некоторый интерес.
– Я и не подозревал, что в преклонном возрасте у людей тоже рождаются дети, – ехидно заметил он.
Никто и словом не обмолвился о том двусмысленном положении, в котором оказался наш брак. Такое впечатление, что никто ничего не замечал. Неужели все они втайне надеялись, что Бертран сменит гнев на милость после рождения ребенка? Что он примет малыша с распростертыми объятиями?
Я понимала, что мы с Бертраном замкнулись каждый в своей скорлупе, предпочитая молчание живому общению. Мы оба ждали момента, когда ребенок придет в этот мир. И тогда будет видно. Тогда каждому из нас придется сделать первый шаг. И каждый из нас должен будет принять одно единственное решение.
Однажды утром я почувствовала, как глубоко во мне зашевелился наш малыш. Он брыкался и толкал меня, я была совершенно уверена в этом, хотя некоторые мамаши ошибочно принимают за это образование газов. Мне страстно хотелось, чтобы мой ребенок наконец увидел свет и я могла взять его на руки. Мне ненавистно было это состояние летаргии и бесконечного ожидания. Я чувствовала себя в ловушке. Мне хотелось приблизить наступление зимы, начало следующего года, а с ним и рождение ребенка.
Я всей душой ненавидела затянувшееся лето, уходящую жару, растянувшиеся до бесконечности минуты, падавшие в вечность с неторопливостью пылинок, танцующих в лучах солнца. Я ненавидела слово, которым французы обозначали начало сентября, возобновление занятий в школе и новое начало после летних каникул: la rentree, то есть «возвращение», которое звучало повсюду – на радио, телевидении, на страницах газет и журналов. Я ненавидела людей, которые интересовались, как мы назовем ребенка. Амниоцетез, пункция плодного пузыря, позволила установить его пол, но я не желала, чтобы мне об этом говорили. Пока еще у малыша не было имени. Что отнюдь не означало, что я не была к этому готова.
Я вычеркивала каждый прошедший день в календаре. Сентябрь сменился октябрем. Живот у меня округлился. Мне разрешили вставать, и теперь я могла приходить в офис на работу, встречать Зою из школы, ходить в кино с Изабеллой и встречаться с Гийомом в «Селекте» за обедом.
Но хотя дни и обрели некоторый смысл и значение, пустота и боль во мне не проходили.
Уильям Рейнсферд. Его лицо. Его глаза. Выражение его лица, когда он смотрел на маленькую девочку с желтой звездой на груди. «Господи…» Его голос, когда он произнес это слово.
Интересно, как он живет сейчас? Неужели он просто стер из памяти нашу встречу, после того как, уходя, повернулся спиной ко мне и Зое? Неужели, переступив порог дома, он все забыл?
Или все было по другому? Быть может, жизнь его превратилась в ад, потому что он не мог забыть моих слов, потому что они изменили все его существование? Мать превратилась для него в незнакомку. Оказывается, у нее было прошлое, о котором он даже не подозревал.
Думала я и о том, сказал ли он что нибудь жене и детям. Рассказывал ли он им о беременной американке, которая вдруг появилась в Лукке в сопровождении дочери, показала ему фотографию и заявила, что его мать была еврейкой, что во время войны она попала в облаву? Рассказал ли он им что нибудь о том, что ей пришлось пережить, о том, как она страдала, как потеряла младшего брата и родителей, о которых они никогда не слышали?
Может быть, он занялся поисками информации о «Вель д'Ив», читал статьи и книги о том, что произошло в июле сорок второго года в самом сердце Парижа.
Может быть, ночами он лежал без сна в своей постели и думал о матери, о ее прошлом, о том, что было правдой, а что осталось тайной – недосказанной, погруженной во тьму.

* * *

Ремонт в квартире на рю де Сантонь был почти закончен. Бертран устроил все так, чтобы мы с Зоей переехали туда сразу же после рождения ребенка, в феврале. Квартира выглядела совсем по другому, она стала красивой и элегантной. Сотрудники мужа постарались на славу. Она больше не несла на себе отпечаток личности и вкусов Mamé и, как мне представлялось, уже ничем даже отдаленно не походила на квартиру, в которой некогда жила Сара.
Но, бродя по пахнущим свежей краской пустым комнатам, заглянув на новенькую кухню и в свой личный кабинет, я все время спрашивала себя, а смогу ли жить здесь. Смогу ли я жить здесь, где умер младший братик Сары? Потайного шкафа больше не существовало, его убрали, объединяя две комнаты в одну, но почему то от этого для меня ничего не изменилось.
Это произошло здесь, на этом самом месте. Я ничего не могла поделать с собой, не могла прогнать воспоминания об этих кошмарных событиях. Я ничего не рассказывала дочери о разыгравшейся здесь трагедии. Но она чувствовала ее.
Однажды сырым ноябрьским утром я отправилась в свои новые апартаменты, чтобы решить вопрос с занавесками, обоями и ковровыми покрытиями. В этом хлопотном деле неоценимую помощь мне оказывала Изабелла, которая сопровождала меня в походах по магазинам и супермаркетам. К нескрываемому восторгу Зои я решила отказаться от неброских, приглушенных тонов, которым отдавала предпочтение в прошлом, и остановить свой выбор на ярких, смелых цветах. Бертран лишь небрежно отмахнулся, говоря:
– Вы с Зоей можете делать все, что хотите. В конце концов, это ваш дом.
Для своей спальни Зоя выбрала зеленовато желтый и бледно лиловый тона. В этом она настолько походила на Чарлу, что я не могла не улыбнуться.
На голых полированных половицах меня поджидала внушительная стопка каталогов. Я внимательно перелистывала их, когда зазвонил мой сотовый. Номер был мне знаком – звонили из дома престарелых, в котором жила Mamé. В последнее время она выглядела усталой, раздраженной, иногда бывала просто невыносимой. Было почти невозможно заставить ее улыбнуться, и даже Зое приходилось нелегко во время встреч с бабушкой. Мадам злилась на всех подряд. В последнее время визиты к ней превратились в тягостную обузу.
– Мадемуазель Жармон? Это Вероника, сиделка из дома престарелых. Боюсь, что у меня для вас не очень хорошие новости. Мадам Тезак чувствует себя плохо, у нее случился удар.
Я вздрогнула и выпрямилась. Мне стало страшно.
– Удар?
– Сейчас ей немного лучше, с нею доктор Роше, но все равно вам лучше приехать. Мы уже созвонились с вашим свекром. Но нам не удалось разыскать вашего супруга.
Я нажала кнопку отбоя, сама не своя от беспокойства и страха. В оконные стекла барабанил дождь. Куда подевался Бертран? Я набрала его номер и наткнулась на голосовую почту. В его конторе тоже никто не знал, где он находится, даже Антуан. Я сообщила ему, что нахожусь в квартире на рю де Сантонь, и попросила передать Бертрану, чтобы он позвонил мне как можно быстрее. Я сказала, что дело очень срочное и не терпит отлагательств.
– Mon Dieu , что нибудь с ребенком? – запинаясь, пробормотал он.
– Нет, Антуан, не с ребенком, а с бабушкой, – ответила я и повесила трубку.
Я выглянула на улицу. Снаружи хлестал настоящий ливень, на город опустился серый блестящий занавес. Я наверняка промокну до нитки. А это плохо, подумала я. Впрочем, плевать. Mamé. Замечательная, очаровательная Mamé. Моя Mamé. Нет, Mamé не могла вот так просто взять и оставить меня одну, сейчас она была мне очень нужна. Все случилось слишком быстро, я даже не успела подготовиться. Но разве можно когда нибудь подготовиться к ее смерти, подумала я. Я огляделась по сторонам, вспомнив о том, что именно здесь, в этой квартире, я впервые встретилась с ней. И снова на меня невыносимой тяжестью обрушились события, которые произошли здесь очень давно и совсем недавно. Наверное, они вернулись из прошлого и теперь преследуют меня.
Я решила позвонить Сесиль и Лауре, чтобы сообщить им о том, что случилось, а заодно и убедиться, что они собираются приехать в дом престарелых. Голос Лауры звучал сухо и по деловому, она разговаривала со мной из своей машины. Мы договорились, что встретимся у Mamé. Сесиль проявила больше эмоций, кажется, она не на шутку испугалась, в голосе ее звучали слезы.
– Ох, Джулия, я даже боюсь подумать, что Mamé… ты понимаешь… это слишком ужасно…
Я сообщила ей, что не могу дозвониться до Бертрана. Она удивилась.
– Но я только что разговаривала с ним, – заявила она.
– Ты говорила с ним по сотовому телефону?
– Нет, – нерешительно ответила она.
– Где он, у себя в конторе?
– Он должен заехать за мной с минуты на минуту. Мы поедем с ним в дом престарелых.
– Я не смогла дозвониться до него.
– Вот как? – осторожно заметила она. – Понятно.
И тут я поняла. Я почувствовала, как во мне поднимается гнев.
– Он был у Амели, правильно?
– У Амели? – тупо повторила она.
Я нетерпеливо притопнула ногой.
– Перестань, Сесиль. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.
– Кто то звонит в дверь, наверное, это Бертран, – переполошившись, испуганно пролепетала она.
И повесила трубку. Я стояла посреди пустой комнаты, сжимая в руках, как оружие, сотовый телефон. Потом подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Мне хотелось ударить Бертрана. Дело было даже не в его продолжающейся интрижке с Амели. Меня оскорбило то, что у его сестер был номер телефона этой женщины на случай крайней необходимости. А у меня его не было. Меня до глубины души оскорбило то, что несмотря на наш развалившийся брак он так и не нашел в себе мужества признаться мне, что по прежнему встречается с этой женщиной. Как всегда, обо всем я узнала последней. Обманутая жена из водевилей.
Я стояла так очень долго, слушая, как во мне ворочается и толкается малыш. И не знала, плакать мне или смеяться.
Неужели мне до сих пор небезразличен Бертран, и поэтому мне так больно? Или это во мне говорит лишь уязвленная гордость? Амели, ее парижский гламур и совершенство, ее квартира, выходящая на Трокадеро, вызывающе обставленная в стиле модерн, ее безупречно вышколенные дети – Bonjour, Madame, – и ее крепкие духи, запах которых въелся в одежду и волосы Бертрана. Если он любил ее, а не меня, то почему боялся сказать мне об этом? Неужели не решался сделать мне больно? Или он страшился реакции Зои? Чего он так испугался? Когда же он наконец поймет, что более всего меня угнетает не его неверность, а именно трусость?
Я прошла на кухню. Во рту у меня пересохло. Я включила воду и принялась пить прямо из под крана, упираясь своим уже внушительным животом в раковину. Снова выглянув наружу, я заметила, что дождь вроде бы начал стихать. Набросив на себя плащ, я схватила сумочку и направилась к двери.
И тут кто то постучал в нее тремя короткими, отрывистыми ударами.
Бертран, мрачно решила я. Скорее всего, Антуан или Сесиль посоветовали ему позвонить или приехать.
Я представила себе, как внизу, в машине, сидит и ждет Сесиль. Представила себе ее замешательство. Нервное, напряженное молчание, которое воцарится в салоне в ту самую секунду, как только я сяду в «ауди».
Ну ладно, я им покажу. Я им все скажу, выдам по первое число. Я не стану разыгрывать из себя тихую и покорную французскую супругу. Я заставлю Бертрана сказать мне правду.
Резким рывком я распахнула дверь.
Но мужчина, стоявший на пороге, оказался вовсе не Бертраном.
Я мгновенно узнала его высокий рост, разворот широких плеч. Пепельно седые светлые волосы потемнели от дождя и мокрыми прядями прилипли к голове.
Уильям Рейнсферд.
Ошеломленная, я сделала шаг назад.
– Я выбрал неудачный момент? – спросил он.
– Нет, – с трудом выдавила я.
Ради всего святого, что здесь происходит? Что ему нужно?
Мы молча смотрели друг на друга. С тех пор как я видела его в последний раз, в его лице что то изменилось. Он выглядел усталым, изможденным. Его что то мучило и угнетало. Он больше ничем не напоминал упитанного, загорелого сибарита.
– Мне нужно поговорить с вами, – заявил он. – Дело срочное. Прошу прощения, я не смог найти ваш номер телефона. Поэтому и приехал сюда. Вчера вечером вас здесь не было, поэтому я подумал, что лучше зайти еще раз, с утра.
– Как вы узнали этот адрес? – сбитая с толку, спросила я. – Он же нигде не зарегистрирован, мы сюда еще не переехали.
Из кармана плаща он вынул конверт.
– Адрес был указан вот здесь. Та же самая улица, которую вы упомянули в Лукке. Рю де Сантонь.
Я покачала головой.
– Все равно я ничего не понимаю.
Он протянул мне конверт, старый, с потрепанными и рваными уголками. На нем не было никакого адреса.
– Откройте его, – попросил он.
Я вынула из конверта тонкий, ветхий блокнот, выцветший рисунок и длинный латунный ключ, который с лязгом упал на пол. Он наклонился, поднял его и положил на ладонь, чтобы я видела.
– Что это? – устало поинтересовалась я.
– Когда вы уехали из Лукки, я был в шоке. Я все никак не мог забыть эту фотографию. Я все время думал о ней.
– Да, – протянула я, чувствуя, как в груди у меня учащенно забилось сердце.
– Я полетел в Роксбери, чтобы повидаться с отцом. Он очень болен, как вам, должно быть, известно. Он умирает от рака и больше не может разговаривать. Я позволил себе осмотреться, скажем так, и в его письменном столе нашел вот этот конверт. Он сохранил его, даже спустя столько лет. Мне он его никогда не показывал.
– Зачем вы приехали? – прошептала я.
В его глазах таилась боль, боль и страх.
– Потому что я хочу, чтобы вы рассказали мне о том, что произошло. О том, что случилось с моей матерью, когда она была маленькой. Я должен знать все. И вы – единственный человек, который может мне в этом помочь.
Я взглянула на ключ, который он держал в руке. Потом посмотрела на рисунок. На нем был неумело изображен маленький кудрявый мальчуган. Мне показалось, что он сидел в тесном шкафу, держа на коленях книгу, а рядом с ним лежал плюшевый медвежонок. На обороте выцветшими чернилами было написано: «Мишель. Рю де Сантонь, 26». Я перевернула несколько страниц в блокноте. Никаких дат и чисел. Короткие предложения на французском, написанные в форме стихотворения, неразборчивые и уже почти неразличимые. В глаза мне бросились отдельные слова: «концентрационный лагерь», «ключ», «не забуду никогда», «смерть».
– Вы читали это? – спросила я.
– Пытался. Я не очень силен во французском. Так что смог понять далеко не все.
В кармане у меня зазвонил телефон, и мы оба вздрогнули. Я нащупала трубку ставшими вдруг чужими пальцами. Это был Эдуард.
– Где вы, Джулия? – мягко спросил он. – Ей стало хуже. Она хочет вас видеть.
– Еду, – ответила я.
Уильям Рейнсферд поглядел на меня сверху вниз.
– Вам надо уходить?
– Да. Неотложное семейное дело. Бабушка моего мужа… У нее случился удар.
– Простите.
Он заколебался, потом положил мне руку на плечо.
– Когда я могу вновь увидеться с вами? Чтобы поговорить?
Я открыла входную дверь, повернулась, посмотрела на его руку у себя на плече. Было странно и трогательно видеть его на пороге этой квартиры, того самого места, которое принесло его матери столько боли и печали. И при этом понимать, что он еще ничего не знает, ничего не знает о том, что случилось здесь, случилось с его семьей, с его бабушкой и дедушкой, с его дядей.
– Вы едете со мной, – ответила я. – Я хочу, чтобы вы познакомились кое с кем.

