Галактика

Сознание Современного Человека
Текущее время: 20 сен 2018, 09:10

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 35 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: Многие жизни. Реинкарнация
СообщениеДобавлено: 15 июн 2010, 13:59 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 12116
Джоан Грант
9. СОНМ ПРИЗРАКОВ


Я ни разу в жизни не видела обычного привидения: знаете, этакую бесформенную, светящуюся фигуру, проплывающую из комнаты в комнату, а потом вдруг исчезающую у вас на глазах. Эта неудача часто обижала владельцев домов с привидениями, которые реагировали на мою неспособность увидеть их семейный призрак так, будто я отказывалась посмотреть на новорожденного малыша.

Привидения, с которыми мне приходилось «сталкиваться», казались мне поначалу такими осязаемыми, что их было трудно отличить от настоящих людей. Еще в детстве ошибки такого рода ставили меня в неловкое положение, поэтому я делала вид, что не вижу незнакомцев, покуда не удостоверялась, что все остальные тоже видят их. Я и сейчас нередко забываю, что ясновидение — это просто продолжение нормального зрения, так же как мне подчас бывает невдомек, что Дэнис, будучи дальтоником, не может разделить моего восхищения при виде поля, сплошь усеянного головками маков пронзительно-алого цвета.

Мне было лет пять, когда я первый раз заставила родителей «краснеть» за меня, не признав в посетителе человека, о котором нельзя говорить вслух. Мой отец тогда был воинствующим атеистом и обычно запирался у себя в кабинете, стоило какому-нибудь духовному лицу «просочиться» в дом сквозь расставленные им кордоны. Даже представитель англиканской церкви имел мало шансов на контакт с ним, поэтому моя встреча с прелатом римско-католической церкви, который приехал с визитом к больному, была исключительным событием. Его сутана и четырехугольная шапочка с помпоном на макушке выглядели весьма странно, но главной достопримечательностью были его ярко-рыжие бакенбарды, на которые я уставилась, пока он, смачно выговаривая слова на ирландский манер, говорил мне, что его зовут каноник Дэли и что его приход в Гаванте — всего в двух шагах от нашего дома в Сикорте, на острове Хейлинг.

Я вновь увиделась с ним спустя два года, когда он однажды вечером зашел в мою спальню. Я, как обычно, ждала родителей, которые заходили перед сном пожелать мне спокойной ночи. Прелата я сразу же узнала по бакенбардам, которые на свету отливали медью. Он стоял, глядя на меня с улыбкой, и я поняла: ему приятно, что я его помню. Я не знала, как к нему обратиться: то ли «каноник», то ли «отец», как учила меня наша горничная-ирландка, как вдруг он молча кивнул, словно услышав от меня приветствие, и быстро вышел из комнаты, так ничего и не сказав.

Видимо, к тому времени я забыла о том, что говорить о священниках запрещено, и упомянула о его визите за столом на следующее утро. Отец в бешенстве швырнул на пол салфетку и, выйдя из-за стола, направился в спальню матери. Он забыл плотно прикрыть дверь, и я услышала, как он выговаривал матери:

— Если ты считаешь, что в доме должны толкаться всякие святоши, это твое дело. Но прошу, предупреждай меня заранее, и черт возьми, я не желаю, чтобы они сновали по всему дому, как тараканы. Какой-то католический священник из прихода в Гаванте совершенно бесцеремонно позволил себе вчера вечером зайти в спальню Джоан.

У меня уже был опыт, когда родители пользовались мною, как оружием, в своих перепалках, поэтому на всякий случай удалилась в свое тайное убежище, устроенное в кустах в саду, не дослушав конца разговора.

До конца следующей недели о канонике Дэли не было сказано ни слова, а потом мать рассказала мне, что звонила в приход и узнала: оказывается полтора года назад прелат вернулся к себе в Ирландию. Она написала туда на его новый адрес и в ответ получила сообщение о его смерти, которая случилась как раз в тот самый день, когда он явился в мою спальню.

— А зачем он вообще к нам приходил?.. Ведь мы едва знали его, — сказала я. — У него там теперь дела поинтереснее.

— Он приходил не к тебе, а ко мне, —пояснила мама. —Помню, я сказала ему, что когда он умрет, он поймет, что все его догмы — никому не нужная вещь, и он пообещал зайти ко мне и сообщить об этом, если обнаружит, что я права.

Другой случай, когда я не заметила, что имею дело с посетителем, не имеющим физического облика, произошел со мной в 1916 году, во время Первой мировой войны, когда у нас в поместье Сикорт на излечении находилось с полдюжины раненых офицеров. Мне особенно нравился один из них, командир пехотной бригады, которому приходилось все время лежать ничком, потому что у него было тяжелое ранение в ягодицы. Я помогала возить его на тележке по саду, и он в награду дарил мне осколки, которые продолжали выходить из его раны. Он уже шел на поправку, как вдруг у него начался сильный сепсис, его состояние резко ухудшилось. Мне не разрешали видеться с ним несколько дней, я слышала, что ему сделали срочную операцию. Такие операции обычно делались прямо у нас в доме, в одной из спален, занавешенных от посторонних глаз простынями, смоченными в хлорке, так как эти больные не подлежали транспортировке.

Я случайно оказалась в передней, когда прибыли врачи. Двоих, хирурга и его помощника-анестезиолога, я уже знала, а вот третий был мне не знаком. Я подумала, что это еще один доктор, и была несколько удивлена его внешним видом: вместо традиционных черных костюмов он был одет в синий сюртук с золотыми пуговицами. Наблюдая, как он поднимается по лестнице, я заметила, как в солнечном свете сверкнули эти пуговицы, на них явно обозначились выпуклые коронки.

Наверняка я упомянула об этом необычном человеке в разговоре с матерью, потому что когда мне позволили навестить раненого офицера, он тоже вдруг попросил меня рассказать о сопровождавшем врачей незнакомце. Когда я обмолвилась о синем сюртуке с золотыми пуговицами, офицер сказал:

— Я рад, что он все еще носит его. Это его любимый сюртук. Он синий, как и его охотничья форма с золотыми пуговицами, украшенными коронками над гербами Здорово, что ты все так четко заметила. Он был королевским егермейстером, у него была собственная свора гончих на лисиц, когда у нас еще было поместье в Йоркшире. — Он помолчал, и задумался, затем продолжил: — Он уже дважды приходил поддержать меня в трудную минуту. Один раз, когда я подхватил черную лихорадку в Бельгийском Конго, а второй — уже совсем недавно, когда мне было совсем невмоготу от боли. И вот теперь еще — перед операцией.

Он взглянул на меня и улыбнулся.

— Если откроешь шкатулку с запонками — она на верхней полке шкафчика, то найдешь там одну из тех пуговиц. Я сам отрезал ее от сюртука, в котором его похоронили, перед тем как закрыли крышку гроба пятнадцать лет назад.

Вид этих двух привидений совсем не напугал меня: они мне даже были чем-то симпатичны — куда лучше болтливой компании раненых, которым нравилось, когда сестры милосердия целовали их на ночь, а не просто отвешивали поклон. Но теперь у меня появилась новая забота: мне предстояли встречи с людьми, которые погибли на поле брани, но не осознали, что уже мертвы. Я знала, что едва заснув, я становилась взрослой, которой поручено «особое военное задание». И я должна была убедить погибших в бою людей, что им нечего бояться смерти, ибо этот привычный всем переход из одного состояния в другое уже произошел с ними. Иногда это удавалось мне без особых хлопот, И я просыпалась с чувством исполненного долга. Но если приходилось иметь дело с человеком, закосневшим в догмах религии, внушившей ему ужасы потусторонней жизни, или цеплявшимся за физические страдания, вызванные смертью, и ему казалось, что это лучше, чем небытие, моя задача усложнялась. Впечатления сна были такими яркими, словно они проходили наяву, и мне было трудно уберечь себя от этого воздействия мою сознательную, еще не вполне сформировавшуюся часть личности. Иногда ощущения не проходили в течение нескольких минут после того, как я уже проснулась и меня тошнило от зловоний гангренозных умирающих. Были периоды, когда я не могла заснуть, боясь погрузиться в эти страшные сцены, и подолгу сидела на холодном паркете в детской, дергая себя за волосы и стараясь руками удержать тяжелеющие веки.

Как хорошо известно всякому, кому приходилось сталкиваться с подобными ситуациями, этот род деятельности предполагает такую высокую степень отождествления себя с другим человеком, что вместо того чтобы успокоить себя, говоря «это происходит не со мной, а с другим», не можешь отделаться от мысли, что все это происходит именно с тобой. Поэтому я просыпалась в полной уверенности: это именно я только что висела полумертвая на колючей проволоке или пыталась засунуть обратно в живот вывалившиеся из него, блестящие кишки, или коченела, лежа лицом в холодной жиже, или умирала от удушья отравляющего газа.

Все эти ужасы, которые, как я теперь знаю, были чем-то вроде профессионального риска, казались мне бы менее острыми, если бы о них можно было бы с кем-нибудь поговорить. Я пыталась сделать это, но когда мне говорили, чтобы я не сочиняла «страшилки», я думала, что в них не хватало реализма, и добавляла жуткие детали. Это навело родителей на мысль, что я в силу каких-то непонятных причин страдаю кошмарами. Ибо мать полагала, что мертвые контактируют с живыми не напрямую, а посредством какого-нибудь медиума на спиритических сеансах. Мой же отец был в то время убежден, что мертвые остаются мертвыми, а все остальное — полнейшая чепуха.

Их попытки решить мои проблемы были, с моей точки зрения, весьма неумелыми. В моем присутствии было запрещено говорить о войне, газеты тотчас убирались, стоило мне войти в комнату, и была негласная договоренность сообщать мне, что те из наших друзей, кого настигла смерть в бою, умерли без мучений, от прямого попадания пули в лоб.

Этот заговор был таким всеобщим, что я начала сомневаться, все ли у них в порядке с головой, а коли так, значит я была явно не в своем уме. Однако мои сомнения по поводу этого (а я даже в том возрасте уже понимала, что здравомыслие — это способность видеть мир таким, каков он есть) продолжались всего неделю и были разрешены пачкой фотографий, которые со всей очевидностью подтвердили, что условия жизни на войне, которые являлись мне в сновидениях, не были плодом моего больного воображения.

Эти фотографии привезла нам Глория Хэнкок, наша родственница из Северной Каролины, работая операционной сестрой на эвакуационных пунктах по вывозу раненых с поля боя. Она возвращалась в США, где надеялась с помощью этих снимков (она делала их сама) собрать деньги на нужды Красного Креста. Ее сын Вестри, мой кузен, который был на два года старше меня, рассказал мне об их существовании, добавив шепотом, что они были такими жуткими, что мать спрятала их в одном из чемоданов, потому что даже многие взрослые падали в обморок, глядя на эти фото. Вестри знал, где лежат ключи от этого чемодана, достать их не составляло труда, что мы и сделали, пока взрослые находились на обеде. Да, конечно, это были жуткие фотографии, поскольку раны были лишь слегка прикрыты повязками, сделанными на поле боя, и эти раненые вовсе не были похожи на наших аккуратно разложенных по кроватям раненых в госпитальной палате. Там были люди без глаз, без носов, люди, у которых вообще вместо лиц были кровавые месива. Там были также трупы, сложенные штабелями у стены барака, и еще более страшное фото тех же трупов, на обратной стороне которой было написано рукой Глории: «Три дня спустя. Поеденные крысами».

Если бы кто-нибудь из взрослых уделил мне тогда внимание, я могла бы с их помощью собрать достаточно фактов экстрасенсорного восприятия в течение всего того периода, однако в памяти сохранился всего один эпизод, да и то благодаря доверию, которым я прониклась к одному из выздоравливавших офицеров: с ним по воле случая я очутилась один на один в столовой за завтраком. Я рассказала ему, как той ночью помогала одному человеку по имени МакЭндрю, который так мгновенно погиб, что ему казалось в его посмертном существовании, будто его просто задело пулей на отлете. Я не знала, из какого он полка, но описала офицеру его значок, который был на его форме. Я также запомнила жаргонное словечко, обозначавшее сектор окопа траншеи передней линии. Он находился там, перед тем как выйти патрулировать нейтральную полосу.

Мой собеседник потрудился проверить мои данные. А потом написал отцу, пересказав ему мою историю и отметив при этом, что не может объяснить, как случилось, что наша беседа состоялась всего через три часа после того, как батальон канадского полка (эмблему которого я точно ему описала) выступил с патрулированием из сектора (обозначенного мною совершенно правильно жаргонным словечком), и что единственной жертвой в тот час был именно рядовой по имени МакЭндрю.

О существовании этого письма я узнала только годы спустя, так как родители боялись, что у меня возобновятся «кошмары», а вместе с ними и разговоры о них. К тому времени, однако, такого рода сновидения появлялись у меня довольно редко, вероятно, потому что с окончанием этой массовой бойни, называемой мировой войной, отпала необходимость в волонтерах вроде меня, способных выходить за пределы физического существования.

Мне было чуть больше двадцати, когда я вновь включилась в такого рода деятельность, но теперь уже вполне сознательно. Произошло это, когда мы с Лесли и еще одна молодая пара путешествовали на машине по Австрии, проводя там наш летний отпуск. Посколь-

192 ку нам захотелось увидеть старинные замки на Рейне, на обратном пути мы отправились туда через Брюссель, где остановились на ночевку в отеле «Гранд Палас». Отель был переполнен туристами, и нам с трудом удалось выбить номера на последнем, пятом этаже с окнами, выходящими на задний двор. Мой номер мне почему-то сразу не понравился, и я, под тем предлогом, что в нем очень душно и от мусорных бачков снизу несет всякой вонью, попыталась заставить Лесли поменять нам номер. По вполне разумным причинам он мое предложение отклонил, считая, что все равно мы здесь всего на одну ночь и хотя бы за одно это надо сказать спасибо.

После ужина все, кроме меня, отправились в ночной клуб, а я так устала, что пошла к себе в номер и решила сразу же забраться в постель. Открывая балкон на ночь, я ненароком взглянула вниз, где из открытых дверей первого этажа на улицу падал поток яркого света, который казался мне таким далеким, словно я глядела на дно глубокого колодца. Снаружи выступ крошечного балкона, который и балконом-то назвать было нельзя, был огорожен резной чугунной решеткой. Внезапно у меня закружилась голова, и я схватилась за железные перила.

Потом я долго лежала в горячей ванне. Однако вместо того чтобы расслабиться, я почему-то ощутила еще большее напряжение. В кровати я попыталась читать, но через полчаса, поняв, что совершенно не могу сосредоточиться, отложила книгу в сторону и погасила свет. Глаза мои были открыты, и в дверях ванной комнаты вдруг увидела фигуру молодого человека, который быстро проскользнул через всю комнату, и прежде чем я успела шевельнуться или и окликнуть юношу, он бросился с балкона вниз. Я инстинктивно натянула одеяло на голову, чтоб не слышать ужасного глухого стука падающего тела о мостовую. Минуты через две я заставила себя сесть на кровати и прислушаться. Но снизу ничего не доносилось: ни стонов умирающего, ни криков из кухни на первом этаже отеля. Значит, никто не видел, как он упал. Тогда я решила позвать кого-нибудь на помощь.

Вцепившись руками в перила, я попыталась разглядеть хоть что-нибудь внизу... но там вообще ничего не было. Никакого тела. На том месте, где должен был лежать самоубийца, стоял официант с ящиком бутылок. Вот так, впервые в жизни, я оказалась в номере, где еще обитал призрак самоубийцы. Тогда я решила, что если я буду усердно молиться, он покинет мой номер и мне не нужно будет бояться его вторичного появления. Я помолилась так, что меня прошиб пот, а потом снова легла в постель и попыталась заснуть.

Однако не тут-то было. Пока я лежала, не смыкая глаз, инцидент повторился в той же самой последовательности. На сей раз я заставила себя прислушаться, но опять ничего не услышала. Я не смогла определить, кричал ли он от боли перед смертью или умер мгновенно.

Очевидно, мне нужно было бы просто одеться и отправиться на прогулку, или присоединиться к остальным, или посидеть в баре, но мне почему-то ничего такого не пришло в голову. Мои молитвы бедняге не помогли, и я поняла, что мне снова предстоит работа по освобождению его от отчаяния, в котором он пребывал как в ловушке. Ведь я уже не раз справлялась с этой задачей во сне, но тогда мне это удавалось, потому что на меня не действовал их страх. А сейчас я чувствовала, как паника всасывается в меня, словно чернильная клякса в промокашку. Мне нужно было почувствовать то, что чувствовал он перед тем как броситься с балкона, только тогда я смогу ему помочь. Но если его страх окажется сильнее моих нервов, вполне возможно, что я последую за ним в этом головокружительном сальто-мортале.

Пока я решила оградить себя от этой опасности: пододвинула комод к окну, тем самым прибавив себе чуток храбрости и сознания, что уж я-то ни за что не брошусь головой вниз. Однако волны страха нужно было выдержать, я уже знала по собственному опыту, что они еще более усилятся, когда мое отождествление с самоубийцей достигнет нужной степени близости.

Когда со мной не было никого рядом, кому я могла бы описать свои чувства, я обычно редко запоминала все, что со мной происходило в измененном состоянии сознания. Но туг как раз случилось то, что я вместе с незнакомым юношей летела с балкона. Когда он, встав на этот шаткий выступ, заглянул вниз и отцепил руки от перил, я поняла, что он передумал*. Он попытался предотвратить свое падение, но было слишком поздно. В отчаянии молодой человек вытянул руки вперед, словно стремясь застыть в воздухе или воспарить вверх... Вначале падал он медленно, как в затяжном прыжке с парашютом. Потом его осенило, что сейчас будет жутко больно, и прижал руки к бокам, чтоб уж разбиться сразу насмерть, а не покалечиться. Но боли он не почувствовал, лишь глухой удар об асфальт и тут же снова был в ванной комнате, и опять рванулся к балкону, и снова вниз вверх-вниз, вверх-вниз...

Я поняла, что стою посреди комнаты с руками, поднятыми вверх, и громко говорю:

— Твой страх вошел в меня, и ты свободен, твой страх вошел в меня, и ты теперь свободен.

Этот страх, теперь уже и его и мой, вырвался наружу потоком горячих слез, и из моей груди вырвались такие громкие рыдания, что со мною случилась истерика. Через полчаса я была бы в норме, но, к несчастью для Лесли, когда он вернулся, я еще не вышла из состояния измененного сознания. Я была в полной прострации и тут же обвинила его в том, что он проявил преступную халатность, оставив меня один на один с призраком-самоубийцей, и что я уцелела чудом, едва сама не выбросившись из окна... Наши друзья, присутствующие при этой тираде, в испуге удалились себе в номер, а Лесли принялся успокаивать меня, решив, что со мной случился очередной «кошмар». Потом, уже наутро, он выяснил у смущенного портье, что, оказывается, дня за два до нас, в нашем номере действительно жил юноша, покончивший с собой именно так, как мне привиделось. И Лесли тогда долго извинялся передо мной...

Другая моя встреча с призраком-самоубийцей произошла много позже, в июне 1956 года, когда я была замужем за Чарльзом. Было это во Франции, в аббатстве Фонтебро близ Сомюра, в долине Луары.

Фонтебро так и осталось бы воспоминанием о ятной прогулке в его окрестностях, если бы не вывеска на его стене, на которой крупными буквами было выведено: «Если нужен гид, звоните!» Повинуясь какому-то необъяснимому чувству, я так и сделала и тут же пожалела об этом, ибо через мгновение одна из дверей открылась, и перед нами предстал довольно зловещего вида мужчина в форме тюремного охранника.

Отступать было поздно. Мы вошли внутрь, и я помню, что пока он с лязгом и скрежетом запирал массивные двери, у меня в голове промелькнула мысль: вряд ли мне удастся убедить этого типа, что я не пытаюсь пронести напильник для своего заключенного собрата. Мы оказались в туннеле, где мог бы уместиться лондонский двухэтажный омнибус.

— Подождите здесь, — неприятным голосом объявил нам охранник. - Сейчас придет другой охранник и проведет вас по территории. Посетителям запрещено находиться здесь без присмотра.

У меня не было ни малейшего желания идти на экскурсию по тюрьме, о чем я незамедлительно сообщила охраннику. Его взгляд стал еще более неприязненным.

— Вы ведь хотели осмотреть аббатство, а иначе зачем было звонить?

Прежде чем я смогла что-либо возразить ему, он повернулся, ушел в свою стоявшую у стены будку и замер там, за обнесенной решеткой окном, угрожающе уставившись в нашу сторону. Огромное объявление на стене гласило, что мы находимся на территории аббатства, основанного в конце XI века, в котором в течение 700 лет, пока Наполеон не превратил его в тюрьму, во главе с аббатисой обитали монахи и монахини.

Перед нами была площадка, посыпанная гравием, с двух сторон окруженная покатыми стенами, впереди виднелась железная дверь, встроенная в еще более высокую стену. Единственными созданиями, подававшими признаки жизни, были три куста роз, да и те все были облеплены безжалостной тлей. В унынии мы уселись на дощчатую скамейку, наконец Чарльзу это надоело, он постучал в окошко охранника и спросил, сколько нам здесь еще ждать. Дверь будки приотворилась и оттуда донеслось:

— Еще двадцать минут, а может, и дольше, куда вам спешить! — и дверь снова захлопнулась, отрезав нам путь к отступлению.

Мне стало как-то не по себе. Я попыталась убедить себя, что это пройдет, но сердце подсказывало мне, что, по-видимому, здесь должны обитать привидения. Это было вполне вероятно, если учесть, что одно время аббатство служило французской тюрьмой, но от этого мне было не легче. Я попробовала как-то отвлечься, стала подсчитывать наши расходы, пыталась вспомнить номера домов на улицах Гавра, которые мы видели — но, увы, ничего не помогало.

Скрепя сердце я была вынуждена признать, что что-то или кто-то, явно находится поблизости, с каждой минутой приближаясь ко мне все ближе Ну, так и есть: в следующее мгновение я уже увидела прямо пред собою три мужских трупа, лежащих у стены на посыпанной гравием площадке. Подле них в предсмертных муках корчился еще один: его расстреляли, но не до конца, и он, теряя силы, пытался отползти в сторону. В воздухе мне чудился запах крови, кордита и страха. Тошнотворный запах страха смерти разливался по площадке.

Усилием воли я вывела себя из ступора измененного сознания и быстро сказала Чарльзу:

— Выведи меня отсюда, иначе меня сейчас вырвет! Чарльз, который всегда помогал мне избавиться от призраков, сейчас был другого мнения, и сказал, что мне предстоит срочное дело. В руках у него оказался блокнот, и я поняла, что все это время разговаривала вслух.

Однако ни досада за то, что выставила себя в глупом свете, ни опасения, что меня задержат, препроводят в психушку или выведут из аббатства под хихиканье туристов, не могли сравниться с предсмертными муками того, четвертого, которому я должна была помочь.

Закрыв глаза и переключив сознание, я увидела все, что произошло перед тем как этих людей убили.

Однако события, развивающиеся перед моим мысленным взором, еще носили отпечаток чего-то происходящего не со мной. Я была всего лишь зрителем, смотревшим кинофильм про войну. Я слышала, как говорю что-то, но голос звучал, словно записанный на магнитофонную пленку

— Я вижу четырех заключенных, они французы. Один из них еще совсем молодой, другие — постарше, но ни один из них не является привидением. Рядом с ними стоит немец охранник, молодой парень лет двадцати. У него светло-рыжие волосы и голубые глаза. Он трусит, хотя в руках у него автомат, а у них — только грабли. Они расчищают площадку. С грузовиков, которые разгружали здесь, просыпалась солома и щепки.

Французы переговариваются меж собою, говорят нарочито громко, и немец хорошо слышит их. Они презирают оккупантов, обзывают их гадкими словами, говорят, что будет с немцами, когда освободят город. Фашист делает вид, что ничего не понимает, но он знает французский и страшно злится. Ему хочется прикрикнуть на заключенных, но это сразу выдаст его. Он все больше и больше психует, у него начинает дергаться левая щека. Но французы не видят этого, они не понимают, что в своем презрении к «бошам» зашли слишком далеко

Внезапно фашист заорал на них, приказывая им замолчать. В ответ они только ухмыльнулись и продолжали работать. Они скребли граблями гравий, некоторое время слышался только неприятный скрежет железа о камни. У фашиста нервы явно не в порядке, да еще этот раздражающий монотонный звук. И вот немец выходит из себя. Срывающимся от ярости, лающим голосом он орет на французов, приказывая прекратить скрести и заткнуться. Один из французов расхохотался прямо немцу в лицо. Фашист уже не владеет собой — и выпускает из автомата целую очередь. Французы как подкошенные, изрешеченные пулями, падают у стены на залитый кровью гравий.