* * *

Усталое, осунувшееся лицо Mamé. Кажется, она спала. Я заговорила с нею, но не была уверена, что она меня слышит. Потом я почувствовала, как ее пальцы сжали мою руку. Она не отпускала меня. Она знала, что я здесь.
Позади меня, вокруг кровати, столпилось семейство Тезаков. Бертран. Его мать Колетта. Эдуард. Лаура и Сесиль. А позади них, в коридоре, не решаясь войти, переминался с ноги на ногу Уильям Рейнсферд. Бертран, озадаченный, метнул на него непонимающий взгляд. Наверное, он подумал, что это мой новый кавалер. В другое время я бы только посмеялась. Эдуард тоже несколько раз взглянул на него. Его явно разбирало любопытство, он даже прищурился, что то припоминая, потом посмотрел на меня.
И только позже, когда мы выходили из дома престарелых, я взяла свекра под руку. Доктор Роше заверил нас, что состояние Mamé стабилизировалось. Но она все еще была очень слаба. Никто не мог с уверенностью сказать, чего следует ожидать. Мы должны быть готовы ко всему, заявил он. Мы должны были убедить друг друга в том, что это конец.
– Мне так жаль, Эдуард, – пробормотала я.
Он погладил меня по щеке.
– Моя мать любит вас, Джулия. Она очень любит вас.
Показался Бертран, выражение лица у него было угрюмым и печальным. Я взглянула на него, мимоходом вспомнив об Амели и размышляя над тем, а не сказать ли мне что нибудь обидное, что причинило бы ему нешуточную боль, но потом решила не унижать ни себя, ни его. В конце концов, у нас еще будет время поговорить об этом. А сейчас это не имело никакого значения. В данный момент я могла думать только о Mamé и о высоком человеке, поджидавшем меня в коридоре.
– Джулия, – обратился ко мне Эдуард, оглядываясь через плечо, – кто это?
– Сын Сары.
Ошеломленный, Эдуард несколько минут молча разглядывал незнакомца.
– Это вы ему позвонили?
– Нет. Совсем недавно он обнаружил кое какие бумаги, которые его отец втайне от него хранил все эти годы. И какие то записи Сары. Он здесь, потому что хочет услышать всю историю. Он приехал только сегодня.
– Мне бы хотелось поговорить с ним, – заявил Эдуард.
Я отправилась за Уильямом и сообщила ему, что с ним хочет поговорить мой свекор. Он покорно последовал за мной, и в его присутствии Бертран и Эдуард, Колетта и ее дочери выглядели карликами.
Эдуард Тезак поднял на него глаза. Его лицо было спокойным и собранным, но в глазах блестела предательская влага.
Он протянул руку. Уильям пожал ее. Момент был очень волнующий и напряженный. Все молчали.
– Сын Сары Старжински… – пробормотал Эдуард.
Я бросила быстрый взгляд на Колетту с Лаурой и Сесиль. Они во все глаза следили за происходящим, на их лицах было написано любопытство и вежливое недоумение. Они никак не могли взять в толк, что здесь происходит. Только Бертран понимал, в чем дело, только ему была известна вся история, хотя он не заговаривал об этом с того вечера, когда обнаружил в моей сумочке красную папку с надписью «Сара». Он избегал касаться этой темы даже после того, как пару месяцев назад столкнулся в нашей квартире с Дюфэрами.
Эдуард неторопливо откашлялся. Мужчины по прежнему пожимали друг другу руки. Он заговорил на английском языке. На весьма приличном английском, хотя и с сильным французским акцентом.
– Меня зовут Эдуард Тезак. Мы встретились с вами в трудную минуту. Моя мать умирает.
– Да, я знаю. Мне очень жаль, – откликнулся Уильям.
– Джулия подробно расскажет вам обо всем. Но ваша мать, Сара…
Эдуард умолк. Голос у него сорвался. Супруга и дочери с удивлением смотрели на него.
– Что здесь происходит? – озабоченно пробормотала Колетта. – Кто такая эта Сара?
– Речь идет о том, что случилось шестьдесят лет назад, – сказал Эдуард, изо всех сил стараясь, чтобы у него не дрожал голос.
Меня охватило неудержимое желание подойти к нему и обнять. Эдуард глубоко вздохнул, и лицо его понемногу обрело нормальный цвет. Он улыбнулся Уильяму робкой, застенчивой улыбкой, которой я никогда не видела у него раньше.
– Я никогда не забуду вашу мать. Никогда.
Лицо Эдуарда исказила гримаса боли, улыбка исчезла, и я заметила, как тяжело он дышит, с трудом преодолевая физическое недомогание и волнение. Совсем как в тот день, когда мы разговаривали в его машине.
Молчание становилось тяжелым, давящим, неловким, и женщины с недоумением поглядывали на нас.
– Я очень рад тому, что могу сказать это вам сегодня, по прошествии стольких лет.
Уильям Рейнсферд кивнул.
– Благодарю вас, сэр, – негромко ответил он. Я заметила, что и он побледнел. – Я слишком многого не знаю и приехал сюда затем, чтобы узнать все. Думаю, моей матери пришлось много выстрадать. И я должен знать почему.
– Мы сделали для нее все, что могли, – сказал Эдуард. – В этом я могу вас заверить. Остальное вам расскажет Джулия. Она все объяснит. От нее вы узнаете историю своей матери. Она расскажет о том, что сделал для вашей матери мой отец. До свидания.
Он отвернулся, превратившись внезапно в постаревшего, изнуренного, больного мужчину. Бертран, не отрываясь, смотрел на него, и во взгляде его было какое то отстраненное, болезненное любопытство. Наверняка ему еще не приходилось видеть отца таким растроганным. На мгновение мне стало интересно, что он при этом испытывает и отдает ли себе отчет в происходящем.
Эдуард зашагал прочь, за ним потянулись жена и дочери, на ходу забрасывая его вопросами. Последним шел его сын, молча, засунув руки в карманы. Интересно, расскажет ли Эдуард всю правду Колетте и своим дочерям? Скорее всего, решила я. И я легко могла представить себе их удивление и потрясение.

* * *

Мы с Уильямом Рейнсфердом остались одни в холле дома престарелых. Снаружи, на рю де Курсей, по прежнему шел дождь.
– Как насчет чашечки кофе? – предложил он.
У него, оказывается, была приятная, располагающая улыбка.
Мы зашагали под моросящим дождем к ближайшему кафе. Сели за столик, заказали два эспрессо. На какое то мгновение воцарилась тишина.
Потом он спросил:
– Вы очень близки с пожилой леди?
– Да, – ответила я. – Очень близка.
– Я вижу, вы ждете ребенка?
Я похлопала себя по большому животу.
– Должна родить в феврале.
Наконец он медленно произнес:
– Расскажите мне историю моей матери.
– Это будет нелегко, – честно предупредила я.
– Да, я понимаю. Но я должен ее услышать. Пожалуйста, Джулия.
Поначалу медленно, я начала свое повествование, негромко, приглушенным голосом, время от времени поднимая на него глаза. Пока я говорила, мысли мои устремились к Эдуарду, который сейчас уже, вероятно, сидел в своей элегантной, бледно розовой гостиной – в комнате на Университетской улице, рассказывая ту же самую историю жене, дочерям, сыну. Облава. Велодром «Вель д'Ив». Концентрационный лагерь. Побег. Маленькая девочка, вернувшаяся из небытия. Мертвый малыш в шкафу. Две семьи, связанные смертью и тайной. Две семьи, которые соединила печаль. Одна часть меня хотела, чтобы человек, сидевший сейчас передо мной, узнал всю правду. Другая – защитить его, уберечь от ужасной и страшной реальности. От горького образа маленькой девочки, на долю которой выпало нечеловеческое страдание. От ее боли и потери. От его боли и потери. Чем дольше я говорила, чем больше подробностей приводила, чем больше вопросов у него возникало, тем сильнее я чувствовала, что мои слова ранят его, как отравленные стрелы.
Закончив, я снова подняла на него глаза. Лицо Уильяма покрылось смертельной бледностью. Он вынул из конверта блокнот и молча протянул мне. Латунный ключ лежал между нами на столе.
Я взяла блокнот, глядя на него и не говоря ни слова. Его глаза умоляли меня продолжать.
Я осторожно раскрыла блокнот. Первое предложение я прочла про себя. А потом стала читать вслух, синхронно переводя с французского на родной язык. Получалось медленно; почерк – наклонный, торопливый, слабый – разобрать было нелегко.

Где ты, мой маленький Мишель? Мой прекрасный Мишель.
Где ты теперь?
Помнишь ли ты меня?
Мишель.
Меня, Сару, свою сестру.
Ту, которая так и не вернулась к тебе.
Ту, которая оставила тебя в запертом шкафу.
Ту, которая думала, что там ты будешь в безопасности.

Прошли годы, но я по прежнему храню этот ключ.
Ключ от нашего потайного убежища.
Видишь, я хранила его, день за днем прикасаясь к нему, вспоминая тебя.
После того дня, 16 июля 1942 года, я не расставалась с ним.
Никто не знает. Никто ничего не знает о ключе, никто не знает о тебе.
О том, что ты сидел в шкафу.
Никто не знает ни о маме, ни о папе.
Ни о концентрационном лагере.
О лете 1942 года.
О том, кто я такая на самом деле.

Мишель.
Не было ни одного дня, чтобы я не думала о тебе.
Не вспоминала нашу квартиру на рю де Сантонь.
Я ношу в себе твою гибель так, как могла бы носить ребенка.
И я буду носить ее в себе до самой смерти.
Иногда мне хочется умереть.
Мне невыносима тяжесть твоей смерти.
И смерти мамы, и смерти папы.
Меня преследуют видения поездов для скота, которые везут их на смерть.
В голове у меня стучат колеса этого поезда, я слышу их каждый день последние тридцать лет.
Мне невыносим груз прошлого.
Но я не могу выбросить ключ от шкафа.
Это единственная вещь, которая связывает тебя и меня, не считая твоей могилы.

Мишель.
Как я могу делать вид, что я – другая?
Как мне заставить их поверить, что я – другая женщина?
Нет, я не могу забыть.
Стадион.
Концентрационный лагерь.
Поезд.
Жюль и Женевьева.
Ален и Генриетта.
Николя и Гаспар.
Мой ребенок не даст мне забыть. Я люблю его. Он мой сын.
Мой муж не знает, кто я такая.
Он не знает моего прошлого.
Но я не могу забыть.
Я сделана ужасную ошибку, приехав сюда.
Я думала, что смогу измениться. Думала, что смогу забыть.
Но я не смогла.

Их отправили в Аушвиц. И там убили.
Мой братик. Он умер в шкафу.
У меня не осталось ничего.
Я думала, что могу найти что нибудь здесь, но я ошибалась.
Оказывается, ребенка и мужа недостаточно.
Они ничего не знают.
Они не знают, кто я такая.
И никогда не узнают.