Молодой француз еще жив, у него перебиты ноги, он истекает кровью. А молодой немец опускается на землю и начинает рыдать, словно ребенок. Он не хотел убивать, но не вынес насмешек и еще вот этого скрежещущего звука, от которого зашлось сердце. Той же ночью этот немецкий солдат застрелился сам, ибо его должны были судить военно-полевым судом за превышение обязанностей. Но покончил он с собой не поэтому. Просто не вынес собственной трусости, возненавидел себя за то, что струсил, испугался безоружных французов.

«Молись о душе немца, погубившего здесь французов... Молись о душе немца, погубившего здесь французов...».

— Джоан! Очнись, Джоан! - раздался совсем рядом голос Чарльза, и я резким усилием воли заставила себя выйти из ступора. Я выпрямилась на скамейке и увидела, как охранник открывает наружные ворота, чтобы впустить группу туристов.

— Он застрелился именно здесь, думаю, что это произошло 24 июля 1944 года, — сказала я, еще не вполне придя в себя. — Я уверена во всем, кроме даты, потому что ты прервал меня...

— Я бы с радостью сделал это и раньше. Но ты сама остановилась. Твой голос звучал все тише и все более глухо, а последнюю фразу ты вообще произнесла почти шепотом и по-французски.

Мне кажется, охранник тоже все слышал.

Вероятно, так оно и было, потому что он пристально смотрел на меня все время, пока нас не передали на попечение гида, который провел нас через железную дверь. Дверь тут же заперли с той стороны, и нас вместе с остальными провели на монастырскую кухню, выполненную в романском стиле, и если бы я не была так расстроена, я бы наверняка отметила, что она как две капли воды похожа на ее такую же постройку в аббатстве Гластонбери. Один из туристов, что был посмелее, отошел в сторону, чтобы сфотографировать нас, но тут же был водворен назад в группу. На пути к трапезной мы прошли мимо нескольких зарешеченных окошек, вмурованных в брусчатку. Может, и сейчас там, в подземных казематах, томились осужденные?

По свидетельству современника, это были «сырые, полутемные казематы, где ложем для заключенного служила каменная плита, посыпанная гнилой соломой, и в них сидели узники, которые так отощали и обесцветились в темноте, что стали похожи на ходячие скелеты или призраки, выползающие из склепа».

«Молись о душе немца...» — непрестанно пульсировали в моем мозгу слова, и я продолжала молиться, пока мы не достигли крытой монастырской аркады, окружавшей заброшенный дворик с четырех сторон. Здесь я почувствовала некоторое облегчение, у меня появилась уверенность, что душа самоубийцы вновь обрела свободу.

Хотя мне ни разу не довелось видеть привидения в местах, которые они, по слухам, часто посещали, я «сталкивалась» с ними в необычной обстановке, попадая при этом в весьма неловкое положение. Например, когда мы с Чарльзом в первый раз отправились в Трелидан для знакомства с моей будущей свекровью, он предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не упоминала в разговоре о привидениях. Мать Чарльза считала, что всякий, кто утверждает, будто обладает способностью ясновидения, либо мошенник, либо псих.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Многие жизни. Реинкарнация
СообщениеДобавлено: 16 июн 2010, 18:45 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 12116
В тот вечер я одевалась к ужину у себя в спальне, когда дверь медленно распахнулась (видимо, просели петли), и я увидела, что в дверях, опираясь на изящную трость, стоит старик в сюртуке табачного цвета. Поскольку я была еще не одета, я сделала вид, будто не замечаю его, но он внимательно меня осмотрел, затем улыбнулся и, так ничего и не сказав, продолжил, прихрамывая, свое важное шествие по коридору, пока не исчез в дальней комнате.

Когда я вышла к ужину с Чарльзом, то была слегка удивлена тем, что было накрыто на троих, а не на четверых. Я подумала, что хозяин, видимо, предпочел отужинать в одиночестве у себя в кабинете наверху. Мы мило беседовали с матерью Чарльза о всякой всячине: флоре и фауне близлежащих окрестностей. Затем мне вдруг пришла мысль узнать, кем же этот старик приходится Чарльзу и я, как мне показалось, ловко перевела

разговор на него, упомянув его странный наряд. В столовой воцарилось неловкое молчание, и я, думая, что им неприятно говорить о старом джентльмене со всеми его странностями, попыталась снять напряжение, уверив их, что старик поглядел на меня дружелюбно и мне просто захотелось с ним познакомиться. Наступила долгая пауза, а потом миссис Бити (мать Чарльза) сухо заметила:

— Мне не представляется возможным представить вас дяде Артуру. Он ведь уже лет двадцать как умер.

Незадолго до того, как Лондон подвергся первым фашистским бомбардировкам, мы с Чарльзом неделю отдыхали в отеле «Савой». В первый же вечер мы решили поужинать в гриль-зале. Там было полно народу, но нам удалось заказать столик, который стоял возле одной из квадратных колонн, в которую упиралась спинка моего стула.

— Чарли, — прошептала я спустя несколько минут, — срочно найди нам другой столик. Я сижу у кого-то на коленях.

— А ты не можешь притвориться, что его нет? — спокойно отпарировал он, отсылая официанта. — Я не вижу ни одного свободного столика, а у входа стоит целая очередь ожидающих пообедать.

— Нет, не могу, но мне придется что-то сделать. И зачем только я ему понадобилась? Ведь у него на коленях просидели до меня сотни людей!

— Как это «сотни»? — спросил Чарльз. — Может, он еще вчера был жив и сидел здесь, а вечером погиб во время бомбардировки? Вполне естественно, что ему еще раз захотелось побыть здесь в уютной обстановке. Кстати, это он или она?

— Он. И он уже давно здесь. Лет двадцать или тридцать. Он все время сидит один. Вот в том-то все и дело. В том, что он один. У него, возможно, в жизни была масса знакомых, но он давно позабыл всех своих настоящих друзей.

Подошел официант. Мы заказали побольше, чтобы у меня было время разобраться в ситуации и помочь призраку. Трудно освободить призрака от его привязанности к месту, не привлекая внимания окружающих в переполненном ресторане. Но мне это удалось. Подобно тому как поток воды, несущийся по сухой сточной канаве, захватывает на своем пути всю накопившуюся грязь, так и мое чувство любви и радушия, прокатившееся волной по призраку, смело и унесло с собою его одиночество, и у него появилось желание вновь увидеть людей, которых он когда-то знал и любил.

Стол, за которым мы сидели, как бы расширился: вначале за ним появился один приятель-призрак, потом, под наплывом нахлынувших на него чувств, возник еще один. Когда же их стало шестеро, они дружно поднялись и вместе вышли из-за стола, чтобы никогда сюда не возвращаться. А я, больше не ощущая их присутствия, могла спокойно съесть свой ужин. Вставая со своего места, я заметила на колонне у себя за спиной небольшую медную табличку, на которой было выгравировано: «За этим столиком много лет, вплоть до 1915 года, сиживал Чарльз Фроман».

Когда я, много лет спустя, пересказала этот эпизод в газетной статье, редактор газеты снабдил ее фотографией этой пластинки и небольшим примечанием: «Чарльз Фроман был известным американским театральным антрепренером. Он погиб на борту океанского лайнера Лузитания, потопленном немцами во время Первой мировой войны».

В январе 1956 года мы с Чарльзом отправились с друзьями на уикэнд в Дублин. Воскресным утром наш хозяин (назову его Патриком) уговорил нас пойти с ним на прогулку по скользкой, мокрой дороге. Мы изрядно устали, и на обратном пути он объявил, что мы сделаем остановку и передохнем у его приятеля-соседа. Это был большой дом в грегорианском стиле, и, как это обычно делается в Ирландии, Патрик прошел прямо в дом, даже не крутанув дверной звонок. Дома никого не было, и он провел нас в гостиную, располагавшуюся слева от входной двери.

— Довольно свежо здесь, вам не кажется? — спросил он у нас. Взглянув на себя в зеркало и увидев, какая я растрепанная и без макияжа, и вспомнив, что я не захватила с собой ни расчески, ни пудры, я ответила довольно сердито:

— Конечно, свежо. А что вы хотите: в ирландских домах всегда так, даже в июльскую жару.

— А вы потрогайте радиатор отопления, — предложил он мне. Я так и сделала и тут же отдернула руку: радиатор был так раскален, что к нему было не притронуться.

— Здесь три больших радиатора и в камине пылает огонь, а вам все равно холодно? — удивился Патрик.

— Здесь просто как в погребе, — отозвался Чарльз, и я не могла с ним не согласиться: у меня самой было впечатление, будто мне за шиворот сунули льдинку, которая медленно спускается по спине. Я даже испугалась, уж не подхватила ли я по дороге грипп.

Затем я подошла к камину и замерла в шоке: рядом с камином стоял открытый гроб. Я в ужасе уставилась на него, а потом повернулась к Патрику и сказала:

— Ты что, привел меня на поминки и даже не предупредил об этом? Это что — ирландская шутка? А мне совсем не смешно.

— Какие поминки, Джоан? О чем ты говоришь? — всполошился Патрик.

— Разве у вас в Ирландии это не так называется: когда соседи собираются у гроба усопшего и выпивают по чарке за упокой его души?

— Тебе померещилось, Джоан, — сказал спокойно Чарльз, — посмотри еще раз.

Сделав над собой усилие, я повернулась. Действительно, на месте гроба стояла обычная софа, обитая ситцем.

— Да, вероятно, привиделось что-то, — согласилась я. — Простите, что ввела вас в заблуждение.

— Да нет, привидение здесь есть, и самое что ни на есть реальное, — успокоил меня Чарльз. — Я его сразу почувствовал. Ты лучше еще раз взгляни повнимательней. Может, ему нужна твоя помощь?

Я так и сделала, но не глазами, а как бы через лоб. Пусть это звучит странно, но так легче описать ситуацию. Человек, который вначале привиделся мне лежащим в гробу, теперь стоял в углу комнаты и не отрываясь смотрел на свое собственное тело, распростертое в гробу. Я описала его остальным.

— Холод в этой комнате — это холод могилы. Умерший не верил в бессмертие ни в какой его форме Вот поэтому он не может выйти отсюда.

— Почему же никто не пришел к нему оттуда и не сказал, что он умер? — сказал Патрик. — Это довольно жестоко с их стороны.

— Они пытались, но он не слушал. Он и в жизни-то никого не любил, даже себя самого. И сейчас он в полном одиночестве. Вот если бы ему полюбить кого-то, хоть ненадолго. Его любовь была бы для него той соломинкой, за которую он бы ухватился и вылез из этого ледяного болота Да, если бы люди понимали, как опасно бывает жить без любви к ближнему.

— Выходи из транса! Быстро! — крикнул мне Чарльз, услышав, что кто-то спускается по лестнице со второго этажа.

Я резко переключилась на настоящее и сказала:

— Патрик, не говори им о том, что я видела. Они подумают, что я спятила.

Но Патрик уже вышел из комнаты, и я услышала, как он весело сообщил хозяевам:

— Пэгги, дорогуша, оказывается, у вас в гостиной стоит гроб. Джоан только что его определила.

Мне стало неловко, потому что не всякому понравится, когда ему сообщают, что у него в доме завелись привидения.

Но Пэгги не смутилась, будто услышала самую обычную вещь.

— Дорогой, я уже давно прошу мужа привезти тебя к нам, чтобы ты убедился в этом своими собственными глазами.

К этому времени мы с Чарльзом сидели на злосчастной софе, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Ты больше ничего не видела? — поинтересовалась Пэгги.

— Сам-то он стоит в углу, — сказала я.

— Ну конечно! Я так рада, что ты его видишь. Мой муж — хорошо, что его нет сейчас, он уехал на уикэнд, — так вот, он не верит в духов. С ним всегда надо быть начеку, чтобы не проговориться. Должна тебе признаться, что этот призрак нам порядком надоел. От него такой холод в гостиной. Даже в середине лета. Я бы с удовольствием уговорила его убраться восвояси, да не знаю как. Может, ты мне поможешь?

— Надо выяснить, что он любит. Погоди, здесь еще кто-то есть! Собака, коричневый спаниель с белыми подпалинами. Это его собака, я уверена когда она сдохла, еще до него, он ожесточился еще больше. Но собака так предана ему. Если он поймет, что она из любви к нему осталась здесь же, может, это отогреет его душу.

— Про собаку я тоже знала, — откликнулась Пэгги. — В моем родном доме в Типперэри собаки были так напуганы привидением, что рвались с поводка при одном виде комнаты, в которой оно обитало. А вот мой Лабрадор ничего: стоит себе и хвостом помахивает. Словно приглашает его на прогулку. Я думаю, он хочет помочь тому спаниелю обратить на них внимание его хозяина. И теперь я знаю, что делать. Возьму-ка своего Лабрадора, да и спущусь сюда ночью, чтобы помолиться за него, а то и поговорю с ним «по душам», о том, что он не одинок, что есть на этом свете кто-то, кому не все равно, как он себя чувствует. Может, что и получится?..

Через несколько дней Пэгги позвонила мне.

— Он все еще с нами, — сообщила она мне, — но гроб уже исчез и в комнате стало намного теплее. Теперь он не стоит на одном месте, а гуляет по дому и саду и не прячется от нас. Дети тоже его видят и совсем его не боятся. После нашего с тобой свидания они признались мне, что уже давно знают о его существовании, но не хотели меня расстраивать. Но и я-то тоже в детстве сама часто видела призраков, только боялась сказать о них своим близким. А сейчас мне было невдомек, что дети его тоже видят.

— Так ты что, не против того, что он с вами? — осторожно осведомилась я.

— Конечно, нет! — с негодованием в голосе ответила она. — Он нам совсем не мешает. Ему надо побыть с людьми, которые ему симпатичны, а потом он сам уйдет от нас навсегда. По-моему, он сильно изменился в лучшую сторону. Наши соседи, правда, пугаются, когда видят, как дети переговариваются с пустотой или как наш Лабрадор играет с невидимой собакой.

Многие с удивлением узнают, что «двойник» человека — его «дух» — даже средь бела дня может показаться вполне осязаемым и реалистичным. С этим феноменом, который иногда называют «астральной проекцией», Чарльз столкнулся в 1938 году, когда отдыхал на французской Ривьере. Он снимал виллу в Ментоне вместе с шестью молодыми людьми и однажды, решив полазить по скалам, пока остальные будут играть в гольф, договорился с ними о встрече в восемь вечера в кафе напротив городского казино.

Его друзья уже двадцать минут стояли в условленном месте, ожидая его, когда увидели, что он идет навстречу к ним через площадь. Их поразил его внешний вид: на нем была грязная, рваная рубашка и такие же порванные в клочья шорты. Это их удивило, ведь они договорились поужинать в ресторане, где полагалось быть в вечерней одежде. Они встали, чтобы поприветствовать его, но Чарльз, не обращая внимания на их возгласы, быстро зашел в казино. Думая, что он что-то перепутал, они устремились за ним, но его уже и след простыл. Обидевшись на его высокомерие, они отправились в ресторан и просидели там до полуночи.

Когда они вернулись на виллу, Чарльз был уже в кровати, но еще не спал. Они увидели, что он весь в царапинах и ссадинах и с вывихнутым коленом. Оказывается, он решил взобраться по отвесной скале, но не смог подняться на вершину из-за нависавшего над головой крутого выступа. Когда он стал спускаться, его настигла небольшая лавина, сорвавшая стропы, которыми он пользовался, взбираясь наверх. Спасаясь от нее, он укрылся на небольшой площадке. Под ним был отвесный склон высотой в 60 футов. Поняв, что спускаться без креплений рискованно, потому что порода крошилась под ногами, он не стал полагаться на силу своих пальцев и позвал на помощь. Он простоял так несколько часов и от непрерывного крика совсем охрип. Будучи по натуре человеком пунктуальным, он и здесь переживал из-за того, что подводит друзей, которым сам назначил свидание. Его беспокойство за них усиливалось с каждой минутой, и наконец наступил момент, когда оно пересилило осмотрительность (которой он никогда не отличался) и он решился на безрассудный спуск.

В тот момент, когда его видели на площади в Ментоне, он как раз висел над пропастью, прижавшись к скале и ища хоть какой-то выступ под ногами. Не найдя опоры, он повис на руках, чувствуя, как деревенеют пальцы, и исходил потом от страха и напряжения. Через пару минут его руки не выдержали, и он полетел вниз. Он непременно разбился бы, если бы не упругие кусты чертополоха, которые самортизировали удар. Густой чертополох задержал его падение на несколько секунд, и это спасло ему жизнь, потому что он прокатился вниз по склону еще 50 футов, а потом, превозмогая боль от ушибов, смог ползком выбраться на горную тропинку, где его подобрал местный житель.

Я думаю, многим доводилось видеть существ, напрочь лишенных трехмерной реальности, причем они не осознавали этого, как например, жена нашего домашнего врача (назову ее Лидией), с которой я познакомилась в мою бытность в Трелидане. Однажды вечером, возвращаясь на машине домой, я вдруг вспомнила, что она лежит на сносях у нас в сельской больнице, где ей вот-вот предстоит рожать второго ребенка с помощью кесарева сечения. Захватив по дороге цветы, я заехала к ней и провела с ней полчаса в милой беседе, поскольку была с ней мало знакома. Я, правда, знала, что она воспитана в строгих религиозных традициях, и в разговоре избегала щекотливых тем. Из разговора с ее мужем я узнала, что рождение первого ребенка было связано с большим риском для ее жизни. Схватки продолжались три дня, а потом пришлось делать кесарево с последующим осложнением на тонкий кишечник, от которого она чуть не умерла. А сейчас к этому добавилось еще и беспокойство по поводу ее страхов перед наркозом: хлороформ (а тогда еще не было современных средств типа пентотала) вызывал у нее сильные приступы рвоты.

Следующее утро застало меня за перестановкой мебели — иногда на меня совершенно неожиданно нападают приступы деятельности такого рода С помощью трех моих садовников я разобрала на части огромный книжный шкаф с намерением собрать его в другой комнате, как вдруг, взглянув на часы, обнаружила, что уже одиннадцать. Операция Лидии была назначена на полдень: я сосредоточилась на ее образе, представив ее в палате с выходящим в сад балконом. Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь присмотрел за ней по-дружески, и я мысленно попросила высшие силы об этом, особенно во время и после операции.

Больше я о ней в то утро не думала, то есть не возвращалась к ней в своих мыслях, а продолжала заниматься своими делами и не заметила, как пролетело время. Поэтому когда в час дня позвонили на ленч, я была очень удивлена, ибо думала, что еще нет и двенадцати.

В тот же вечер наш доктор заехал к нам, чтобы поблагодарить меня за неоценимую помощь, которую я оказала его супруге. Он сказал, что в одиннадцать часов он оставил ее одну в палате, потому что она очень нервничала и его присутствие только усугубляло ее и без того плохое настроение. Но когда позже он вошел в палату, он увидел, что он очень спокойна и даже несколько сонлива. Это его удивило, ведь ей перед операцией не давали никаких транквилизаторов, поскольку у нее на них аллергия. Она рассказала ему, что после его ухода к ней в палату прямо через балконную дверь вошла я. Усевшись у края постели, я так развлекла ее разговорами, что она начисто забыла о своих страхах. Ее удивило, что он со мною не встретился, потому что я ушла буквально за минуту до его прихода.

Еще сказала, будто бы я заверила ее, что она будет так хотеть спать, что понадобится совсем небольшая доза анестезирующего средства, что с ребенком все будет в порядке и не будет никаких позывов к рвоте, когда она придет в себя и боль можно будет снять парой таблеток анальгина.

Все произошло именно так, как я ей предсказала: вся цепочка благоприятных событий, что, по мнению доктора, явилось следствием удивительной силы моего внушения. Он рассыпался в благодарности, не забыв отметить тактичность моего визита в палату через балкон, так что мне не пришлось иметь дело с цербером в лице патронажной сестры, которая никого туда не пускала. Мне пришлось призвать на помощь нескольких свидетелей, чтобы убедить его, что я физически не могла находиться там, ибо мой дом расположен в четырех милях от больницы. Позже я несколько раз виделась с Лидией, прежде чем рассказать ей эту историю, и предупредила ее мужа не делать этого преждевременно. Услышав мой рассказ, Лидия была поражена.

— Как хорошо, что я не знала, что вы были «призраком». Я бы до смерти испугалась!

Согласно нашей терминологии, в данной ситуации Лидия неправильно употребила слово «призрак», ибо то, что она видела, было одной из составляющих моей интегрированной личности, которая, действуя независимо от моего физического тела, смогла достаточно сконденсироваться, чтобы казаться материальной. Призрак — это оторвавшийся фрагмент личности, и он отделился от нее настолько, что оказался заключенным в капсулу вневременного настоящего, в то время как интегрированные компоненты продолжали нормальный процесс развития. У него ограниченный запас энергии, которая рано или поздно иссякнет, так что современное здание имеет больше шансов стать обиталищем привидений, нежели средневековая темница.

За время своего существования призрак может попытаться навязать себя следующей личности, что является причиной навязчивых страхов и других психосоматических расстройств. Например, если бы призрак, с которым я столкнулась в номере отеля в Брюсселе, остался там надолго, он мог бы внушить людям, попавшим под его влияние, необъяснимый страх высоты. На самом же деле, эти симптомы являются стремлением призрака снова вернуться в «семейный круг» личности, и его «высвобождение» может исцелить человека от казавшегося неизлечимым недуга.

Похоже, что важным фактором в высвобождении призрака является умение отождествить себя с ним настолько, что станут ясны его специфические нужды. То, что они могут быть весьма необычными, я узнала через «старину» Моргана, когда я еще жила в Трелидане.

Старина Морган, прозванный так, дабы не путать его с Молодым Морганом, хотя тому было уже за 70, жил в собственном доме неподалеку от дома садовника. В свои 93 года он был еще очень бодрым, но нажил водянку и так негодовал на доктора, который прописал ему лежачий режим, что тот пригрозил отправить его в больницу, если он не прекратит самовольничать и не обзаведется сиделкой. Его сестрам было на него наплевать, поэтому мы с Чарльзом взяли на себя тяжкую обязанность держать его на постельном режиме и заодно как-то развлекать его в часы бодрствования, что отнимало у нас довольно много времени, потому что вставал он с петухами. Хотя июль был необычайно жарким, старина Морган запретил нам открывать в спальне окно: хоть он и привык работать на свежем воздухе, все же считал, что сквозняки могут легко отправить его на тот свет.

Нам удавалось поднять ему настроение, и однажды он даже заметил, что его смертное ложе, как он сказал, — самый лучший отпуск в его жизни. Две недели спустя он попросил нас налить ему стаканчик бренди, к которому мы регулярно прикладывались все это время, и, подняв стакан, торжественно произнес свой прощальный тост за наше здоровье. Мы дружно выпили, он с удовольствием откинулся на подушки и закрыл глаза. Прошло несколько минут, прежде чем мы поняли, что он умер.

Поскольку у него было весьма легкомысленное представление о том, что ожидает его на небесах, я была в смятении, проснувшись на следующее утро и поняв, что во сне побывала на кладбище и видела старину Моргана, который с невозмутимым видом лежал в открытой могиле. Причем это была не обычная яма метровой глубины, а довольно мелкая выемка, со всех сторон обложенная великолепным зеленым дерном, с небольшим возвышением у изголовья. Полагая, что ему не захочется пропустить свои собственные похороны, до которых оставалось еще три дня, я сказала, чтобы он поднимался. На что старина Морган ответил, отчеканивая каждое слово:

— Это моя могила, миссис Чарльз, здесь я буду лежать, пока меня не позовет труба архангела.

Это была непредвиденное обстоятельство, ибо, хотя он и посещал церковь по воскресеньям, его мало волновали библейские истины и он совсем не боялся предстоящей встречи с Господом. Поэтому на следующую ночь, когда, несмотря на мои уговоры, он снова проявил упрямство, я, прощаясь с ним, решила немного попугать его, обернувшись неким подобием херувима со всеми его причиндалами: крыльями, белыми одеждами и лилией Пречистой Девы в руках. Это представление только заставило его приподняться на своем ложе и оглядеться вокруг, но когда он увидел, что другие могилы остаются нетронутыми, он важно произнес:

— Я не собираюсь предавать своих друзей, отправляясь на небеса один, и останусь с ними, пока официально не объявят, что открылись все могилы.

Уж и не помню, что вынудило меня появиться перед ним в облике молодой дамы в викторианском одеянии и в тесном корсете. С легким зонтиком в одной руке и корзинкой роз в другой я услышала, как выговариваю Моргану не допускающим возражений тоном:

— Морган, сейчас же вылезай из могилы! Как ты можешь там лежать, когда ты нужен мне для работы в саду?