Мишель.
В снах ты приходишь и забираешь меня отсюда.
Ты берешь меня за руку и уводишь прочь.
Жизнь для меня невыносима.
Я смотрю на ключ и хочу вернуться к тебе, вернуться в прошлое.
К тем чистым, невинным, спокойным дням до войны.
Я знаю, что мои раны никогда не заживут.
Я надеюсь, что сын простит меня.
Он никогда ни о чем не узнает.
Никто никогда ни о чем не узнает.

Zakhor. Помни.
Al Tichkah. Не забывай.

* * *

В кафе было шумно и оживленно, но казалось, что на столик, за которым сидели мы с Уильямом, кто то набросил полог тишины.
Я отложила блокнот в сторону. То, что мы только что узнали, грозило раздавить меня.
– Она покончила с собой, – невыразительно произнес Уильям. – Это не был несчастный случай. Она специально направила машину в дерево.
Мне нечего было ему сказать. Я не могла говорить. Я не знала, что тут можно сказать.
Мне хотелось взять его за руку и пожать ее, но что то удержало меня. Я глубоко вздохнула. Но слова по прежнему не шли у меня с губ.
Между нами на столике лежал латунный ключ, молчаливый свидетель прошлого, очевидец гибели Мишеля. Я почувствовала, как Уильям замыкается в себе, как уже было однажды в Лукке, когда он выставил перед собой руки, словно отгораживаясь от меня и отталкивая. Он не шевелился, но я поняла, что он отдаляется от меня. И снова меня охватило неудержимое желание коснуться его руки, обнять его. Почему у меня возникло такое чувство, будто у нас много общего? Почему то он вовсе не казался мне незнакомцем, и, что совсем уж невероятно, я чувствовала, что и я не чужая ему. Что же свело нас вместе? Мои поиски, мое стремление узнать правду, мое сострадание к его матери? Он ничего не знал обо мне, не знал о моем распавшемся браке, о моем едва не случившемся выкидыше в Лукке, ничего не знал ни о моей работе, ни о моей жизни. А что мне было известно о нем самом, о его жене, детях, карьере? Его настоящее было покрыто для меня тайной. Но его прошлое, прошлое его матери, я видела так, как видно в темноте дорожку под ногами, освещенную лучом сильного фонаря. И мне очень хотелось дать понять этому мужчине, что мне не все равно, что случившееся с его матерью изменило и мою жизнь тоже.
– Спасибо, – сказал он наконец. – Спасибо за то, что вы мне рассказали.
Голос его звучал неестественно, натянуто. Я вдруг поняла, что хочу, чтобы он сломался, заплакал, проявил хоть какие нибудь чувства. Почему? Да потому что мне нужно было дать выход собственным эмоциям, мне нужны были слезы, чтобы смыть боль, печаль и пустоту, мне нужно было переживать вместе с ним, ощутить особенное, интимное, личное единение с этим мужчиной.
Уильям уходил, он уже встал из за столика, забрал ключ и блокнот. Мне невыносима была мысль, что он уйдет так просто и так быстро. Если он уйдет прямо сейчас, убеждала я себя, я больше никогда его не увижу. Он больше никогда не захочет ни разговаривать, ни увидеться со мной. Я потеряю последнюю нить, которая еще связывала меня с Сарой. Я потеряю его. По какой то мне самой непонятной причине Уильям Рейнсферд был единственным человеком, рядом с которым я хотела сейчас быть.
Должно быть, он что то такое прочел на моем лице, потому что заколебался, не решаясь повернуться и уйти.
– Я должен съездить туда, – сказал он, – в Бюн ла Роланд и на рю Нелатон.
– Я могу поехать с вами, если хотите.
Глаза наши встретились. И снова я увидела в них чувства, которые, как мне было совершенно точно известно, я в нем вызывала – сложную смесь презрения и благодарности.
– Нет, я бы предпочел поехать один. Но я буду очень признателен, если вы дадите мне адрес братьев Дюфэр. Я бы хотел встретиться и с ними тоже.
– Конечно, – пробормотала я, глядя в свой ежедневник и торопливо записывая для него адрес на клочке бумаги.
Внезапно он снова тяжело опустился на стул.
– Знаете, кажется, мне нужно выпить, – сказал он.
– Конечно, – согласилась я, знаком подзывая официантку. Мы заказали вино.
Пока мы молча потягивали напитки, я про себя подивилась тому, как мне комфортно, легко и спокойно в его присутствии. Двое соотечественников американцев не спеша наслаждаются вином. Нам не нужны были слова. И я не ощущала никакой неловкости. Но я твердо знала, что как только он допьет последнюю каплю своего вина, то встанет и уйдет навсегда.
И вот этот момент наступил.
– Спасибо вам, Джулия, спасибо вам за все.
Он не сказал: «Давайте не терять друг друга из виду, давайте писать друг другу по электронной почте, давайте созваниваться время от времени». Нет, ничего этого он не сказал. Но я знала, о чем кричало его молчание, кричало громким и повелительным голосом: «Больше никогда не звоните мне. Не ищите меня, пожалуйста. Мне нужно разобраться со своей жизнью. Мне нужно время и тишина. И еще спокойствие. И мир. Мне нужно понять, кто же я такой».
Я смотрела, как он уходит от меня под дождем, пока его высокая фигура не затерялась в городской суете.
А потом я сложила руки на животе, позволяя одиночеству обнять меня.

* * *

Вернувшись вечером домой, я обнаружила, что меня поджидает семья Тезаков в полном составе. Они сидели с Бертраном и Зоей в гостиной. Я мгновенно ощутила, что атмосфера в комнате очень напряженная.
Родственники явно разделились на две группы: Эдуард, Зоя и Сесиль были на моей стороне и одобряли мои действия, а Колетта с Лаурой резко отрицательно отнеслись к тому, что я сделала.
Бертран не проронил ни слова, сохраняя непривычное молчание. На лице его была написана скорбь, уголки рта трагически опущены. Он избегал смотреть на меня.
Как я могла так поступить, взорвалась Колетта. Как я могла разыскивать эту семью, как я могла навязываться этому мужчине, который, как оказалось, не знал ничего о прошлом своей матери!
– Этот бедняга… – подхватила моя золовка, вздрагивая всем телом. – Только представьте, теперь он узнал, кто он такой на самом деле, узнал о том, что его мать еврейка. Узнал о том, что вся его семья была уничтожена в Польше, а его дядя умер от голода. Джулии следовало оставить его в покое.
Внезапно Эдуард вскочил на ноги и поднял руки над головой.
– Мой Бог! – воскликнул он. – Что случилось с этой семьей? – Зоя прижалась ко мне, ища защиты и укрытия. – Джулия совершила храбрый и честный поступок, – продолжал он, кипя от ярости. – Она сделала все, чтобы семья маленькой девочки знала, что о ней не забыли. Что мы помним о ней. Что мой отец побеспокоился о том, чтобы Сара Старжински не чувствовала себя лишней в приемной семье и знала, что ее любят.
– Ох, папа, прекрати, пожалуйста, – вмешалась Лаура. – Все поступки Джулии продиктованы исключительно эмоциями. Никогда не следует ворошить прошлое, из этого не получается ничего хорошего, особенно если речь идет о том, что случилось во время войны. Никто не хочет помнить об этом, как не хочет об этом и думать.
Она не смотрела на меня, но я сполна ощутила ее враждебность. Я легко догадалась, что она имеет в виду. Такая выходка вполне и только в духе американки. Никакого уважения к прошлому. Никакого представления о том, что такое семейная тайна. А манеры? А полное отсутствие такта? Грубая, неотесанная американка: l'Americaine avec ses gros sabots , настоящий слон в посудной лавке.
– А я категорически не согласна! – пронзительным голосом выкрикнула Сесиль. – И я очень рада, что ты рассказал о том, что случилось, папа. Рассказал эту жуткую историю о бедном мальчике, который умер в квартире, и о маленькой девочке, которая вернулась за ним. Я считаю, что Джулия поступила правильно, разыскав эту семью. В конце концов, мы не сделали ничего такого, чего следовало бы стыдиться.
– Позвольте! – заявила Колетта, поджав губы. – Если бы Джулия не сунула нос не в свое дело, Эдуард, возможно, так никогда и не заговорил бы об этом. Правильно?
Эдуард взглянул на свою супругу. Лицо его выражало презрение, а голос был холоден как лед.
– Колетта, отец взял с меня слово, что я никогда и никому не расскажу о том, что случилось. С величайшим трудом мне удавалось выполнять его волю целых шестьдесят лет. Но теперь я рад тому, что вы знаете обо всем. Тому, что я могу разделить свою ношу с вами, пусть даже это кое кому не по нраву.
– Хвала Господу, Mamé, ни о чем не подозревает, – лицемерно вздохнула Колетта, поправляя прическу.
– О, вы ошибаетесь, бабушка все знает, – подала голос Зоя.
Щеки у нее покраснели, как маков цвет, но она храбро обвела взглядом лица собравшихся.
– Она сама рассказала мне о том, что случилось. Я ничего не знала о маленьком мальчике, наверное, мама не хотела, чтобы я услышала эту историю. Но Mamé рассказала мне все. – Воодушевившись, Зоя продолжала: – Она знала обо всем с того момента, как это случилось. Concierge рассказала ей, что Сара вернулась. И еще она сказала, что дедушку мучили кошмары, ему снился мертвый мальчик в комнате. Она сказала, что это было ужасно – знать о том, что случилось, и не иметь возможности поговорить об этом с мужем, с сыном, со всей семьей. Она сказала, что эта история изменила моего прадедушку. Она сказала, что он стал другим. С ним произошло что то такое, о чем он не мог говорить даже с ней.
Я перевела взгляд на свекра. Он, не веря своим ушам, смотрел на мою дочь.
– Зоя, она знала? Она знала об этом все эти годы и молчала?
Зоя кивнула.
– Mamé сказала, что ей пришлось хранить эту ужасную тайну, что она все время думала о той маленькой девочке. И еще она добавила, что очень рада, что теперь и я знаю обо всем. Бабушка сказала, что нам следовало поговорить об этом намного раньше, что мы должны были поступить так, как сделала мама, и что мы не должны были ждать так долго. Мы должны были найти семью этой маленькой девочки. Мы были не правы, храня все это в тайне. Вот что она мне сказала. Как раз перед тем, как у нее случился удар.
В комнате повисла долгая, мучительная тишина.
Зоя выпрямилась. Поочередно посмотрела на Колетту, на Эдуарда, на своих теток, на отца. На меня.
– Есть еще кое что, что я хочу сказать вам, – добавила она, легко переходя с французского на английский и намеренно подчеркивая свой американский акцент. – Мне плевать на то, что думает кое кто из вас. Мне плевать, что вы думаете, будто мама поступила неправильно и сделала глупость. А я по настоящему горжусь ее поступком. Я горжусь тем, что она отыскала Уильяма и рассказала ему все. Вы и понятия не имеете, чего ей это стоило и что это значило для нее. И что это значит для меня. И, скорее всего, что это значит для него. И знаете что? Когда я вырасту, я хочу быть похожей на нее. Я хочу быть такой матерью, которой могли бы гордиться мои дети. Bonne nuit.
Она отвесила всем смешной маленький поклон, вышла из комнаты и тихо притворила за собой дверь.
После ее ухода мы долго сидели молча. Я заметила, что выражение лица Колетты стало каменным, почти жестким. Лаура рассматривала себя в карманном зеркальце, проверяя макияж. Сесиль оцепенела, она явно растерялась и не знала, как себя вести.
Бертран не проронил ни слова. Он смотрел в окно, заложив руки за спину. Он ни разу не взглянул на меня. Или на кого нибудь из нас.
Эдуард поднялся и ласково, по отечески погладил меня по голове. Он подмигнул мне, лукаво глядя на меня своими выцветшими голубыми глазами, а потом склонился к моему уху и прошептал кое что по французски.
– Ты все сделала правильно. Ты все сделала, как надо. Спасибо.
Но потом, уже лежа одна в постели, будучи не в состоянии читать или думать, вообще делать что либо, кроме как лежать и смотреть в потолок, я усомнилась в этом.
Я вспомнила Уильяма. Где бы он сейчас ни был, он наверняка пытается склеить заново свою разбитую на кусочки прежнюю жизнь.
Я подумала о семействе Тезаков, которое наконец то высунуло нос из своей норы. Ведь членам семьи пришлось общаться между собой из за печальной и мрачной тайны, которая выплыла на белый свет.
Tu as fait се qu'il fallait. Tu as bien fait.
Был ли Эдуард прав? Не знаю. Сама я в этом сомневалась.
Зоя открыла дверь, потихоньку забралась ко мне в постель, как маленький заблудившийся щеночек, и прижалась ко мне всем телом. Она взяла мою руку, нежно поцеловала ее, а потом положила голову мне на плечо.
Я слушала приглушенный шум уличного движения на бульваре дю Монпарнас. Было уже поздно. Бертран наверняка вернулся в объятия Амели. Он теперь так далеко от меня и стал совсем чужим, как иностранец. Как посторонний человек, которого я совсем не знала.
Две семьи, которые я сегодня свела вместе, пусть даже на один день. Две семьи, которые уже никогда не станут прежними.
Правильно ли я поступила?
Я не знала, что и думать. И не знала, во что верить.
Лежащая рядом Зоя заснула, и ее спокойное дыхание щекотало мне щеку. Я подумала о ребенке, который должен скоро появиться на свет, и ощутила нечто вроде умиротворения. Чувство покоя, которое позволило мне свободно вздохнуть и расслабиться, пусть даже ненадолго.
Но боль и тоска не проходили.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 11 окт 2011, 02:41 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Нью Йорк, 2005 год