Неожиданно, радостно оскаблясь, он воскликнул: «Слушаюсь, ваша честь!» — и легко вскочил на ноги.

Потом я увидела, что, все еще в образе викторианской леди, стою вместе с ним на стареньком деревенском мостике, перекинутом через ручей, в котором плавали кувшинки. Мы оказались в саду, и его восторг по поводу высоких рододендронов и азалий, пышность примул и обилие других водяных растений у пруда навели меня на мысль, что он, видимо, был знаток в этом деле. Я помню, моим глазам открылись величественные тисы, превращенные в произведения искусства ножницами опытного садовника, бесконечные кусты роз, аккуратные клумбы с ласково журчащими фонтанчиками. Внезапно старина Морган заметил, что каждый цветок, каждый листик и даже травинка были совершенны в своей первозданной красоте. И тут он воскликнул:

— Неужели я на небесах?

Впоследствии из моих ненавязчивых расспросов его сестры Джемаймы выяснилось, что его идеалом женской красоты была герцогиня Н., у которой он в юности работал помощником садовника. Джемайма посмотрела на меня открытым взглядом своих серых внимательных глаз и сказала:

— Морган еще юношей поклялся, что ни за что не пойдет на небеса, даже если сам святой Петр позовет его, но только в том случае, если ему прикажет наша герцогиня.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Многие жизни. Реинкарнация
СообщениеДобавлено: 17 июн 2010, 16:55 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 12116
Дэнис Келси
10 РЕЙ


Мы познакомились с Рей в 1959 году, когда ей было 32 года, и вскоре она попросила меня научить ее самогипнозу, с помощью которого она хотела избавиться от неприятностей и боли, связанных с последней стадией беременности: у нее должен был родиться третий ребенок. Она хорошо поддавалась гипнозу, быстро освоила приемы самовнушения, с большой симпатией относилась к нашим воззрениям на инкарнацию и вскоре стала нашим близким другом и верным соратником. Она жила не в Лондоне, и поскольку ей приходилось одной управляться с тремя детьми, активно заниматься домом (в котором всегда были гости) и антикварной лавкой, мы встречались не так уж часто, как хотелось бы. После того как мы в 1963 году переехали в Коллонж, она пару раз вырывалась к нам на уикэнд, и мы тоже, бывая в Англии, всегда заезжали к ней домой.

Полгода мы не получали от Рей вестей, наконец, в начале июня 1966 года, она позвонила нам по телефону. Рей лежала в одной из лондонских больниц по поводу опухоли правой груди, которая оказалась злокачественной и настолько запущенной, что врачи отказались делать операцию. Врач-онколог откровенно признался, что у нее мало шансов выжить, но если в течение следующих пяти лет ей это удастся, ее положение в дальнейшем может стабилизироваться.

Рей держалась мужественно и сообщила нам свою ужасную новость спокойным тоном, как будто это была досадная неприятность, с которой ей надо справиться, приложив минимум усилий. Ей предстояло пройти полугодовой курс глубокой рентгенотерапии, но зато, как она заметила, это даст ей моральное право свалить все домашние заботы на других, если она захочет приехать на выздоровление в Коллонж.

Рей не скрывала, что у нее рак; но при этом старалась не показывать своего отчаяния никому, кроме Джоан, от которой, как она прекрасно знала, все равно ничего не скроешь. Они довольно редко переписывались или звонили друг другу, но Джоан часто встречалась с нею во сне. Даже если бы у меня были сомнения в ее способности общаться таким образом, они бы мигом рассеялись после одного случая, который произошел в начале июля. В то утро Джоан проснулась в слезах и сказала, что Рей впала в сильную депрессию.

— Она в отчаянии от новых симптомов: ее убивает то, что метастазы распространяются по всему телу. А самое ужасное — это то, что она стыдится своих чувств.

Хотя мы знали, что по телефону Рей никогда ничего не скажет (она боялась, что ее могут подслушать ее родные и это доставит им ненужные страдания), Джоан все же позвонила ей утром. К счастью, Рей была дома одна и могла говорить свободно. Я взял вторую трубку с намерением принять участие в разговоре и услышал, как Рей описала Джоан то, что она рассказала мне пару часов ранее. Новым симптомом было обильная опрелость в месте ожога кожи от облучения, чего Обычно избежать невозможно в случае интенсивной рентгенотерапии.

Я услышал, как Рей пожаловалась Джоан:

— До тех пор пока ожог не стал отвратительно мокнуть, рак был для меня чем-то внешним, словно я была одним из врачей, для кого больной — это просто «правая грудь с метастазом в подмышку». А теперь я чувствую, как он расползается по всему телу. И мне так стыдно, что я не могу держать себя в руках. Я знаю, ты часто бываешь со мной по ночам, но прошу тебя, обязательно приходи ко мне сегодня и сделай так, чтобы я тебя увидела. Мне так нужна твоя поддержка, особенно сейчас, когда у меня совсем сдали нервы.

Рей приехала в Коллонж поздно вечером 26 июля. Она была счастлива снова увидеться с нами, но выглядела измученной, что было понятно, учитывая, что ей пришлось три часа трястись в машине до Бордо, где был ближайший аэропорт, а затем еще четыре часа до нас — в машине «скорой помощи». Она хорошо провела ночь, и на следующее утро я тщательно обследовал ее. Лучевая терапия сильно обесцветила кожу правой стороны груди от основания шеи до талии. В некоторых местах кожа стала шелушиться, появились опрелости. Ее опыт самогипноза, которому Рей обучилась у меня ранее, сослужил ей хорошую службу, ибо я смог быстро внушить ей состояние анестезии, что дало нам возможность сменить повязки, не применяя обезболивающего, и она сразу стала пользоваться правой рукой — впервые за несколько недель. Опухоль была хорошо видна, но у нас были все основания полагать, что рентген купировал ее, и я не заметил никаких признаков разрастания. Единственным огорчившим меня симптомом, о чем я ничего не сказал ни Джоан, ни ей самой, было изменение тембра ее голоса. Это было незаметно по телефону, а могло стать следствием увеличения лимфатических желез грудной клети.

Рей с оптимизмом смотрела в будущее, рассчитывая на частичное выздоровление, и надо сказать, этот оптимизм благотворно влиял на ее общее состояние: у нее быстро заживали ожоги на коже, улучшился аппетит и сон. Однако она хорошо понимала, что у нее нет надежд на полное излечение и что ей надо воспользоваться возможностью пребывания у нас для того, чтобы освободиться от тех сторон ее личности, которые могут заставить ее снова устремиться назад, в нынешнюю инкарнацию. Рей сказала нам так:

— Неважно, когда я уйду — сейчас или когда мне стукнет 90, главное, чтобы мне не пришлось снова закатываться ревом в чьей-нибудь детской коляске.

Поэтому она попросила нас помочь ей освободиться от трех, как ей казалось, неприятных сторон ее личности. Во-первых, от преследующей ее мысли о необходимости заняться «благими делами», что было бы непосильно для ее состояния. Во-вторых, она боялась показать себя трусихой и из-за этого отчаянно бравировала. И в-третьих, она чувствовала, что в ней скопилась бешеная ярость, которую она старалась сдержать даже в тех случаях, когда для гнева были причины. Я предполагал, что от всего этого можно будет избавиться, не выходя за рамки ее нынешней жизни. То, что я глубоко ошибался, выявилось уже на нашем втором сеансе. Он начался с того, что Рей рассказала мне сон, который напомнил ей о ее неадекватном поведении в больнице, где она не могла заставить себя говорить, с другими больными, ожидавшими своей очереди на рентген. Во сне она оказалась в компании людей, которые отличались от больных тем, что выглядели увечными калеками. Самое неприятное в нем было чувство вины, которое она испытывала, видя их муки, от сознания своего бессилия. Я подверг ее гипнозу и затем спросил:

— От какой болезни страдают эти люди? Ответ был незамедлительным: «Проказа». Прежде чем я успел задать ей следующий вопрос,

дверь приоткрылась и в комнату заглянула Джоан. Вместо того чтобы тихо удалиться, как она обычно это делала, когда нечаянно прерывала сеанс, она жестом пригласила меня выйти к ней. За дверью она сказала мне, что у нее мелькнуло предположение, будто Рей должна настроиться на жизнь, в которой она была как-то связана с прокаженными.

— Мне это приснилось дня за два до ее приезда, не впечатление было слишком мимолетным, чтобы о нем говорить с тобой. Думаю, ей сейчас не справиться с таким потрясением, если придется вновь переживать этот эпизод, и я составлю ей компанию и постараюсь как-то разрядить обстановку. Не отпускай ее от себя, если она настроится на соответствующую волну, а я буду занята с ней «там», — сказала Джоан.

Рей была заметно удивлена и даже расстроилась, когда я отклонил ее предложение провести еще один сеанс после обеда, чтобы выяснить подробности ее восклицания о «проказе». Но я старался удерживать ее внимание в настоящем, проигрывая пластинки легкой музыки.

Около пяти вечера я увидел, как Джоан возвращается в дом. Выглядела она усталой и измученной. Она сказала, что ей удалось войти в тесный контакт с ранней личностью Рей, которая была связана с жизнью прокаженных в VIII или IX веках нашей эры. Эта женщина «с волосами цвета льна», по-видимому, совершила какой-то «грех», детали которого оставались Джоан не совсем ясными, потому что она получила «отпущение» за него, хотя и ценой покаяния. Это покаяние было ее личной инициативой, а не распоряжением какого-нибудь духовного учреждения. Ее грех был как-то связан со смертью ее мужа, который был убит, возможно злодейски, когда выяснилось, что он заразился проказой во время путешествия в заморские страны. Место, где она жила, находилось в сосновом бору, и ее окружали белокожие люди, так что возможно, что это было где-то в Швеции или странах Прибалтики. Эта женщина в течение девяти лет ухаживала за прокаженными. Она убиралась в их жилищах, деревянных срубах, выстроенных на лесных полянах, готовила им пищу, меняла повязки и даже мыла самых слабых из них и, что в ее глазах было наиболее важным, приносила им святое причастие, так как им не разрешалось приближаться к местной кирхе. Джоан привела много ужасных подробностей из жизни ее подопечных — их было около пятидесяти — и я был рад, что Рей не присутствовала при ее рассказе.

А потом женщина заразилась сама. Она поняла это только после того, как однажды, стоя в церкви с огарком свечи во время службы, она поймала на себе испуганный взгляд прислужника, который смотрел, как огонь облизывает бесчувственные пальцы на ее руке. Поняв, в чем дело, она в отчаянии бросилась вон, решила скрыться в лесу, подальше от людских глаз, и там, снедаемая угрызениями совести, оттого что не может помочь своим подопечным, она погибла. Джоан не была уверена, что явилось причиной смерти — то ли лютая зимняя стужа, то ли она наложила на себя руки.

Я пересказал Рей эту историю в общих чертах, но и этого было достаточно, чтобы понять всю ценность информации для ее теперешнего состояния. Она сказала, что у нее словно гора с плеч свалилась, и остаток дня она провела в приподнятом настроении.

Несколько дней спустя, во время завтрака, на котором среди гостей было несколько новых лиц, приехавших к нам, чтобы получить у Джоан автограф на ее новой книге, я заметил, что Рей сидит какая-то притихшая. Когда все разошлись, Рей решительно направилась за мной в мой кабинет.

Не успела за ней закрыться дверь, как она буквально взорвалась от ярости.

— Вы должны помочь мне справиться с моими неуправляемыми эмоциями, — взволнованно заявила она. — Особенно с гневом. Он вспыхивает совершенно непроизвольно. Вот сейчас на обеде один из приглашенных Джоан «бомжей» позволил себе отпустить явную глупость — что-то насчет красот местной природы, — и мне стоило огромного труда сдержаться. После этого мне кусок в горло не лез.

Я успокоил ее и подверг гипнозу. На счет «десять» я спросил ее, какое слово ей пришло в голову. Ответ не заставил себя ждать: «Камень».

Мне подумалось, что это снова ведет ее к эпизоду, в котором ее побивают каменьями до смерти, и я уже было решил прервать сеанс, пока не вернулась Джоан, но Рей продолжала:

— Я вижу каменную стену. Она сырая. Я в подземелье. Свет проникает внутрь сквозь круглое отверстие в потолке. Около двух метров от земли в стену вбито железное кольцо.

В этом месте ее что-то сильно взволновало, и она попросила меня вывести ее из гипноза. Когда мы вернулись в настоящее, Рей, вместо того чтобы принять мое предложение отложить сеанс, сказала:

— Эта сцена все еще стоит перед глазами. Я чувствую, что должна вновь пережить ее.

Когда она снова переключилась в прошлое, я спросил ее, как она попала в эту камеру:

— Меня сюда втащили силком. Толпа разъяренных людей. Я вижу только их ноги. Я — мужчина. На мне — темная ряса священника. Как они смеют так поступать со мной? — Она остановилась на мгновение, а потом быстро сказала: — Сосчитай до двадцати и вытащи меня отсюда. Я должна понять, почему они так поступают со мной.

Едва я начал считать, как она снова воскликнула:

— Это из-за того, что я делала с послушниками! — в ее голосе прозвучало откровенное удивление: — Я делала это, потому что здесь так скучно! Мне было скучно с ними в их гнусной компании. Это — свора жалких недоумков. Даже местность вокруг такая отвратительная: целый день жара, пыль, все вокруг голо, ни деревца, куда ни кинь взгляд. Одни козы бродят вокруг. Каждый день три человека приходят ко мне в камеру и привязывают меня за руки к кольцу в стене. Они оставляют меня так висеть у всех на виду: люди толпятся у дыры наверху и глазеют на меня, злобно скалясь. Стена такая гладкая, что не за что зацепиться ногами и как-то облегчить боль в суставах рук и плеч... Боже, как я их ненавижу! Наверно, больше, чем они меня!

Поскольку меня все еще не отпускала мысль о том, что люди побивают ее каменьями, так же как когда-то Христа, я спросил:

— А люди не бросали в вас сверху камни?

— Нет, — ответила она, — они только злобно насмехались, а потом и вовсе перестали приходить. У меня не было ни воды, ни пищи...

— И вы остались там после смерти, чтобы отомстить всем?

— Я надеюсь, что да! Пусть бы это послужило им хорошим уроком!

Это было сказано с таким чувством, что у меня отпали всякие сомнения в том, что именно страстное желание отомстить и заставило какой-то фрагмент той ее личности остаться в подземелье, Я подумал, что нам лучше будет обсудить последствия этого эпизода в нормальном состоянии бодрствования, и быстро вывел ее из гипноза.

Рей признала, что открыла в себе целый резервуар ярости, которая прорывала его барьеры всякий раз, когда она чувствовала, что либо ей самой, либо кому-то из близких ей людей наносится оскорбление. Она признала также, что появление призрака мужчины после его смерти в склепе было вызвано не обстоятельствами его заключения, а его ненавистью и жаждой мести.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Многие жизни. Реинкарнация
СообщениеДобавлено: 18 июн 2010, 20:29 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 12116
Больше часа провел я с ней, вспоминая разнообразные эпизоды ее теперешней жизни, в отношении которых она продолжала испытывать острую неприязнь, несмотря на их очевидную незначительность для нее самой. Теперь она сама давала им объективную оценку и даже замечала по поводу того или иного случая: «Это была не его вина — я сознательно изводила его», или: «Я впала в слезливую симпатию, боясь, что разозлюсь, хотя ему нужно было дружеское участие».

В свое время, даже пребывая в добром здравии, Рей часто страдала бессонницей и, как и Джоан, считала вполне нормальным проводить часы за чтением книги в постели. Ее спальня была рядом с нашей, и если Джоан видела, что там средь ночи горит свет, она заходила к Рей спросить, не нужно ли ей чего — чаю или супу, или просто поболтать, или пройтись с нею по залитому лунным светом саду. Рей обещала нам, что позовет Джоан, если ей будет невмоготу или слишком одиноко, и мы были крайне удивлены, узнав, что она вторую ночь подряд проводит без сна из-за приступов радикулита. Осмотрев ее, я с облегчением констатировал, что его причиной является воспаление поясничного нерва. Рей, со своей стороны, была почему-то уверена в психологической подоплеке болезни. Однако мне хотелось, чтобы она отдохнула еще несколько дней от всяких печальных ассоциаций, перед тем как снова погрузиться в дебри другой жизни, и я лечил ее обычными средствами с помощью прямого суггестивного воздействия. Когда, после двух дней лечения, оказалось, что мой подход ничего не дает, я снова подверг ее гипнозу и напрямую спросил, что могло бы привести нас к действительному источнику приступов радикулита.

После долгой паузы, она сказала: «Седло». Затем, без моего понукания, продолжила: «У седла высокая спинка и стремена из кожи, а не из железа. Я раскачиваюсь в седле, ибо я уже давно в пути. Я ужасно устал. И мой конь — тоже: он едва держится на ногах. На мне стальные латы и плащ, но я без шлема. Моя левая нога безжизненно висит, она даже не в стремени Я не могу пошевелить ею. Не вижу, что у меня надето на ноги, но это не щитки, а какие-то наколенники в виде набора колец... Мое левое колено сильно распухло, и я не могу снять с него доспехи».

Я спросил ее, не чувствует ли она боль еще где-нибудь. Пару минут она молчала, потом сказала: «У меня, по-видимому, разбита голова». И она показала на правый висок. Я спросил, как ее ранили в ногу.

— Это была какая-то стычка.

Много людей вокруг, кони... Я не вижу, каким оружием я дерусь. Думаю, это — меч. У других — тоже мечи, но у некоторых просто копья. Они — пешие. Я упал с лошади — кто-то из пеших воинов скинул меня с коня своей пикой — и вот тут-то я и повредил колено. Это не было боевым сражением, на нас напали из засады. Наш отряд продвигался к морю, чтобы погрузиться на корабли

— А как вы оказались в одиночестве?

— Я не знаю. Кто-то, видимо, посадил меня на коня. Сам бы я этого не смог сделать. Это — не мой конь! Нога страшно болит и спина тоже. Я знаю, что мне не выжить. Мне надо удержаться на лошади Подо мной — лужи крови на песке, но это — не моя кровь...

— Они убили всех ваших спутников?

— Всех до одного. Только я остался в живых. Затем, более подавленным голосом, она продолжала:

— Один из них остался лежать на земле. Он еще жив. Я все время говорил себе: «Он все равно умрет». Я взял его коня. Надо было остаться с ним, но я уехал.

Взобрался на коня с ближайшего валуна и бежал, оставив товарища на поле брани. Он все еще был в сознании. Никогда не прощу себе, что бросил друга.

Было видно, что ее терзают муки раскаяния, поэтому я попытался утешить ее как мог.

— Если бы вас так бросили на поле боя, вы бы смогли простить бежавшего?

— Конечно! Это было бы нетрудно.

— Тогда почему вы думаете, что он не способен к прощению?

— Я так не думаю! Конечно, способен! Он был более храбрым в битве и более великодушным в обычной жизни, чем я. Вот почему я не могу простить себя за свой гнусный поступок.

— Тогда он наверняка простил бы вас, окажись в такой ситуации. Так почему же вы не хотите последовать его примеру?

Она замолчала. Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила снова:

— Это все — моя глупая гордыня. Я был слишком горд, чтобы смириться с мыслью, что мне прощают мою трусость. Трусость уже сама по себе унизительна, но когда тебе прощают твои недостатки — это еще более унизительно, и принять терпимое отношение к себе означало бы поставить себя в еще ббльшую зависимость. Мне было легче наказать себя за трусость и продолжать наказывать себя снова и снова, пытаясь вычеркнуть из памяти этот позор, причиняя себе при этом ненужную боль. Но теперь с гордыней покончено, и я могу принять идею прощения. Теперь, когда я способен простить себя, мне будет легче прощать других.

Последовала долгая пауза, во время которой она лежала с закрытыми глазами, погруженная в свои мысли. Наконец страдальческое выражение лица сменилось выражением тихой радости и спокойствия и, открыв глаза, она сказала:

— Теперь все позади. Я чувствую мир в душе. И насколько легче стало больной ноге!

Рей уехала из Коллонжа 6 сентября, так как она хотела побыть дома до ее визита к онкологу, чтобы отметить в семье день рождения ее сына.

В эпикризе болезни, который я написал накануне ее отъезда, были такие строки: «Общее состояние удовлетворительное, отмечается хороший настрой. Опухоль груди заметно уменьшилась, она не так плотно связана с кожным покровом и мышечной тканью. За исключением сомнений по поводу распухшей железы, я не вижу явных признаков метастазов. Неприятным фактором является значительная потеря веса — около четырех килограммов — за шесть недель, которые она провела с нами. Я надеюсь, что это — следствие нашей малокалорийной диеты. Ее вес сейчас около 60 кг, что вполне допустимо для женщины ее роста (176 см). Она быстро утомляется при ходьбе, не так вынослива, как хотелось бы, и, что самое неприятное, у нее изменился тембр голоса. Остается только надеяться, что эти факторы не свидетельствуют о быстром прогрессировании раковой опухоли».

Когда Рей позднее позвонила нам, сообщив, что она не очень сильно устала во время путешествия, что в доме все спокойно и она может полностью посвятить себя своему выздоровлению, мы с Джоан решили воспользоваться этой передышкой, чтобы съездить в Париж, где мы хотели провести несколько дней.

Однако тринадцатого числа Рей позвонила нам в Париж, сразу же после визита к специалисту.

— Опухоль без изменений, и это — хорошая новость, — сообщила она, но затем добавила: — Но у меня появились маленькие, с горошину, уплотнения на коже головы, а одно даже на лбу. Это — плохая новость. Врач говорит, что вторичные уплотнения появились в левой руке и на груди.

Мы с Джоан были так расстроены этим сообщением, что у нас совсем отпала охота гулять по Парижу, и на следующий день мы вернулись домой. Питер, врач Рей, с которым я вел регулярную переписку, хотя еще и не был лично знаком с ним, позвонил нам недели через две и сказал, что, по его мнению, прогноз Рей был слишком мрачным, однако, несмотря на ее горячее желание вернуться к нам в Коллонж, он этого не рекомендует и считает, что ей лучше оставаться в Англии, в непосредственной близости от клиники. Он понимал, что это очень огорчит Рей, и просил нас по содействовать. Посоветовавшись с Джоан, я перезвонил Питеру и сказал, что мы решили предоставить нашим гостям самим развлекаться в Коллонже, а сами срочно едем к Рей.

Мы отправились в Англию на машине и остановились у друзей, которые жили в часе езды от дома Рей, чтобы не обременять ее проблемами нашего устройства, так как знали, что она, как и Джоан, ни за что не позволит кому-либо вмешиваться в ее домашние дела.

Когда Рей выбежала на крыльцо, чтобы поприветствовать нас, она казалась очень жизнерадостной, за ленчем весело болтала с нами, и было трудно поверить, что у этой женщины поражены лимфатические узлы рук и шеи и что ее покашливание означает быстро увеличивавшиеся железы грудной клетки. Врач-онколог сказал ей, что он ждет ее снова на прием через три недели, когда придется решать, нужно ли удалять яичники, надпочечники или перерезать стержень гипофиза, что, по его мнению, могло бы продлить ей жизнь.

Рей дала согласие на операцию и даже хотела как можно скорее лечь под нож. Мы с Питером постарались скрыть свои сомнения в том, сможет ли она выдержать такую операцию. На следующий день Рей выглядела заметно ослабевшей, но уверяла нас, будто это оттого, что после нашего ухода в дом заявились гости, которых ей пришлось развлекать до полуночи. Она спустилась к нам около двенадцати дня, и хотя старалась не придавать значения своему кашлю, было ясно, что он усилился, приводя к приступам удушья. Однако перед нашим уходом она успокоилась и, удобно устроившись в постели, собиралась отдохнуть и поспать.

Когда мы возвращались в дом наших друзей и вместо одного часа провели в дороге целых три из-за тумана и пробок, я спросил Джоан, что она думает по поводу желания Рей снова приехать к нам.

— В глубине души она так не думает. Когда мы гуляли с ней по саду сегодня днем, она сказала мне, что ей снова приснилась рука — рука, протянутая к ней, чтобы помочь ей перейти через реку. Она знала, что если уцепится за нее, то уже никогда больше не вернется в свое тело. Впервые этот сон приснился ей в ту ночь, когда ей сообщили, что у нее рак, и ей уже снилось это дважды, пока она была дома. Интересно, что умирающие обычно представляют смерть как переход через реку. Я помню, что со мной это тоже бывало не раз.