– Зоя! – крикнула я. – Ради Бога, возьми сестру за руку, не то она свалится с этой штуки и свернет себе шею!
Моя длинноногая старшая дочь скорчила рожицу.
– Мама, ты ведешь себя как параноик.
Она схватила малышку за пухленькую ручку и усадила на трехколесный велосипед. Та яростно заработала маленькими ножками, велосипед покатился по гаревой дорожке, и Зоя вприпрыжку пустилась следом. Малышка повизгивала от восторга, отчаянно выгибая шейку назад, чтобы убедиться, что я смотрю на нее, со всем тщеславием, присущим двухлетнему ребенку.
Центральный парк и первое по настоящему многообещающее дуновение весны. Блаженствуя, я вытянула ноги и подставила лицо солнечным лучам.
Мужчина, сидевший рядом, ласково погладил меня по щеке.
Нейл. Мой приятель. Немного старше меня. Адвокат. Разведен. Живет в районе Флэт Айрон с двумя сыновьями подростками. Меня познакомила с ним сестра. Он мне нравился. Нет, я не была в него влюблена, но мне нравилось его общество. Он был интеллигентным, воспитанным человеком. Он не собирался жениться на мне, хвала Господу, и даже время от времени мирился с моими дочерьми.
С тех пор как мы переехали сюда, у меня сменилось несколько приятелей. Ничего серьезного. Ничего особенно важного. Зоя называла их моими поклонниками, а Чарла – кавалерами, в духе Скарлет О'Хары. Моего предыдущего поклонника, который был до Нейла, звали Питером. Он являлся обладателем картинной галереи, роскошной плеши на затылке, которая причиняла ему нешуточные страдания, и продуваемой всеми ветрами мансардной мастерской квартирки. Все они были приличными, скучноватыми, стопроцентными американцами средних лет. Вежливыми, искренними и педантичными. У них была достойная работа, они отличались хорошим воспитанием и поведением, а также тем, что были разведены. Они заезжали за мной, они привозили меня обратно, они предлагали мне свою руку и свой зонтик. Они приглашали меня на обед, водили в театр, Музей современного искусства, в оперу, на бродвейские шоу премьеры, на ужин и иногда укладывали в свою постель. Нельзя сказать, чтобы я была в восторге, но приходилось терпеть, во всяком случае. В последнее время я занималась сексом главным образом потому, что чувствовала себя обязанной заниматься им. Он получался каким то механическим и скучным. Из него тоже что то ушло. Страсть. Наслаждение. Пылкость. Словом, из него ушло почти все.
У меня появилось стойкое ощущение, будто кто то – я? – перематывает вперед в ускоренном режиме фильм моей жизни, в котором я выгляжу в точности так, как один из туповатых персонажей Чарли Чаплина. То есть делаю все, что полагается делать, только неловко и поспешно, как будто у меня нет другого выхода, и на губах у меня застыла вымученная улыбка, и я делаю вид, что абсолютно счастлива и довольна своей новой жизнью. Иногда Чарла украдкой бросала на меня встревоженные взгляды, а потом неизменно интересовалась:
– Эй, с тобой все в порядке?
Она подталкивала меня локтем, и я послушно бормотала:
– Да, конечно, все просто замечательно.
Кажется, она мне не очень верила, но на какое то время оставляла в покое. Временами и мать внимательно всматривалась в мое лицо, после чего обеспокоенно поджимала губы:
– У тебя все в порядке, милая?
Я с беззаботной улыбкой отмахивалась от ее страхов.

* * *

Великолепное, свежее, прохладное утро в Нью Йорке. Такого никогда не бывает в Париже. Вкусный свежий воздух. Ярко синее небо. Над деревьями нависает линия горизонта большого города. Очень большого. Впереди сплошные заросли кустарников и деревьев. Слабый ветер доносит запахи хот догов и сдобных кренделей.
Я протянула руку и погладила Нейла по колену, по прежнему не открывая глаз, прикрытых от лучей набирающего силу солнца. Нью Йорк и его контрастная, яростная погода. Палящее лето. Морозная зима. И свет, озаряющий город, – яркий, серебристый свет, который я в конце концов полюбила. Теперь мне кажется, что Париж и его серые дождливые рассветы остались где то на другой планете.
Я открыла глаза и принялась наблюдать за тем, как резвятся и скачут мои дочери. Буквально за одну ночь Зоя превратилась в потрясающе красивую девочку подростка, гибкую и подвижную. Она походила одновременно и на Чарлу, и на Бертрана, она унаследовала их породу, класс, очарование, обаяние, и эта вздорная и необыкновенно мощная комбинация Джермондов и Тезаков приводила меня в восхищение.
Малышка, впрочем, была совершенно другой. Мягкая, кругленькая, хрупкая. Она требовала внимания, заботы, поцелуев и ласк, причем намного больше, чем Зоя в ее возрасте. Может, все дело в том, что рядом с ней не было отца? Или в том, что мы втроем – я, Зоя и она – уехали из Франции в Нью Йорк вскоре после ее рождения? Я не знала. Честно говоря, и не особенно мучила себя подобными вопросами.
Было очень странно и непривычно вновь вернуться в Америку после стольких лет, проведенных в Париже. Я до сих пор временами ощущала эту странность. Я все еще не чувствовала себя дома. И часто спрашивала себя, сколько еще это может длиться. Но так уж получилось. У меня возникли серьезные осложнения. И это решение далось мне нелегко.
Малышка родилась недоношенной, что стало причиной нешуточной тревоги, боли и беспокойства. Она появилась на свет сразу же после Рождества, за два месяца до планируемого срока. Мне пришлось пережить болезненное кесарево сечение в операционной клиники Святого Винсента. Рядом со мной находился Бертран, обеспокоенный, взвинченный и трогательный, словом, непохожий сам на себя. В результате всех этих мучений я родила крошечную, прекрасную маленькую девочку. Был ли Бертран разочарован? Что до меня, то я, во всяком случае, не была. Этот ребенок значил для меня слишком много. Я сражалась за нее, я не сдавалась и победила. Она стала для меня наградой.
Вскоре после ее рождения и перед самым переездом в квартиру на рю де Сантонь Бертран набрался смелости и признался, что любит Амели, собирается жить с ней и хочет переселиться в ее квартиру на Трокадеро. Он заявил, что не может больше обманывать меня и Зою, что развод должен состояться обязательно, но процедура будет быстрой и безболезненной. И тогда, слушая его пространные и путаные признания, глядя, как он меряет шагами комнату, заложив руки за спину и опустив глаза, я впервые подумала о том, чтобы вернуться в Америку. Я дослушала Бертрана до конца. Он выглядел опустошенным, сломленным, обессиленным, но справился со своей нелегкой задачей. Наконец он был честен со мной. И с собой тоже. Я во все глаза смотрела на своего красивого, чувственного мужа, а потом поблагодарила его. Он не на шутку удивился. Бертран признался, что ожидал более сильной и резкой реакции с моей стороны. Он ожидал криков, оскорблений, ссоры. Малышка у меня на руках завозилась и запищала, размахивая крошечными ручонками.
– Никаких ссор, – пообещала я. – Никаких криков, никаких оскорблений. Ты доволен?
– Доволен, – ответил он. А потом наклонился и поцеловал меня и ребенка.
Он уже чувствовал и вел себя так, словно ушел из моей жизни. Ушел навсегда.
В ту ночь, поднимаясь с кровати, чтобы накормить голодную малышку, я думала о возвращении в Штаты. Но куда, в Бостон? Нет, сама мысль о том, чтобы вернуться в свое прошлое, в город своего детства, вызывала у меня отвращение.
И внезапно я поняла, что должна сделать.
Нью Йорк. Зоя, я и малышка, мы можем поехать в Нью Йорк. Там жила и работала Чарла, да и мои родители находились неподалеку. Нью Йорк. А почему бы и нет? Я не слишком хорошо знала этот город, мне еще никогда не приходилось подолгу бывать там, если не считать ежегодных поездок в гости к сестре.
Нью Йорк. Пожалуй, единственный город в мире, способный составить конкуренцию Парижу в смысле полнейшей непохожести на него. Чем больше я думала, тем больше мне нравилась эта идея. Я не стала обсуждать ее с друзьями. Я знала, что Эрве, Кристоф, Гийом, Сюзанна, Холли, Джейн и Изабелла будут расстроены моим отъездом. Но знала я и то, что они поймут меня и одобрят мое решение.
А потом умерла Mamé. Она кое как оправилась от последствий перенесенного в ноябре инсульта, но больше не могла разговаривать, хотя и пришла в сознание. Ее перевезли в отделение реанимации в клинику Кошена. Ее смерть не стала для меня неожиданностью, я внутренне готовилась к ней, но все равно потрясение оказалось очень сильным.
И вот на похоронах, которые состоялись в Бургундии, на маленьком печальном кладбище, Зоя спросила у меня:
– Мама, а мы действительно должны переезжать на рю де Сантонь?
– Думаю, что твой отец ожидает от нас именно этого.
– А ты сама хочешь жить там?
– Нет, – честно ответила я. – Не хочу. Я не хочу переезжать туда с того самого момента, как я узнала, что случилось там когда то.
– Я тоже не хочу.
Потом она сказала:
– Но где же мы тогда будем жить, мама?
И я ответила, легко, шутливо, ожидая, что она насмешливо и неодобрительно фыркнет:
– А как насчет Нью Йорка?

* * *

Словом, с Зоей все получилось легко и просто. А вот Бертран отнюдь не пришел в восторг от нашего решения. Его совсем не радовала мысль, что дочь уедет от него так далеко. Но Зоя твердо и решительно была настроена уехать. Она сказала, что будет прилетать к нему чуть ли не каждый месяц и что он тоже может приезжать к нам, чтобы повидаться с ней и сестрой. Я объяснила Бертрану, что мы еще не приняли окончательного решения о переезде. И что в любом случае мы уезжаем не навсегда. Всего лишь на пару лет. Чтобы Зоя освоилась с американской стороной своей личности. Чтобы помочь мне встать на ноги. Начать все сначала. Он теперь жил с Амели. Они официально оформили свои отношения. Дети Амели были уже почти взрослыми. Они жили вдалеке от нее и, кроме того, часто навещали своего отца. Может быть, Бертран поддался искушению вкусить новой жизни без ежедневной ответственности за детей, своих или ее? Наверное. Во всяком случае, он сказал «да». И тогда я стала готовиться к отъезду.
Поначалу мы жили у Чарлы. Но потом она помогла мне подыскать недорогую, простую квартирку с двумя спальнями, «роскошным видом на город» и швейцаром на Западной 86 й улице, между Амстердамом и Коламбусом. Я унаследовала жилище от одной из ее подруг, которая переехала в Лос Анджелес. В доме жило много семейных и разведенных пар, это был настоящий улей, полный детей – совсем уже взрослых и грудных, велосипедов, детских колясок и мотороллеров. Здесь было уютно и комфортно, но чего то все равно не хватало. Чего? Я не знала.
Благодаря Джошуа я устроилась нью йоркским корреспондентом для одного французского веб сайта. Я работала на дому и по прежнему прибегала к услугам Бамбера, когда мне требовались фотографии из Парижа.
Зоя пошла в новую школу, Тринити колледж, в паре кварталов от дома.
– Мама, я никогда не стану там своей, они зовут меня француженкой, – жаловалась она, и я не могла сдержать улыбку.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 14 окт 2011, 02:05 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Мне нравилась в жителях Нью Йорка их целеустремленность, их беззлобное подшучивание, их добродушие. На них было приятно смотреть. Соседи здоровались со мной в лифте, подарили нам цветы и сладости по случаю переезда и обменивались шуточками со швейцаром. Я уже успела позабыть, как это делается. Я настолько привыкла к угрюмой грубости парижан и к тому, что люди, живущие на одной лестничной площадке, не удосуживаются приветствовать друг друга даже коротким кивком.
Но, пожалуй, самое смешное заключалось в том, что, несмотря на очарование своей новой жизни, я скучала по Парижу. Я скучала по огням Эйфелевой башни, которые зажигались в строго определенный час по вечерам, отчего она превращалась в сверкающую, увешанную драгоценностями соблазнительницу. Я скучала по сиренам воздушной тревоги, которые завывали над городом каждую первую среду месяца, ровно в полдень, во время очередных испытаний системы оповещения гражданской обороны. Я скучала по субботнему блошиному рынку на бульваре Эдгара Куине, где торговец овощами называл меня ma p'tite dame , хотя я была, наверное, самой высокой из его покупательниц. Я тоже чувствовала себя француженкой, хотя и была чистокровной американкой.
Вообще отъезд из Парижа оказался совсем не таким легким и безболезненным, как я себе представляла. Нью Йорк, с его энергетикой, облаками пара, вырывающимися из люков теплоцентралей, огромными просторами, мостами и пробками на дорогах пока еще не стал моим домом. Мне страшно не хватало парижских друзей, несмотря на то что я уже успела обзавестись здесь новыми. Я скучала по Эдуарду, с которым так сблизилась в последнее время и который писал мне каждый месяц. Но особенно мне не хватало тех взглядов, которыми французы окидывают женщин, тех самых взглядов, которые Холли называла раздевающими. Оказывается, я успела к ним привыкнуть в Париже, а здесь, на Манхеттене, все ограничивалось приветственными восклицаниями, которые отпускали водители автобусов: «Эй, лапочка!», когда видели Зою, и оригинальным «Привет, блондиночка!», когда видели меня. У меня появилось ощущение, будто я превратилась в невидимку. Я никак не могла понять, откуда в моей жизни образовалась такая пустота. Как будто налетел ураган и вывернул меня наизнанку.
И еще ночи.
Ночи у меня все, как на подбор, были одинокими, даже те, которые я проводила с Нейлом. Лежа в постели и вслушиваясь в биение ритма большого города, я вновь перебирала в памяти образы и отголоски прошлого, которые накатывались на меня подобно приливу.