Час спустя Джоан сообщила, что к ней от Рей поступают «эхо-сигналы» и у больной появились трудности с дыханием. Я уже столько раз убеждался в способности Джоан «резонировать» на сигналы, поступающие от других людей, что не усомнился: так оно и есть в данном случае. К тому времени, когда мы добрались до дома, Джоан казалась бездыханной рыбой выброшенной на песок, и я даже втайне порадовался, что нет никаких телефонных сообщений. Туман был такой густой, что наша обратная поездка к Рей заняла бы всю ночь.

Когда на следующее утро я выводил машину из гаража, из дома вышла Джоан с походной сумкой, которую мы брали в однодневные поездки.

— Нам это понадобится, потому что сегодня вечером мы не вернемся домой, — сказала она, бросив сумку на заднее сиденье. — Жаль, что у меня не было предчувствия раньше, я бы заранее упаковала дорожный чемодан.

Не успел я сказать что-либо в ответ, как в гостиной зазвонил телефон. Это был Питер, сообщивший нам, что у Рей случился коллапс левого легкого и у нее сильная аритмия. Он готовит ее к госпитализации Рей хочет, чтобы мы приехали как можно быстрее.

Когда мы приехали к Рей, сердце у нее стабилизировалось, дыхание пришло в норму, но она сказала:

— У меня был такой сильный приступ кашля, что в конце концов меня всю вывернуло наизнанку Это было хуже, чем когда я подхватила коклюш от детей.

Она выглядела такой спокойной и даже жизнерадостной, что санитарка «скорой помощи» решила, что у Рей какое-то пустячное недомогание, и шутила с ней, думая, что это поднимет ей настроение. По дороге в клинику один из санитаров весело спросил ее:

— Что с вами приключилось? Разболелся животик? Это так разозлило Рей, что она в раздражении сказала:

— Да нет, ничего особенного, просто канцер доконал.

Рассказывая нам этот эпизод, Рей с сожалением добавила:

— Бедный парень так испугался, что весь побелел. А я почувствовала себя просто стервой.

Рентген показал, что у нее не только отказало левое легкое, но в правое также проникла жидкость. Вдобавок у нее произошло сильное кровоизлияние перикарда, вызванное метастазами. Об операции уже не могло быть и речи. Все понимали, что наркоз ее доконает.

Когда Питер сообщил Рей об этом решении, она сразу поняла, что ее положение безнадежно, но горячо поблагодарила его за моральное мужество, которое понадобилось ему, чтобы не разыгрывать перед ней фарс, уверяя ее в обратном. Мы также были ему благодарны, и наше взаимное уважение и любовь крепли с каждой встречей, потому что многие врачи наверняка были бы шокированы, узнав о таком откровенном разговоре с пациентом о смерти.

— Чем скорее я умру, тем лучше, — без обиняков сообщила нам Рей, едва за Питером закрылась дверь. — Поэтому вы с Джоан должны научить меня правильно пересечь эту реку. Вероятно, я уже сотни раз делала это, и сейчас это мне будет нетрудно сделать. Для начала я должна выбраться из этой клиники. Здесь меня все время отвлекают медсестры: они то и дело заглядывают в палату. Здесь я и поспать-то толком не могу, не говоря уж о подготовке к смертному часу.

Перед уходом я подверг ее гипнозу и частично снял неприятные ощущения, связанные с болезнью. Теперь у нее был ровный пульс, дыхание нормализовалось. Рей уснула таким крепким сном, что я подумал: она может уйти от нас этой же ночью.

Мы сняли номер в отеле неподалеку от больницы, чтобы в случае необходимости быть рядом с Рей. Джоан пошла принять ванну, а я предупредил ночного портье, чтоб он звонил нам в любое время дня и ночи.

За ужином Джоан уверила меня своим обычным не терпящим возражений тоном, — к которому я уже давно привык и он меня вовсе не раздражал, — что от Рей не стоит ждать телефонного звонка.

— Рей умрет только через десять дней. Я знаю, что с ней в любую минуту может произойти инфаркт но ничего такого не будет. Откуда я знаю? Потому что она сказала мне днем, что ни за что не умрет, пока дети не поймут, что с ней происходит, и тогда она сможет общаться с ними во сне. Она хочет повидаться с друзьями, особенно с теми из них, кто, как ей известно, страшно боится смерти, а также успеть оформить различные бумаги распорядиться насчет кое-каких своих личных вещей. Она говорит, что у нее было точно такое же желание привести все в порядок перед рождением ее второго ребенка.

На следующее утро Рей сообщила нам по телефону, что хорошо провела ночь и знает, что она не умрет в ближайшие дни: ей снова приснилась река, но на сей раз она была гораздо шире.

— Если в прошлый раз это был буквально ручеек, который можно было легко перепрыгнуть, то сейчас это уже река с глинистым, поросшим камышом берегом. Единственное, что меня мучило, — это то, что я могу завязнуть в илистой глине. Обещаешь, что этого не случится?

Мы от всего сердца заверили ее, что если она решит расстаться с телом, мы постараемся сделать все от нас возможное, чтобы облегчить ей этот переход. Джоан еще раз напомнила Рей о приемах, которые могут понадобиться ей. Надо было переключить сознание, что она могла легко сделать с моей помощью под гипнозом, и затем представить, как она переходит реку, каждый раз приберегая силы для дальнего берега.

— Помни, что все, что ты делаешь на этом берегу, ты сможешь делать и на том, только гораздо лучше, — сказала Джоан. — Например, тебе нравится кататься с гор на лыжах. Вот и представь, что сегодня днем во сне ты скатываешься по прекрасным склонам, и ты наверняка проснешься с чувством, что научилась делать это лучше и быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

Когда мы вернулись к Рей вечером, после ее полуденного сна, она с радостью сообщила нам, что все сработало прекрасно.

— Я так отлично покаталась на лыжах и получила при этом огромное удовольствие. Я делала крутые виражи и летала по воздуху с маленьких трамплинов.

Она провела в больнице еще два дня, чтобы выкачать жидкость из перикардия, это дало ей временное улучшение, хотя мы знали, что сумка наполнится вновь. По ее просьбе в гостиной ее дома поставили специальную больничную высокую койку, которая была лучше приспособлена для ухода за больными, и она могла смотреть в сад сквозь огромные окна балкона. Навещавшие ее друзья, ожидавшие увидеть умирающую, были приятно удивлены, увидев нормальную и даже жизнерадостную женщину, и через одну-две минуту они все весело болтали, угощались виски и вместе с Рей пили шампанское, как будто не было ничего странного в том, что она обсуждает подробности ее неизбежного ухода в страну, куда она так стремилась вернуться.

Было решено не возобновлять отсасывание жидкости из околосердечной сумки, ибо внезапная остановка сердца была бы все же предпочтительнее, нежели прекращение дыхания, которое нельзя было затягивать, ибо к тому времени функционировала лишь верхушка оставшегося здоровым легкого. Тем не менее Рей продолжала смеяться, болтать, читать, разбирая бумаги, сваленные в ящики двух письменных столов, и диктовать письма. Она решила провести похоронную службу, «которая послужит поводом для еще одной встречи всех моих друзей», и оставила инструкцию для кремации ее тела, «при которой должны присутствовать только работники крематория». Через ее деревню протекала река, и она пожелала, чтобы ее пепел был развеян на мосту. Хотя физически Рей так ослабела, что ей трудно стало даже поднять стакан воды или самой открыть пудреницу, ее душевное спокойствие так помогало моему гипнотическому воздействию, что понадобились минимальные дозы обезболивающих, а временами и просто таблетка кодеина, чтобы подавлять приступы удушающего кашля, и небольшая доза снотворных на ночь. Если боль возвращалась, а меня не было рядом с ней, ей удавалось справиться с ней с помощью медного часового ключа, который она держала на ленте. Он служил ей своеобразным «пусковым объектом» для самогипноза.

Каждый день, после полудня, я приходил к Рей, чтобы помочь ей учиться умирать. Обычно я вводил ее в глубокий гипнотический транс, и она описывала то, «что она видит, оставаясь на той стороне реки». Она восторгалась необъяснимой красотой окружающей местности, озерами, в которых она купалась и могла подолгу плавать под водой, горными склонами, на которые она взбиралась без труда, садами, в которых независимо от времени года цвели прекрасные цветы.

Я спросил, что нужно сделать, чтобы облегчить ее переход через реку. Ни секунды не колеблясь, она произнесла:

— Мне ничего не нужно. Я легко могу ее сама перешагнуть. Теперь это — всего лишь маленький ручеек.

Я приказал ей заснуть, и когда дыхание ее стало ровным, я вышел из комнаты, ибо хотел предупредить Джоан, что Рей, вероятно, уже не проснется.

К тому времени Джоан уехала в коттедж, и, приехав туда, я увидел, что она сидит на кровати, прижав руки к вискам. Она подняла на меня глаза:

— Послушай: это очень важно. У Рей что-то творится с головой. У меня был отголосок во время ленча, поэтому я бросилась сюда, а не осталась с вами. Мне часто удавалось отвести от нее боль, но сейчас у нее голова так разрывается от боли, что я не в состоянии что-либо сделать.

Джоан не догадывалась о том, что нам с Питером уже было ясно: а именно, что метастазы, по-видимому, проникли в мозг, поэтому когда я сообщил врачу о предчувствии Джоан, он сразу же по достоинству оценил это. Пока я разговаривал с Питером, Джоан «подключилась» к Рей. Потом она присоединилась к нам и сказала:

— Рей только что сказала мне: пока мы с ней, она будет жить. Она хочет, чтобы мы отправились во Францию послезавтра, на ночном пароме. И еще она просит Питера побыть с ней, когда мы отплывем, до тех пор пока она не удалится совсем далеко. А затем она сможет пересечь Ла-Манш вместе с нами.

— Я обязательно так и сделаю, — сказал Питер. — А моя Джоан сменит меня рано утром.

Жену Питера тоже звали Джоан, и она во многом была похожа на него, что меня искренно радовало.

На следующий день Рей почувствовала себя на удивление хорошо и стала уверять меня, что в рентгеновский снимок наверняка вкралась ошибка. Прежде чем я напомнил ей, что данные снимков, к сожалению, подтверждены обследованием Питера, она вдруг отвернулась и стала задумчиво рассматривать себя в ручное зеркало.

— Нельзя же умирать, когда так хорошо выглядишь. Посмотри, у меня еще вполне приличная прическа. Хорошо, что я не крашу волосы, а то сейчас бы у корней вылез их естественный цвет. И кожа вполне приличная, а мои ногти никогда не были такими ухоженными, как сейчас. Даже при том, что немеют пальцы. Меня шатает из стороны в сторону, стоит приподняться на кровати, ну и что? Любой на моем месте чувствовал себя точно так же. Я уже три недели валяюсь в постели...

Через полчаса она вдруг охнула и схватилась за бок. У нее был такой сильный приступ боли в груди, что даже гипноз не принес облегчения. Я уже собирался сделать ей обезболивающий укол, когда Джоан взяла ее руку и сказала:

— Послушай, дорогая. Ты сама причиняешь себе боль, чтобы доказать, будто нет никакой медицинской ошибки и ты действительно умираешь. Ты так борешься с самообманом. Но в этом нет никакой необходимости. Перестань заниматься самоистязанием!

Рей снова успокоилась и поудобнее устроилась на подушках.

— Слава Богу, боль ушла. Еще два дня такой боли — и я просто сойду с ума!

Такая внутренняя борьба была вполне оправданна, ибо, за исключением моментов, когда ей надо было поменять положение, она вовсе не выглядела умирающим человеком. Ее лишь тревожила мысль, что, поскольку никто из любимых ею людей еще не умер, ей будет там очень одиноко. Однако теперь у нее оказался там один «друг», с которым, как ей казалось, она познакомилась, когда в прошлой жизни была гречанкой. Рей знала также, что встретит не только своих любимых из прежних жизней, но и людей, с которыми мы с Джоан были связаны на протяжении веков нашей близости.

В последний день она снова сказала:

— Я считаю, что умирание — это самое важное из того, что ты делаешь в жизни, ибо в этот момент многие освобождаются от страха. Я очень рада, что вы хотите передать мои мысли другим, написав обо мне. И я хочу вам помочь.

Наше расставание с Рей наполнило всех нас троих щемящим чувством разлуки, пусть даже временной, но и одновременно чувством такого глубокого покоя, которого я не чувствовал до этого в жизни.

Я предчувствовал, что на пароме в ту ночь мы будем ощущать близость Рей. Однако хотя я заснул крепким сном, а Джоан бодрствовала, пытаясь подключиться к Рей, ни мне, ни ей так и не удалось наладить с ней контакт.

На следующее утро, когда мы уже около двух часов были в пути, мы вдруг оба явственно ощутили, что Рей находится с нами в машине. Однако это ощущение длилось всего несколько минут. Близ полудня Джоан, сидевшая за рулем, остановила машину и сказала:

— Не обращай на меня внимания. Я должна некоторое время побыть одна.

Она вернулась к машине с озабоченным видом и сказала, что не уверена, стоит ли нам ехать в наш любимый отель в Шомоне, на южном берегу Луары, или остаться на ее северном берегу, в Блуа.

Солнце клонилось к закату, когда мы достигли реки. Джоан снова остановила машину. Затем она сказала твердым голосом, хотя я видел, что ее глаза полны слез:

— Ну, теперь все в порядке. Можно ехать в Шомон. И я все понял: Рей тоже пересекла ее реку.

Как только мы поднялись в наш номер в отеле, мы позвонили Питеру. Он сказал нам, что сделал Рей укол, чтобы дать ей поспать и что она около часа разговаривала с ним перед сном. Ее безмятежное спокойствие и уверенность в том, что скоро ей будет очень хорошо, были кульминацией всего, что происходило у них на глазах за последние три недели. Рей удалось открыть всем близким нечто такое, что останется в их сердцах на всю жизнь. Она проспала до утра, но когда проснулась, с сожалением сказала жене Питера, дежурившей у ее постели:

— Я все еще здесь. Но я так старалась остаться там. Когда приехал Питер, с ней случился жесточайший

приступ кашля. Он сделал ей еще один укол. Они оба были с ней, пока она спала. Она лишь один раз открыла глаза, чтобы сказать:

— Они ждут меня. И они все улыбаются. Я вижу радость на их лицах.

В 5.15 ее сердце остановилось.

Это сообщение принесло нам и радость, и облегчение, которые переполнили наши сердца. Нашу радость разделил с нами и сама виновница, ибо внезапно она оказалась с нами, свободная и излучающая счастье. Ее присутствие было так осязаемо, словно она появилась в своем физическом обличье.

Хотя я уже не раз на собственном опыте испытал, как легко общаются люди, находящиеся на разных уровнях реальности (взять, к примеру, Джоан, которая однажды уселась мне на колени и продиктовала мне чрезвычайно важные сведения, хотя на самом деле находилась на операционном столе под наркозом), я не очень надеялся, что и Рей окажет мне такую же помощь, передавая оттуда вспышки просветления во сне или наяву. Однако 29 октября, когда мы обсуждали, какие отрывки взять из моей детальной истории болезни Рей, Джоан вдруг сказала:

— Поскольку Рей с нами, почему бы тебе не спросить ее саму?

Я стал возражать, считая, что это ее епархия, а не моя, но Джоан стояла на своем, говоря, что Рей будет легче передать свои идеи через меня, ибо у нас с ней установился контакт путем гипноза.

Я решил использовать прием, которым, как я уже упомянул, иногда пользуюсь во время сеанса для усиления потока свободных ассоциаций. Закрывая глаза и при этом не притупляя восприятия, я стараюсь выбросить из головы все, что исходит от интеллекта. Пациент редко осознает, что я делаю, хотя бывали случаи, когда мне требовалось некоторое время, чтобы настроиться должным образом, и от пациентов поступали вопросы, задаваемые в участливом или язвительном тоне: уж не заснул ли я во время сеанса? Поскольку мы были только с Джоан, для достижения большей релаксации я решил расположиться на диване и, зная, что сдвиг сознания сопровождается понижением температуры тела, укрыл ноги пледом.

Я сомневался, что смогу контактировать с Рей, ибо вовсе не ощущал ее присутствия в комнате. Однако я буквально через две секунды Рей «оказалась» рядом. Я сделал знак Джоан, чтобы она задала вопрос.

— Рей, что бы ты хотела, чтобы мы о тебе написали?

Ответ пришел незамедлительно:

— Как весело умирать! Смерть вовсе не так уж торжественна. Я даже не почувствовала грусти, расставаясь с собственным телом. И всегда могу связаться с вашим «верхним этажом», так что у меня совершенно нет ощущения разлуки. Вам, конечно, это не так легко, ибо вы не можете себе представить, что мы все время вместе.

— Каково было умирать?

— Именно так, как я себе и представляла. Переходишь через реку, которая превратилась в такой мелкий ручеек, что его легко перешагнуть, И нет чувства, что вступаешь в незнакомую страну, потому что я уже бывала в этих местах, когда мы тренировались. У меня не было страха, потому что я уже не раз видела Прекрасную страну до того, как оказаться здесь. Вы с Джоан знали, конечно: все, что вы мне говорили, правда Вы бы не смогли так помочь, если бы только догадывались обо всем этом.

— А то, что ты вспомнила некоторые из своих прошлых жизней, помогло тебе?

— Это просто подтвердило то, что я уже и так знала. Я осознала, что прожила много жизней, в тот момент, когда ты рассказала мне о реинкарнации. Уже тогда это стало настолько очевидным, что я не сомневалась бы, даже если бы захотела. Мне навстречу вышло столько людей. Я уже давно забыла, сколько людей я любила в прошлом и сейчас продолжаю любить, хотя мы увиделись спустя столетия.

У меня возник ясный зрительный образ Рей. Хотя глаза мои были закрыты, я явственно увидел ее пред собою: она сидела в непринужденной позе на моей кушетке. Я не слышал ее голоса, но контакт был таким осязаемым, будто она диктовала мне свои впечатления на ухо: я повторял за нею слова, которые Джоан записывала на магнитофон.

Через пару дней нам уже не казалось странным задать друг другу вопрос: «А почему бы не спросить Рей?» — это было так же естественно, как позвонить кому-то по телефону. Мне не удавалось сохранять четкий контакт более получаса, иногда я чувствовал, что не могу без колебаний перевести ее мысли в слова или что ее зрительный образ становился размытым, я просил Джоан отключить магнитофон. Иногда мое восприятие ослабевало постепенно; в другой раз оно исчезало резко, как будто отключали экран телевизора. Я обнаружил, что контакт либо налаживался быстро, в течение нескольких минут, либо не возникал вовсе.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Многие жизни. Реинкарнация
СообщениеДобавлено: 19 июн 2010, 20:05 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 12116
У меня были отрицательные результаты приблизительно в пятидесяти процентах случаев, когда я пытался переключить сознание, чтобы получить ответы на интересующие меня вопросы. Как ни старался я представить Рей визуально или почувствовать ее присутствие, мои усилия заканчивались ничем.

Бывали моменты, однако, когда мы с Джоан оба или кто-то из нас в отдельности ощущали присутствие Рей даже без всякой причины, ибо мы о ней вовсе не думали. Например, мы перекусывали в буфете одного железнодорожного вокзала в ожидании гостей, которые должны были приехать к нам из Парижа, когда я вдруг ощутил, что Рей сидит рядом с нами на пустом стуле. Она хотела, чтобы я сказал нашему молодому знакомому, сидевшему рядом с нами, как благодарна она ему: ведь он проехал пол-Англии повидаться с нею перед самой смертью.

По желанию Рей я включил в настоящую книгу только относящиеся к данной теме вопросы и ее ответы на них. Во время каждого нашего сеанса она повторяла:

— Скажи им, как легко умирать. Не забудь напомнить им, что у них было много жизней, тогда, возможно, они перестанут бояться смерти.

— Почему тебе было так легко выйти из тела?

— У меня не было страха расставания с ним. Я знала, что пора сбросить его. Змея ведь тоже знает, когда надо сбрасывать кожу. Мой рак прогрессировал так быстро, что ничто уже не могло спасти меня от ужасной боли. Думаю, Джоан знала, что он проник мне даже в мозг. Мое тело вскоре должно было стать барьером между мною и людьми, которых я любила... Нет смысла цепляться за тело, которое перестало служить полезным средством выражения всего тебя. Еще два дня, и я бы не смогла покинуть так спокойно ваш мир

— Чем же боль могла помешать тебе умереть?

— Боль, а не смерть, — вот наш враг. На боль уходят силы, которые нужны, чтобы выйти из тела, когда их невозможно использовать для его восстановления. Боль легко путают с простым актом умирания через боль ничего не добьешься. Именно это бессмысленное страдание заставляет стольких людей бояться смерти

— Если ты не боялась смерти, то зачем тебе понадобилось продлевать страдания, проходить через все эти рентгены?

— Потому что мне не хотелось расставаться с людьми, которых я любила, особенно теперь, когда я научилась быть полезной людям. Мне не приходило в голову, что я могу быть гораздо полезней здесь, чем там, где мне пришлось пропускать все сквозь призму интеллекта. На этом уровне стало намного проще убедить людей, что я пытаюсь им помочь, а не корчу из себя госпожу!

— Чем ты занимаешься?

— Помогаю призракам выбраться сюда оттуда и рассказываю людям, как легко перейти через реку. Когда они просыпаются утром, я пытаюсь убедить их расстаться с их предрассудками.

— Если ты не спасала призраков до того, как умерла, разве ты не чувствуешь, что тебе надо вернуться сюда и начать эту работу?

— Мне не обязательно снова рождаться, но я бы наверняка так и не признала их существование, будь я здесь, наверху. Я стыдилась приводить их с собой на эту сторону реки. Призраки — это словно опорочившие себя родственники, от которых все пытаются отречься. Я бы не смогла игнорировать их бесконечно, потому что они должны вернуться домой, прежде чем я стану цельной личностью. Все это трудно выразить словами. «Я» тогда означало «Рей», а сейчас это означает весь опыт как в воплощенном, так и в невоплощенном состоянии, опыт который здесь служит для обозначения того, что я подразумеваю под «собой».

— Как же ты могла освободить своих призраков? Ведь когда ты была здесь, ты даже не могла вспомнить всех их...

— Конечно, могла! Они бы стали свободными, как только я изменила направление энергии, которая держит их в заключении.

— Так что, для этого было вовсе не обязательно помнить их?

— Это весьма помогло, больше, чем вы себе представляете. Когда я больше уже не могла от них отречься, я понимала, как гадко цепляться за свою фальшивую гордость, лицемерно притворяться, что они не существуют. Фальшивая гордость и была источником всех моих призраков. Я отказывалась признать, что люди, которым я в свое время могла бы помочь, обернулись против меня, потому что я презирала их. Я отказывалась признать, что ухаживала за прокаженными лишь из чувства долга, оттого, что это входило в мое покаяние. Я отказывалась признать, что я оставила храброго человека умирать в страданиях лишь потому, что у меня не хватило мужества освободить его от телесного облика.

— Почему тебе потребовалось столько времени, чтобы простить своих призраков?

— До того как простить их, я должна была простить себя... Было намного легче наказывать себя, но все это самоистязание только разжигало мою гордыню.. Самоистязание часто ведет людей к попыткам очиститься, нанося себе страдания, которые они причинили другим... От этого никому не было пользы... Это только увеличивает людские страдания... Все это так печально и так глупо\

— А кто решает, когда ты вернешься сюда снова и вернешься ли вообще?

— Я сама! Только я сама! Да вы и сами это прекрасно знаете. Никто никого никогда не заставляет реинкарнировать насильно! Мы рождаемся либо потому, что мы хотим иметь возможность спрятать свои нелюбимые черты характера от других людей или от нас самих, либо потому, что мы добровольно пытаемся осуществить имеющуюся модель на нижнем уровне.

— Почему же тогда так мало людей «здесь, у нас» знают о Прекрасной стране?

— Потому что они ослеплены теми сторонами своих личностей, которые никогда не были здесь, наверху. Те, кто впадал в гнев и ненависть или унижал других, гнались за материальными ценностями либо полагали, что могут делать других своими рабами... А часть их «верхнего этажа», которая возвращалась в ваш мир, чтобы просветить падших, с трудом переживает свою ссылку «внизу», помня о контрасте между «верхней» и «нижней» жизнями, и воспоминания наполняют их «тоской по дому».

Сейчас 20 февраля 1967 года. Я уже не общался с Рей десять дней. В конце нашего последнего сеанса она сказала:

— Я больше не буду отвечать на ваши вопросы, до тех пор пока вы не закончите книгу. Я уже сообщила вам, чего я хочу, чтобы вы рассказали обо мне. Скажите им, как легко пересечь реку скажите им, что здесь вовсе не так одиноко и что их ждет много радости. Передайте миру то, что все мы считаем истиной.

Вот это мы и пытались сделать...

Конец


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 35 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB


Подписаться на рассылку
"Вознесение"
|
Рассылки Subscribe.Ru
Галактика
Подписаться письмом