* * *

Сара…
Она ни на минуту не оставляла меня. Благодаря ей я изменилась навсегда. Я носила в себе ее жизнь, ее страдания. У меня появилось ощущение, будто я лично была знакома с ней. Я знала, какой она была в детстве. Я знала, какой она стала, когда выросла. Я знала ее, когда, будучи уже сорокалетней домохозяйкой, она направила свою машину в дерево на скользкой дороге Новой Англии. У меня перед глазами стояло ее лицо. Раскосые светлые глаза. Форма головы. Поза. Телодвижения. Ее руки. Ее редкая улыбка. Я знала ее. Если бы я встретила ее на улице, останься она жива, я бы узнала ее в толпе.
Моя старшая дочь отличалась острым умом. Она поймала меня с поличным.
Я искала в Интернете информацию об Уильяме Рейнсферде.
Я даже не заметила, как она вернулась из школы. Как то раз погожим зимним днем она прокралась в мою комнату так тихо, что я не услышала.
– И давно ты этим занимаешься? – поинтересовалась она тоном строгой матери, заставшей своего отпрыска курящим травку.
Покраснев от смущения, я призналась, что регулярно разыскиваю его в Интернете в течение последнего года.
– И? – продолжала она, скрестив руки на груди и вперив в меня суровый взгляд.
– Очевидно, он уехал из Лукки, – заявила я.
– Ага. И где же он сейчас?
– Он вернулся в Штаты и живет здесь вот уже пару месяцев.
Я не могла больше выдерживать ее взгляд, поэтому встала с места и подошла к окну, глядя вниз на шумную и оживленную Амстердам авеню.
– Он в Нью Йорке, мама?
Голос ее смягчился, он был уже не таким резким и грубым. Она подошла сзади и положила свою чудесную головку мне на плечо.
Я кивнула. Я не находила в себе мужества признаться ей, что пришла в полный восторг, когда узнала, что он здесь. Я была счастлива тем, что в конце концов оказалась с ним в одном городе, через два года после нашей последней встречи. Я вспомнила, что его отец был коренным нью йоркцем. Так что и Уильям наверняка жил здесь, когда был маленьким.
Он значился и в телефонном справочнике. Он жил где то в районе Уэст Виллидж. То есть всего в пятнадцати минутах на метро от моего дома. И потом целыми днями и даже неделями я задавала себе один и тот же вопрос: могу ли я позвонить ему? Он не сделал попытки разыскать меня после нашей встречи в Париже. С тех пор я не получала от него никаких известий.
Но спустя какое то время мое волнение и восторг пошли на убыль. У меня не хватало смелости позвонить ему. Но я продолжала думать о нем ночь за ночью. День за днем. Молча, втайне. Я представляла, как в один прекрасный день столкнусь с ним в Центральном парке, или в супермаркете, или в баре, или в ресторане. Интересно, он приехал сюда с женой и дочерьми? И почему он вообще вернулся в Штаты? Что случилось?
– Ты звонила ему? – продолжала расспрашивать меня Зоя.
– Нет.
– А собираешься?
– Не знаю, доченька.
Я заплакала, молча и неслышно, плечи у меня вздрагивали.
– Ох, мама, перестань, пожалуйста, – вздохнула она.
Я сердито смахнула с глаз слезы, чувствуя себя ужасно глупо.
– Мама, он знает, что ты живешь здесь. Я уверена, он знает об этом. Он наверняка тоже разыскивал тебя в Интернете. Он знает, чем ты здесь занимаешься, и знает, где ты живешь.
Такая мысль не приходила мне в голову. Я имею в виду то, что Уильям может разыскивать меня с помощью поисковой машины. То, что он может знать мой адрес. Неужели Зоя права? И он знает о том, что я тоже живу в Нью Йорке, в Верхнем Вест Сайде? Интересно, он вспоминал обо мне? И что он при этом чувствовал?
– Мама, тебе надо расслабиться. Выброси эти мысли из головы. Позвони Нейлу. Вообще, мне кажется, тебе надо почаще с ним встречаться и продолжать жить собственной жизнью.
Я повернулась к ней, собственный голос показался мне хриплым и грубым.
– Я не могу, Зоя. Я должна знать, помогло ли ему то, что я сделала. Я должна знать это. Неужели это слишком много? Неужели это так трудно?
В соседней комнате захныкала малышка. Наши голоса разбудили ее. Зоя пошла туда и тут же вернулась, держа на руках пухленькую, икающую сестренку.
Зоя бережно погладила меня по голове, по прежнему баюкая малышку.
– Не думаю, что ты когда нибудь узнаешь об этом, мама. Не думаю, что он когда нибудь будет готов сказать тебе об этом. Ты изменила всю его жизнь. Ты вывернула ее наизнанку, помни об этом. Скорее всего, он больше никогда не захочет тебя видеть.
Я выхватила ребенка у нее из рук и яростно прижала к себе, вдыхая его запах, впитывая его тепло и невинность. Зоя была права. Мне нужно было перевернуть страницу и продолжать жить дальше.
Как? Это другой вопрос.

* * *

Я старалась занять себя чем только можно. Я старалась ни на мгновение не оставаться одна, что, в общем то, оказалось не так уж трудно: у меня была Зоя, малышка, Нейл, родители, племянники, работа и бесконечные вечеринки, на которые приглашали меня Чарла и ее супруг Барри. За два года в Нью Йорке я познакомилась с бо́льшим количеством людей, чем за все время жизни в Париже. Это был гигантский космополитический котел, и мне нравилось в нем вариться.
Да, я покинула Париж навсегда, но стоило мне вернуться к своей работе, встретиться с друзьями или получить письмо от Эдуарда, как я уносилась мыслями в квартал Марэ, как будто ноги сами несли меня туда. Рю де Руазьер, рю де Руа де Сициль, рю де Экуффе, рю де Сантонь, рю де Бретань… Они проплывали у меня перед глазами, перед моими новыми глазами, глазами, которые помнили о том, что случилось здесь в сорок втором году, пусть даже это было задолго до моего рождения.
Я часто думала о том, кто теперь живет в квартире на рю де Сантонь, кто стоит у окна и смотрит на тенистый дворик, кто проводит пальцами по гладкой мраморной каминной полке. Я думала о том, подозревают ли новые жильцы, что в их доме когда то умер маленький мальчик и что с того самого дня жизнь еще одной маленькой девочки изменилась навсегда.
И по ночам мне тоже снился квартал Марэ. Иногда ужасы прошлого, которых я не могла видеть своими глазами, являлись ко мне в ночных кошмарах. Являлись настолько зримо, что я в страхе просыпалась и включала свет, чтобы успокоиться и прийти в себя.
И вот именно тогда, бессонными, пустыми ночами, когда я лежала в постели, измученная бесконечным круговоротом общения, с пересохшим ртом после последнего бокала вина, которого мне, конечно же, не следовало пить, возвращалась и преследовала меня старая тоскливая боль.
Его глаза. Выражение его лица, когда я прочла вслух письмо Сары. Все это вновь наваливалось на меня, прогоняя сон и причиняя душевные страдания.
Голос Зои заставил меня вернуться в реальность Центрального парка, прекрасного весеннего дня и руки Нейла у меня на бедре.
– Мама, это чудовище хочет фруктовое мороженое на палочке.
– Ни за что, – ответила я. – Никакого фруктового мороженого, ни на палочке, ни без нее.
Малышка повалилась лицом в траву и зарыдала.
– Чертовски занятная картина, не правда ли? – язвительно заметил Нейл.

* * *

Январь две тысячи пятого года заставил меня в очередной раз вспомнить Уильяма и Сару. Заголовки всех газет и журналов мира кричали только об одном – 60 й годовщине освобождения концентрационного лагеря Аушвиц. Кажется, еще никогда слово «Холокост» не повторялось столь часто.
И каждый раз, когда я его слышала, мысли мои с болью устремлялись к нему и к ней. Глядя на экран телевизора, на котором разворачивалась мемориальная церемония в Аушвице, я задавала себе вопрос: а вспоминает ли обо мне Уильям, когда слышит это слово? Вспоминает ли обо мне, когда на экране мелькают черно белые образы прошлого: безжизненные изможденные тела, сложенные высокими штабелями, крематории, жирный пепел, весь кошмар давних событий?
Его семья погибла в этом скорбном месте. Родители его матери. Или он не задумывается над этим, спрашивала себя я. Сидя с Зоей и Чарлой, которые устроились по обе стороны от меня, я смотрела, как на экране телевизора пушистые снежинки медленно опускаются на концентрационный лагерь, на колючую проволоку, на приземистую сторожевую вышку. Зажженные свечи, толпа, речи. Русские солдаты и их особый, танцующий строевой шаг.
И наконец финальная, незабываемая сцена: на лагерь опускается ночь, и в темноте светятся рельсы железной дороги, они сияют болезненным, резким и острым светом памяти и скорби.

* * *

Телефонный звонок раздался в мае, когда я меньше всего его ожидала.
Я как раз сидела за письменным столом, пытаясь справиться с взбунтовавшимся компьютером. Я подняла трубку, и мое «да» даже для меня самой прозвучало коротко и неприветливо.
– Привет. Это Уильям Рейнсферд.
Я резко выпрямилась, пытаясь унять бешено бившееся сердце и сохранить спокойствие.
Уильям Рейнсферд.
Я не могла вымолвить ни слова, ошеломленная и растерянная, прижимая трубку к уху.
– Джулия, вы меня слышите?
Я проглотила комок в горле.
– Да, слышу. У меня проблемы с компьютером. Как поживаете, Уильям?
– Отлично, – ответил он.
Воцарилось молчание. Но оно почему то не казалось напряженным или тяжелым.
– Давненько мы с вами не виделись, – запинаясь, пробормотала я.
– Да, вы правы, – согласился он.
Еще одна пауза.
– Насколько я могу судить, вы теперь стали коренной жительницей Нью Йорка, – наконец нарушил он молчание. – Я искал вас по Интернету.
Итак, Зоя оказалась права.
– Ладно, как насчет того, чтобы увидеться и поболтать?
– Сегодня? – спросила я.
– Если вам удобно.
Я подумала о младшей дочке, спавшей в соседней комнате. Сегодня утром я уже отдавала ее в Центр дневного ухода за детьми, но ведь ее можно взять с собой. Хотя, конечно, ей наверняка придется не по вкусу, если я прерву ее сладкий послеобеденный сон.
– Да, мне удобно, – ответила я.
– Отлично. Тогда я приеду в ваш район. Можете предложить какое нибудь подходящее местечко, где мы могли бы посидеть?
– Знаете кафе «Моцарт»? На перекрестке Западной 70 й улицы и Бродвея.
– Да, знаю. Встретимся там через полчаса.
Я повесила трубку. Сердце так сильно колотилось у меня в груди, что я едва могла дышать. Я пошла в соседнюю комнату, чтобы разбудить малышку. Не обращая внимания на протесты, я одела ее, усадила в коляску и отправилась на свидание.

* * *

Когда мы пришли в кафе, Уильям уже ждал нас там. Сначала я увидела его спину, широкие, сильные плечи, а уже потом волосы, густые и седые, – в них не осталось и следа прежнего соломенного цвета. Он читал газету, но резко развернулся при моем приближении, словно почувствовал, что я смотрю на него. Потом он вскочил на ноги, и повисла неловкая пауза – мы не знали, то ли пожать друг другу руку, то ли поцеловаться. Он рассмеялся, я последовала его примеру, и наконец он обнял меня, крепко, по медвежьи, прижав к груди и похлопывая по спине. Выпустив меня из объятий, он склонился над коляской, чтобы полюбоваться моей дочерью.
– Какая славная маленькая девочка, – промурлыкал он.
Она торжественно протянула ему своего любимого резинового жирафа.
– А как тебя зовут, малышка? – спросил он.
– Люси, – пролепетала она.
– Так зовут жирафа, – поспешила я внести ясность, но Уильям уже сдавил жирафа в своей лапище, так что мой голос утонул в пронзительном писке игрушки, отчего дочка завизжала от восторга.
Мы нашли свободный столик и сели, оставив малышку в коляске. Уильям принялся изучать меню.
– Пробовали когда нибудь творожный торт «Амадей»? – поинтересовался он, вопросительно изогнув бровь.
– Да, – откликнулась я. – В высшей степени дьявольское блюдо.
Он широко улыбнулся.
– Послушайте, Джулия, вы выглядите потрясающе. Нью Йорк определенно идет вам на пользу.
Я зарделась, как подросток, представив себе, как эти слова слышит Зоя и драматически закатывает глаза.
И тут зазвонил его мобильный телефон. Он ответил. По выражению его лица я поняла, что это женщина. Интересно, кто бы это мог быть, подумала я. Жена? Одна из дочерей? Разговор все не заканчивался. Кажется, он расстроился. Я склонилась над коляской, играя с жирафом.
– Прошу прощения, – извинился он, пряча телефон. – Звонила моя подруга.
– Ага.
Должен быть, он уловил в моем голосе смущение, потому что фыркнул, давясь смехом.
– Я успел развестись, Джулия.
Он взглянул мне прямо в глаза. Лицо его было серьезным.
– Понимаете, после того, что вы мне рассказали, все изменилось.
Наконец то. Наконец то он говорил то, что я хотела услышать. Сейчас я узнаю все.
Я не знала, что сказать. Я боялась, что стоит мне открыть рот, как он замолчит. Поэтому я продолжала играть с дочерью, потом вручила ей бутылочку с молоком, следя, чтобы она не пролила его на себя, и пристроила ей на шее бумажную салфетку.
Подошла официантка, чтобы принять заказ. Две порции творожного торта «Амадей», два кофе и оладьи для малышки.
Уильям сказал:
– Налаженная жизнь рухнула. Разлетелась на куски. Это был кошмар. Ужасный год.
Несколько минут мы молчали, разглядывая столики. В кафе было шумно и оживленно, из динамиков лилась классическая музыка. Малышка агукала, улыбаясь мне и Уильяму, размахивая игрушечным жирафом. Официантка принесла наш заказ.
– Сейчас у вас все в порядке? – нерешительно поинтересовалась я.
– Да, – быстро ответил он. – Да, сейчас у меня все в порядке. Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к своему новому «я». Чтобы понять и принять историю матери. Справиться с ее болью. Иногда мне это до сих пор не удается. Но я стараюсь. Я сделал парочку совершенно необходимых вещей.
– Например? – полюбопытствовала я, скармливая дочке кусочки сладкого оладья.
– Я понял, что больше не могу носить все это в себе. Я чувствовал себя одиноким, оторванным от людей, сломленным. Жена не могла понять, что со мной происходит. Я просто не мог объяснить ей этого, между нами не было взаимопонимания. В прошлом году, перед самым празднованием шестидесятой годовщины освобождения лагеря, я взял дочерей с собой в Аушвиц. Я должен был рассказать им, что случилось с дедушкой и бабушкой. Это было нелегкое решение, но только так я мог попытаться сделать хоть что то. Показать им. Поездка получилась очень трогательной и полной слез, но я наконец то почувствовал, что в душе у меня наступил покой, и, по моему, дочери поняли меня.
Лицо у него стало грустным и задумчивым. Я молчала, позволяя ему выговориться. Я вытерла личико малышке и дала ей воды.
– А в январе я совершил еще кое что. Я вернулся в Париж. В квартале Марэ появился новый мемориал жертвам Холокоста, может быть, вы знаете об этом. – Я кивнула. Я слышала о нем и во время следующего визита в Париж собиралась сходить туда. – На его открытии в конце января выступил Ширак. Там, у самого входа, на стене высечены имена. Огромная, серая каменная плита. И на ней высечены семьдесят шесть тысяч имен. Имя каждого еврея, депортированного из Франции.
Я смотрела, как он нервно сжимает в руках чашку с кофе. Почему то мне было трудно взглянуть ему в лицо.
– Я подошел, чтобы попытаться найти своих родных. И нашел. Владислав и Ривка Старжински. Мои дедушка и бабушка. Я ощутил тот же покой, что и в Аушвице. И ту же боль. Я испытывал благодарность за то, что их не забыли, что французы помнили их и увековечили их память. Перед этой стеной стояли и плакали люди, Джулия. Старики, молодежь, люди моего возраста, они касались стены руками и плакали.
Уильям умолк, судорожно дыша широко открытым ртом. Я не сводила глаз с его рук, сжимавших чашку. Жираф моей дочки слабо попискивал, но мы не слышали его.
– Ширак выступил с речью. Естественно, я не понял ни слова. Но потом я нашел ее в Интернете и прочел перевод. Хорошая речь. Он призывал людей помнить об ответственности французов за облаву «Вель д'Ив» и за то, что за нею последовало. Ширак произнес те же слова, которые моя мать написала в конце письма. Zakhor, Al Tichkah. Помни. Не забывай. На иврите.
Он наклонился, из лежавшего у ног рюкзака вынул большой манильский конверт и протянул его мне.
– Это фотографии моей матери. Я хочу показать их вам. Я вдруг понял, что не знаю, какой была моя мать, Джулия. То есть я знал, как она выглядит, я помнил ее лицо, ее улыбку, но, оказывается, мне ровным счетом ничего не было известно о ее внутреннем мире.
Я стерла с кончиков пальцев кленовый сироп, прежде чем взять их в руки. Сара в день бракосочетания. Высокая, стройная, на губах слабая улыбка, в глазах – отсвет тайны. Сара, баюкающая на руках маленького Уильяма. Сара держит Уильяма за ручку, он уже научился ходить. Сара в изумрудно зеленом бальном платье, здесь ей уже за тридцать. И вот снимок Сары перед самой гибелью, большой цветной портрет. Я обратила внимание, что волосы ее посеребрила седина. Преждевременная седина, но она очень шла ей. Как и ему сейчас.
– Я помню ее высокой, стройной и немногословной. Большую часть времени она молчала, – продолжал Уильям, пока я с растущим волнением рассматривала фотографии. – Она редко смеялась, но была внимательной и любящей матерью. После ее смерти никто и не заикнулся о возможности самоубийства. Ни один человек. Даже отец. Я думаю, что он не читал ее дневник. И никто не читал. Скорее всего, он нашел его уже спустя много времени после ее смерти. Мы все думали, что произошел несчастный случай. Никто не знал о том, кем на самом деле была моя мать, Джулия. Даже я. И мне до сих пор трудно смириться с этим. С тем, что заставило ее покончить с собой в тот морозный день. С тем, что она все таки приняла такое решение. С тем, что мы даже не подозревали о ее прошлом. С тем, что она предпочла ничего не говорить моему отцу. С тем, что она носила боль и страдание в себе.
– Очень хорошие фотографии, – сказала я. – Спасибо, что взяли их с собой.
Я немного помолчала.
– Знаете, я должна спросить вас кое о чем, – продолжала я, набравшись смелости и глядя ему в лицо.
– Спрашивайте.
– Вы не испытываете ко мне неприязни? – слабо улыбнувшись, задала я свой вопрос. – Меня не оставляет чувство, будто я разрушила вашу жизнь.
Он улыбнулся.
– Никакой неприязни, Джулия. Мне просто нужно было все обдумать. Понять. Сложить все кусочки головоломки. На это потребовалось некоторое время. Вот почему я не пытался позвонить вам все это время.
Я испытала невыразимое облегчение.
– Но я все время не выпускал вас из виду, – улыбнулся он. – Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать вас.
«Мама, он знает, что ты живешь здесь. Я уверена, он знает об этом. Он наверняка тоже разыскивал тебя в Интернете. Он знает, чем ты здесь занимаешься, и знает, где ты живешь».
– Когда вы переехали в Нью Йорк? – спросил он.
– Вскоре после рождения малышки. Весной две тысячи третьего.
– А почему вы уехали из Парижа? Если мой вопрос кажется вам бестактным…
Я горько улыбнулась.
– Мой брак распался. Тогда у меня только что родилась вот эта девочка. Я не могла заставить себя жить в квартире на рю де Сантонь после всего, что там произошло. И мне захотелось вернуться в Штаты.
– И что было дальше?
– Поначалу мы жили у моей сестры, в Верхнем Ист Сайде, а потом она нашла мне квартиру, которую раньше снимала одна из ее подруг. И мой бывший босс подыскал для меня отличную работу. А вы?
– Та же самая история. Продолжать жить в Лукке как ни в чем не бывало казалось мне невозможным. И мы с женой… – Голос у него сорвался. Он махнул рукой, как если бы прощался с кем то. – До того как переехать в Роксбери, мы жили здесь. Тогда я был еще мальчишкой. И мысль о том, чтобы вернуться сюда, уже несколько раз приходила мне в голову. Так что в конце концов я взялся за ее осуществление. Сначала я жил у одного из старых друзей, в Бруклине, а потом нашел квартиру в Виллидже. Здесь я занимаюсь тем же, что делал и в Италии. Я эксперт по продуктам питания.
Зазвонил сотовый телефон Уильяма. Это снова оказалась его подружка. Я отвернулась, чтобы не ставить его в неловкое положение. Наконец он закончил разговор.
– Она ведет себя, как маленькая собственница, – извиняющимся голосом произнес он. – Думаю, лучше отключить телефон на какое то время.
Он возился с аппаратом, нажимая на кнопки.
– Вы уже давно вместе?
– Пару месяцев. – Он взглянул на меня. – А вы? Встречаетесь с кем нибудь?
– Да, встречаюсь. – Я вспомнила любезную, вежливую улыбку Нейла. Его осторожные жесты. Рутинный, приевшийся секс. Я едва не добавила, что у меня все это несерьезно, буквально за компанию, только для того, чтобы не оставаться одной, потому что каждую ночь я думаю о нем, Уильяме, и о его матери. Я думала о нем каждую ночь на протяжении последних двух с половиной лет, но решила придержать язык за зубами. Поэтому я просто сказала:
– Он хороший человек. Разведен. Адвокат.
Уильям заказал для нас еще кофе. Когда он передавал мне чашку, я снова обратила внимание, как красивы его руки с длинными тонкими пальцами.
– Примерно через полгода после нашей встречи, – сказал он, – я вернулся на рю де Сантонь. Мне нужно было увидеть вас. Поговорить с вами. Я не знал, где вас искать, у меня не было вашего номера телефона и я не помнил фамилии вашего мужа, так что даже не мог найти вас в телефонном справочнике. Я подумал, что, может быть, вы все еще живете там. Я и понятия не имел, что вы переехали.
Он помолчал, провел рукой по густым, посеребренным сединой волосам.
– Я прочел все, что мог, об облаве на «Вель д'Ив», съездил в Бюн ла Роланд, побывал на той улице, где раньше располагался стадион. Я был в гостях у Гаспара и Николя Дюфэр. Они отвели меня на могилу Мишеля на кладбище в Орлеане. Они оказались добрыми, славными людьми. Но мне все равно было очень тяжело. И вдруг захотелось, чтобы вы были рядом. Мне не стоило отказываться, когда вы предложили поехать со мной, нужно было соглашаться не раздумывая.
– Возможно, мне следовало проявить большую настойчивость, – заметила я.
– Мне надо было послушать вас. Для одного такая ноша слишком тяжела. А потом, когда я наконец вернулся на рю де Сантонь и вашу дверь открыли какие то незнакомые люди, я подумал, что вы обманули и подвели меня.
Уильям опустил глаза. Я поставила чашечку на блюдце, чувствуя, как во мне закипает обида. Как он может так говорить, подумала я, после всего, что я сделала, после всех моих усилий, боли и пустоты!
Должно быть, он прочел по моему лицу, что я испытываю, потому что быстро накрыл мою руку своей.
– Простите меня за то, что я только что сказал, – пробормотал он.
– Я никогда не подводила и не обманывала вас, Уильям.
Голос мой звучал отчужденно и глухо.
– Я знаю, Джулия. Простите меня.
Он произнес эти слова дрожащим, срывающимся, но глубоким и красивым голосом.
Я чуточку расслабилась. Даже выдавила из себя улыбку. Мы молча потягивали кофе. Время от времени наши колени под столиком соприкасались. То, что мы вот так сидим вдвоем, казалось мне вполне естественным. Мы как будто знали друг друга уже давно, много лет, хотя встретились всего лишь третий раз в жизни.
– Ваш бывший муж не возражал, чтобы вы забрали детей себе? – поинтересовался он.
Я лишь пожала плечами в ответ. Потом посмотрела на малышку, которая уснула в коляске.
– Это было нелегко. Но он влюблен в другую женщину. И уже давно, надо сказать. Это помогло, в какой то степени. А сейчас он вообще редко видится с девочками. Правда, он приезжает сюда время от времени, и Зоя проводит каникулы во Франции.
– С моей бывшей женой та же самая история. У нее родился еще один ребенок. Мальчик на этот раз. Я езжу в Лукку так часто, как только могу, чтобы повидаться с дочерьми. Или они приезжают сюда сами, но это бывает редко. Впрочем, они уже почти взрослые.
– Сколько им лет?
– Стефании двадцать один, а Жюстине девятнадцать.
Я присвистнула.
– Да, вы явно женились молодым.
– Слишком молодым, наверное.
– Не знаю, – заметила я. – Иногда я чувствую себя неловко по отношению к младшей дочери. Я жалею, что она не родилась раньше. У них с Зоей такая большая разница в возрасте.
– Она у вас очень славненькая, – заявил он, откусывая здоровенный кусок творожного торта.
– Да, вы правы. Я ее просто обожаю, это последняя отрада для матери старухи.
Мы оба рассмеялись.
– Вы не жалеете, что у вас нет сына? – спросил он.
– Нет, ничуть. А вы?
– Нет. Я люблю своих девочек. Хотя и надеюсь, что когда нибудь у меня появятся внуки. Так вашу дочь зовут Люси, я не ошибся?
Я посмотрела на него. Потом перевела взгляд на дочь.
– Нет, так зовут ее игрушечного жирафа, – ответила я.
Наступила небольшая пауза.
– Ее зовут Сара, – негромко сказала я.
Уильям перестал жевать и отложил вилку в сторону. В глазах у него появилось новое выражение. Он посмотрел на меня, потом на спящего ребенка, но ничего не сказал.
И вдруг он закрыл лицо руками. Он сидел так долго, и я не знала, что делать. Я коснулась его плеча.
Молчание.
Я снова испытала чувство вины, мне показалось, что я опять сделала что то непозволительное. Но я с самого начала знала, что назову свою малышку Сарой. Как только мне сказали, что у меня родилась девочка, еще в родильном доме, я уже знала, как ее зовут.
У моей дочери просто не могло быть другого имени. Она была Сарой. Моей Сарой. Напоминанием о другой Саре, о маленькой девочке с желтой звездой на груди, которая изменила всю мою жизнь.
Наконец он опустил руки, и я увидела его изменившееся, осунувшееся, но такое привлекательное лицо. В глазах его была пронзительная грусть и боль. Он не боялся того, что я увижу их. Он не стал скрывать слез. Казалось, он хочет, чтобы я увидела все – и красоту, и боль его жизни. Он хотел, чтобы я увидела и его благодарность, и отчаяние.
Я взяла его за руку и крепко сжала ее. Я больше не могла смотреть на него, поэтому закрыла глаза и прижала его руку к своей щеке. И заплакала вместе с ним. Я почувствовала, как его пальцы стали влажными от моих слез, но все равно не отпускала его руку.
Мы долго сидели молча, пока толпа вокруг нас не рассеялась, пока солнце не стало клониться к горизонту и дневной свет не начал меркнуть. Мы сидели до тех пор, пока не почувствовали, что можем снова взглянуть друг другу в глаза, на этот раз уже без слез.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Яд ва-Шем
СообщениеДобавлено: 24 май 2012, 14:11 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Изображение

Новый проект "Яд ва-Шем" для русскоязычных жителей Израиля и всего мира. 24 видео-лекции на русском языке на тему Катастрофы евреев Советского Союза.

"Яд ва-Шем", Международный институт исследования Катастрофы, представляет инновационный проект, благодаря которому более миллиона русскоязычных израильтян и русскоязычные жители других стран, смогут узнать новую информацию о Катастрофе евреев Советского Союза. В рамках этого проекта создана серия из 24 видео-лекций, которые специалисты "Яд ва-Шем" и историки дают на русском языке. Видеолекции размещены здесь http://www1.yadvashem.org/yv/ru/hol...ights/index.asp и web-сайте "Яд ва-Шем".


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Полночное чудо
СообщениеДобавлено: 08 авг 2012, 14:57 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 16 май 2009, 05:46
Сообщения: 8582
Полночное чудо



Может ли что-то быть чудовищнее унижения людей по национальности, вере, цвету волос и кожи?!!

Мы с вами этого не позволим!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 09 авг 2012, 14:07 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8887


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 11 авг 2012, 15:23 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8887
Из ада в ад



Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 24 авг 2012, 15:45 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8887
Мост в Амстердаме назовут в честь спасителя еврейских детей

Изображение

В Амстердаме одному из последних безымянных мостов будет присвоено имя человека, спасшего 350 еврейских детей во время Холокоста. 2 сентября мэр города Эберхард ван дер Лаан и ряд высокопоставленных лиц на торжественной церемонии присвоят мосту №234 имя Питера Меербурга, сообщило Еврейское телеграфное агентство (JTA).

В 1942 году Меербург возглавлял подпольную антифашистскую организацию, которая носила название Амстердамской студенческой группы. Одной из задач группы было спасение еврейских детей и переправка их в безопасные укрытия в Нидерландах.

Чтобы не выдать еврейскую идентичность детей, группа шла на хитрость. Детей приносили женщины, которые якобы родили их от неизвестных отцов, - и тут же передавали парам, желающим усыновить ребенка.

В 1974 году мемориал «Яд ва-Шем» в иерусалиме признал Меербурга Праведником народов мира. Умер он в 2010 году.

Мост, который будет назван в честь Питера Меербурга, расположен примерно в 200 метрах от знаменитой Португальской синагоги и еврейского исторического музея.

На фото: этот мост получит имя Праведника народов мира Питера Меербурга

phpBB [media]


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 27 янв 2013, 15:40 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
Это страшное слово: ХОЛОКОСТ

За время Холокоста было уничтожено около трети еврейского населения всего мира

Москва, 27 января – АиФ-Москва. Москва, как и множество других городов мира в воскресенье отметит Международный день памяти жертв Холокоста.
Памятные мероприятия пройдут в Еврейском музее и Центре толерантности. Сначала здесь состоится церемония зажжения свечей, посвященная памяти жертв Холокоста. На ней ожидается присутствие видных политических и религиозных деятелей.
Здесь же откроется выставка «У Победы соленый вкус», на которой будет рассказывается об идеологии нацизма и планах «окончательного решения еврейского вопроса». Посетители смогут узнать о невероятной истории советского солдата-еврея, его стремлении воевать с нацизмом и победить.

Международный день памяти жертв Холокоста отмечается 27 января с 2005 года. Эта дата была выбрана не случайно. Именно в этот день в 1945 году советские войска вошли в польский город Освенцим, рядом с которым размещался комплекс немецких концлагерей, где за годы войны были убиты свыше миллиона человек, преимущественно евреев. Всего же за время Холокоста было уничтожено около трети еврейского населения всего мира.

Историческое событие, трагедия народа – и слово, которое принято писать с заглавной буквы

Этимология слова

Ежегодно 27 января по инициативе ООН отмечается Международный день памяти жертв Холокоста. В узком смысле слова, Холокостом называют преследование и уничтожение еврейского народа фашистской Германией во время Второй мировой войны. В широком смысле слова Холокост – это массовое истребление нацистами представителей различных этнических и социальных групп в период Третьего Рейха.
Сам термин появился в обиходе благодаря заимствованию из греческих библейских текстов форм слова holocaustum («всесожжение», «жертва всесожжения»), в английском варианте – holocaust.
В русском варианте слово «холокост» может обозначать геноцид любого народа (как, например, геноцид армян в Османской империи), при использовании же «Холокост» с заглавной буквы оно означает события именно Второй мировой войны.

Хронология

– 30 января 1933 года – Адольф Гитлер стал канцлером Германии.
– 10 мая 1933 года – прошло сожжение книг еврейских авторов, к сентябрю евреям было запрещено участвовать в культурной жизни страны.
– 3 июля 1934 года – был принят закон, запрещающий брак арийцев с представителями «иной расы».
– 15 сентября 1935 года – были приняты Нюрнбергские законы – два законодательных акта, предусматривающих лишение немецкого гражданства тех, кто не «обладает германской или родственной ей кровью», пристальное внимание уделено было евреям и цыганам.
– 5 октября 1938 года – в паспортах евреев начинают проставлять «J», что означает «Jude» – еврей.
– ноябрь 1938 года – весь мир потрясли события так называемой «Хрустальной ночи», более 1400 синагог было разрушено, тысячи евреев пострадали, десятки тысяч – оправлены в концлагеря.

– 21 сентября 1939 года – появилась инструкция о заключении польских евреев в гетто, чуть позднее евреям было велено носить на рукаве «Звезду Давида»

– 22 июня 1941 года – Германия напала на СССР, на оккупированных территориях началось массовое уничтожение советских евреев.
– 31 июля – немцы принялись за подготовку «окончательного решения еврейского вопроса», открылись гетто на территории России.
– 29 сентября – в Бабьем Яре уничтожили десятки тысяч евреев Киева.
– 20 марта 1942 года – в лагере Освенцима начали работать газовые камеры.
– 11 августа – произошёл расстрел более 18 тысяч евреев близ Змиевской балки (Ростов-на-Дону).
– 19 апреля – началось восстание в Варшавском гетто, затем в течение года восстания прошли в гетто Белостока и лагере Собибор.
– 23 октября 1943 года – нацисты ликвидировали Минское гетто.
– февраль – июль 1944 года – были освобождены гетто Транснистрии и лагерь Майданек.
– 27 января 1945 года – был освобождён лагерь Освенцим.
– 8 мая 1945 года – Германия капитулировала, в октябре начались судебные процессы над военными преступниками.

Цифры и факты

– 6 млн евреев в общей сложности погибло в ходе геноцида, идентифицировать удалось около 4 млн человек. Это около трети всего еврейского населения мира.
– 566 тысяч евреев проживало на территории Германии до 1933 года, из них 150 тысяч эмигрировало, 170 тысяч – погибло.
– 350 тысяч венгерских, столько же французских и румынских евреев погибло в ходе войны.
– 3 млн 350 тысяч евреев проживало на территории Польши, из них спаслось 350 тысяч.
Ворота концентрационного лагеря в Польше. Фото: globallookpress.com
– 1,2 млн человек – таково количество погибших советских евреев.
– 4 млн (по другим подсчётам – 2–3 млн) человек было убито в лагере смерти Освенцим, «пропускная способность» лагеря была доведена до 20 тысяч человек в день. 870 тысяч человек погибло в лагере Треблинка, 600 тысяч – в лагере Бельжец.
– 200 тысяч человек были убиты и около миллиона пациентов немецких больниц было замучено голодом по программе «Т-4» (программа предусматривала умерщвление инвалидов, людей с умственными заболеваниями, детей с неврологическими и соматическими заболеваниями, считавшихся «биологически угрожающими здоровью страны»).
– 5–15 тысяч человек содержались в лагерях за гомосексуальную активность, около 9 тысяч из них погибло. Заключённые обязаны были носить знак отличия на одежде – розовый треугольник.
– 23 тысячам спасителей еврейского населения присвоено почётное звание «Праведников мира», среди них более 6000 из Польши, 5000 из Голландии и 3000 из Франции. Они с риском для жизни помогали еврейскому населению спастись от уничтожения нацистами.

Почему Холокост стал возможен?

Историки считают, что в результате продуманной политики немцам удавалось довольно долгое время не пропускать информацию о своих планах, поэтому свозимые в гетто евреи просто стремились выжить и выполнять все требования оккупантов.

Сопротивление началось, когда стали окончательно ясны мотивы нацистов, однако без поддержки местного населения вне стен гетто повстанцы погибали. Тех, кто с риском для жизни помогал беженцам, стали впоследствии называть «Праведниками мира».
Восстание в Варшавском гетто (19 апреля 1943 года) стало символом сопротивления еврейского народа. Когда началось уничтожение гетто, его жители оказывали сопротивление гораздо более оснащённым немецким войскам в течение пяти недель. Однако 16 мая «зачистка» гетто была закончена.
После окончания войны появились точки зрения, отрицающие сам исторический факт Холокоста и антисемитской политики Третьего Рейха. Профессиональные историки и исследователи считают подобный подход антинаучным. В ряде стран публичное отрицание Холокоста стало уголовно-наказуемым.

День памяти

Организация Объединённых Наций уделяла и уделяет много времени просветительской деятельности, не позволяя миру забыть те события, которые произошли в ходе Второй мировой войны. В 2005 году Генассамблея ООН приняла программу под названием «Холокост и ООН», предусматривающую поощрение разработки образовательных программ по теме Холокоста с целью рассказать людям, что именно происходило в то время.

Тогда же был учреждён Международный день памяти жертв Холокоста (27 января, как уже было отмечено, – это день освобождения лагеря Освенцим), который подразумевал различные мероприятия в отделениях ООН по всему свету. Так, на церемонии в зале Генассамблеи в 2006 году собралось более 2000 человек, множество человек во всём мире смотрели теле- и интернет-трансляцию.
В 2007 году была принята Резолюция Генеральной ассамблеи ООН 61/255, в которой настоятельно рекомендовалось всем странам отвергать любое отрицание Холокоста и чтить память погибших от рук нацистов людей.
С тех пор ООН при поддержке ЮНЕСКО, Европарламента и региональных межправительственных организаций поощряет проведение специальных мероприятий, таких как просмотр документальных фильмов или подготовку информационных материалов, дабы повысить осведомлённость людей о том, как опасна политика геноцида.
В память о Холокосте воздвигнуто множество мемориалов, созданы музеи в разных странах мира (Музей Яд ва-Шем в Иерусалиме, Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне или Центр документации и мемориал в Париже).

http://www.aif.ru/society/article/59519
http://www.aif.ru/society/news/298673


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 28 янв 2013, 20:59 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 11 апр 2013, 14:04 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8887
Про Юру и Цилю


Ежи Белецкий был одним из тех людей, что нигде не пропадут. Ежи Белецкий был одним из тех немногих, кому удалось бежать из Освенцима. Ежи Белецкий был единственным, кто сделал это открыто, через дверь, и в компании дамы сердца. 21 июня 1944 года заключенный № 243 Ежи Белецкий и заключенная № 29558 Циля Цибульская вышли из ворот Освенцима и неспеша удалились в неизвестном направлении.

Ниже я просто привожу (и перевожу) отличную статью агентства The Associated Press о Ежи и Циле, опубликованную пару лет назад, с моими попутными комментариями из других источников.

Чем ближе к воротам,
тем увереннее он был, что его застрелят

21-е июня 1944 года. Ежи Белецкий, переодетый офицером СС, среди бела дня ведёт через концлагерь Освенцим свою подружку - еврейку Цилю Цибульскую. Колени его подгибаются от страха, а он при этом с суровым видом твердо шагает по длинной, посыпанной гравием дорожке к пропускному пункту.

Часовой хмуро смотрит в их фальшивый пропуск, затем долго, кажется, целую вечность пристально изучает обоих – и, наконец, произносит волшебные слова: «Ja, danke» – и выпускает Ежи и Цилю на свободу.

Узники Освенцима мрачно шутили, что сбежать оттуда можно только через дымоход. Наша пара оказалась в числе тех немногих, кому удалось проскользнуть в боковую дверь.

Двадцатитрехлетний Ежи Белецкий был поляком, католиком, хорошо владел немецким и пользовался в лагере относительно привилегированным положением. (В статье «Ассошиэйтед пресс» не сказано, но все «старики» были на относительно привилегированном положении, а в начале-то срока над ними так еще издевались. Ежи в своих воспоминаниях рассказывает, как в 1940-м заключенных поляков гоняли целыми днями вокруг бараков «упражняться» бегом, прыжками, вприсядку, на четвереньках и ползком, как били и заставляли петь бравые песни, как самого Ежи избили до дыры в щеке – А.А.). Вот этим-то относительно привилегированным положением и воспользовался Ежи, чтобы провернуть дерзкий план спасения своей возлюбленной, обреченной на верную гибель.

«Это была большая любовь» – вспоминает ныне восьмидесятидевятилетний Белецкий в беседе у себя дома в небольшом южном городке в 55-ти милях (в 85-ти километрах) от Освенцима (городок Новы Тарг – А.А.). «Мы строили планы, как мы поженимся и будем жить долго и счастливо».

Изображение

Изображение

Ежи попал в Освенцим в апреле 1940-го, когда немцы по ошибке арестовали его как участника сопротивления. (На самом деле он просто хотел сбежать на юг в Венгрию, и его поймали на границе – А.А.). Ему присвоили номер 243 и отправили работать на склад, где можно было иногда подкормиться. (Не совсем так. Сперва они целыми днями «упражнялись», потом рыли канавы на строительстве дороги, потом Ежи работал механиком, где свел знакомство с немцем и в сентябре 43-го по блату был определен на зернохранилище – А.А.). Через два года в Освенцим начали привозить евреев целыми поездами. Большинство их тут же отводили в газовые камеры Биркенау, и только малую толику оставляли работать в ужасных условиях – возможность отсрочить смерть.

В сентябре 1943-го Белецкого распределили на зернохранилище. Другой заключенный как раз показывал ему будущее место его работы, как вдруг дверь распахнулась и вошла группа девушек. «Мне показалось, что одна из них, хорошенькая и темноволосая, мне подмигнула», - улыбаясь, вспоминает об этом Ежи. Это была Циля – ее только что распределили сюда же зашивать рваные мешки. Так зернохранилище стало местом их частых коротких свиданий, они подружились, а затем и полюбили друг друга. В своих воспоминаниях, составленных в 1983-м году для мемориала в Освенциме, Циля Цибульская пишет, что во время этих свиданий они рассказали друг другу о себе всё, и что «каждая встреча была для нас настоящим событием».

Цилю Цибульскую, ее родителей, двух братьев и младшую сестру привезли в Освенцим из гетто в Ломже, что на севере Польши, в январе 1943 года. Родителей и сестренку сразу же отправили в газовую камеру, а Цилю и братьев признали годными к работе. Уже к сентябрю двадцатидвухлетняя Циля Цибульская, лагерный номер 29558 на левом предплечье, осталась совсем одна.

Любовь цвела (В статье прямо так и написано, я не виновата – А.А.), и Ежи принялся разрабатывать дерзкий план побега. (Он был на всю голову влюблен, конечно. Потому что самому ему бежать было ни к чему, он и так хорошо устроился, дотянул бы до конца войны - как пить дать. Марш смерти он вряд ли мог предвидеть, но, думаю, что и это бы выдержал. Циля – другое дело, сколько еще она протянет в Освенциме? Да и в любом случае, ваша возлюбленная – узница концлагеря, если вас это устраивает, чего тогда стоит ваша любовь? – А.А.).

Приятель-поляк, работавший на складе униформы, добыл для Ежи полный комплект эсэсовской формы и пропуск на имя роттенфюрера Гельмута Штехлера. (В Освенциме говорили «организовал», приятеля звали Тадеуш Сроги, и заняло это у него несколько недель, а до того он еще несколько недель не мог решиться. Кроме того, пропуска были разного цвета, цвет менялся каждые несколько дней, поэтому Ежи напечатал себе в местной типогафии разноцветных фальшивок в нескольких экземплярах (!). За свой немецкий Ежи не боялся, он хорошо говорил, а разные акценты там были у многих эсэсовцев, и он всегда мог сойти за фольксдойче – А.А.). При помощи ластика и карандаша Ежи изменил в пропуске фамилию «Штехлер» на «Штейнер» на случай, если часовой знаком с настоящим Штехлером, и заполнил пропуск, вписав в него, что из лагеря выводится заключенная для полицейского допроса на соседней станции (в Буды – А.А.). Кроме того он достал немного еды, бритву для себя и ботинки и свитер для Цили.

Он кратко изложил ей свой план: «Завтра за тобой придет эсэсовец и заберет на допрос. Этим эсэсовцем буду я».

На следующий день после полудня одетый в украденную униформу Ежи явился в помещение прачечной, куда перевели на работу Цилю (по другому источнику – в пошивочный цех – А.А.). Обливаясь холодным потом, он потребовал у немецкого надзирателя выдать ему заключенную (их было двое – капо и эсэсовка, Ежи сказал им, что он из гестапо, дал им бумажку с номером заключенной, и ему привели Цилю. До вечерней поверки оставалось четыре часа – А.А.). Он вывел ее из барака на длинную дорожку, ведущую к боковым воротам, охранявшимся сонным эсэсовцем («Heil Hitler! Oberscharführer! Eins, eins nach Budy und zurück» - А.А.) – и на свободу.

Первые шаги на свободе

Первые шаги на свободе, страх быть застреленным еще не отпустил: «У меня болел позвоночник, я спиной чуял – вот-вот будет выстрел». Но когда он, наконец, оглянулся, часовой был по-прежнему в будке. Они перешли дорогу, до темноты укрылись подальше в полях в густом кустарнике, и вечером пустились в путь.

«Идти через поля и леса было очень тяжело, я вообще не привыкла так много и быстро ходить», – вспоминает Циля в отчете для музея Освенцима, ее цитирует Ежи Белецкий в книге своих воспоминаний «Кто спасет одну жизнь...». «Вдали от каких-либо поселений приходилось пересекать реки вброд, – пишет она. – Когда было глубоко... Юрик переносил меня на руках». Был момент, когда она больше не могла идти и попросила его оставить ее. «Юрик не слушал и только повторял: «Мы бежали вместе и вместе пойдем дальше» - пишет она, называя Ежи уменьшительно по-польски (Тут всё совсем просто: Ежи, он же Егор, он же Юра. Но Юрик и Юрочка, как она его называла – ведь по-русски? Один раз они постучались в чей-то дом, женский глос за дверью спросил по-немецки: «Herman bist du da?» – и они пустились прочь со всех ног. Другой раз посреди ночи они наткнулись на немецкий патруль. Эсэсовская форма не слишком помогла – немцы заподозрили неладное, но Ежи с Цилей опять удалось бежать. На седьмой день Ежи решил еще раз попытать удачу, подошел в поле к фермеру и обратился к нему с просьбой: «Господин, помогите мне... я прячусь тут у вас в овсе... я поляк и добрый христианин, бежал из лагеря под Вроцлавом, пробираюсь в Краков. Помогите мне, господин, пожалуйста...». Мужик был сперва слегка огорошен, но потом велел Ежи сидеть тихо до вечера и в темноте подойти к его дому. Как-то слишком легко всё это показалось, но через несколько часов Ежи решил, что если бы мужик донес на них в полицию, их бы уже вовсю тут искали. Наконец, поздно вечером он решился подойти к дому фермера. Оказалось, что там для него был приготовлен ужин, и Ежи, быстро войдя в доверие к хозяевам, спросил, нельзя ли ему привести в их дом «сестру», ожидавшую в поле. Поели, отдохнули – и продолжили путь - А.А.).

Девять ночей они шли под покровом темноты, пока не добрались до дома дяди Ежи Белецкого в деревне под Краковом (его имя - Ян Маруса - А.А.). В том же доме проживала и мать Ежи, и она была вне себя от радости, увидев сына живым, пусть и изможденным после четырех лет в Освенциме. Набожная католичка, она, однако, была категорически против его женитьбы на еврейке: «Как вы будете жить? Как будете воспитывать детей?».

Цилю спрятали от нацистов на соседней ферме (старого фермера звали Черник – А.А.), а Ежи ушел в укрытие в Кракове. Они посчитали, что так у них больше шансов остаться на свободе, но это решение оказалось роковым. (Сперва они жили у Яна Марусы, потом у другого дяди Ежи, которого звали Леон Банасяк, потом поползли слухи, и Банасяк предупредил Ежи: «Птички вовсю поют, что вы сбежали из Освенцима, и что Циля – еврейка» - и тогда пара согласилась на время расстаться – А.А.). Свою последнюю ночь они провели в саду под грушевым деревом, прощаясь и обещая друг другу встретиться сразу же после войны.

В январе 1945-го, когда советская армия прокатилась сквозь Краков, Ежи Белецкий покинул укрытие и 25 миль (40 километров) шел пешком по заснеженным дорогам на ферму к Циле.

Он опоздал на четыре дня

Циля, не зная, что местность, где она пряталась, освободили на три недели раньше Кракова, отчаялась ждать. Она решила, что «Юрочка» то ли погиб, то ли забыл о ней. («Бедняжка, она так ждала, каждый день бегала на вершину холма, всё высматривала тебя.» - А.А.). Она села в поезд, идущий в Варшаву, надеясь отыскать там адрес своего американского дяди. В поезде она познакомилась с Давидом Захаровицем, за которого позже вышла замуж. Они отправились в Швецию, а оттуда в Нью-Йорк, где с помощью цилиного дядюшки открыли ювелирное дело. Давид Захаровиц умер в 1975 году.

Ежи Белецкий тоже завел семью и стал директором училища автомехаников. Он ничего не знал о Циле и понятия не имел, где ее искать. (в книге иерусалимского историка Катастрофы Мордехая Палдиэля «Праведники Мира» говорится, что Ежи получил письмо от родных с извещением о том, что Циля умерла в больнице в Стокгольме, а Циля в Стокгольме получила письмо из Польши о том, что Ежи сражался в партизанском отряде и не вернулся из боя. Оба письма отправила добрая тетя Черник – А.А.).

«Юрочка, это я, твоя Циля...»

В своих воспоминаниях Циля говорит о том, как все эти годы ее преследовало желание вернуться в Польшу, в родной город, и найти Юрика, если он жив. И по чистой случайности ее желание исполнилось. (Дальше в тексте «Ассошиэйтед пресс» ошибка, поэтому я лучше своими словами. В 1982-м году горничная-полячка рассказала Циле, что видела по польскому ТВ передачу о побеге из Освенцима, и что герой передачи – жив-здоров, и что девушку, вместе с которой он бежал, звали Циля Цибульская – А.А.). Циля выяснила номер его телефона, и в одно прекрасное майское утро 1983-го года в квартире Белецких раздался звонок.

«Я услышал не то смех, не то плач, и женский голос произнес: «Юрочка, это я, твоя Циля»...


Циля и Юра, встреча в Польше в 1983 году

Спустя несколько недель они встретились в краковском аэропорту. Ежи принес 39 красных роз – по одной за каждый год, проведенный в разлуке. Она еще не раз приезжала к нему в Польшу, вместе они посетили мемориал в Освенциме, семью фермера, прятавшего Цилю, и другие памятные им места. «Любовь вернулась. Циля твердила: оставь жену, уедем вместе в Америку. Она много плакала, когда я ответил: «Смотри, у меня такие славные дети, у меня сын – разве я могу с ними так поступить?».


Ежи Белецкий: «Осталась только память...»

Она вернулась в Америку и написала ему: «Юрик, я не приеду больше».
Они больше никогда не виделись, и она не отвечала на его письма. Циля Цибульская умерла в Нью- Йорке в 2002-м году. Ежи Белецкий умер 20 октября 2011 года, ему было 90 лет.

В 1985-м году институт «Яд ва-Шем» в Иерусалиме присвоил Ежи Белецкому звание Праведника народов мира за спасение Цили Цибульской. Отчет о побеге и последующих событиях, хранящийся в «Яд ва-Шем», совпадает с рассказом Ежи Белецкого в беседе с корреспондентом The Associated Press.

«Я очень, очень любил Цилю. После войны я иногда плакал от того, что ее нет со мной. Она снилась мне по ночам, и я просыпался в слезах. Судьба решила за нас, но я всё совершил бы снова».

Изображение

Изображение

Источники:

Статья The Associated Press: http://www.cbsnews.com/stories/2010...in6695334.shtml
Mordecai Paldiel, «The Righteous Among the Nations: Rescuers of Jews During the Holocaust», ISBN: 9780061151125
Jerzy Bielecki, «Kto ratuje jedno życie: pamie̜tnik z Oświe cimia» (этой книги у меня нет, я читала отрывки в переводе на английский – А.А.).Анастасия Альпер, Брант-Рок, Массачусеттс


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Незабываемое...
СообщениеДобавлено: 27 апр 2013, 04:20 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14558
phpBB [media]


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 41 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB


Подписаться на рассылку
"Вознесение"
|
Рассылки Subscribe.Ru
Галактика
Подписаться письмом