Текущее время: 15 окт 2019, 22:56




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 35 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3  След.
 Многие жизни. Реинкарнация 
Автор Сообщение
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Однако этот благотворный процесс имеет и обрат­ную сторону, то есть сверхфизическому можно нанести большой вред, если при попустительстве личности оно настроится на недуги, влияние которых в принципе не должно распространяться за пределы физического. Вот почему так опасно отождествлять себя с болезнями. Трудно излечиться от ревматизма или прыщей, если человек не переставая твердит «мой артрит» или «мои прыщи», тем самым перенося вредное воздействие бо­лезни на более тонкие структуры своей личности.

Желание во что бы то ни стало вернуть былую мо­лодость часто оборачивается против самого себя, ибо если большое количество энергии тратится на поддер­жание сверхфизического компонента, который уже не­актуален, его текущий вариант теряет силы, что может привести к преждевременному старению. Характер че­ловека тоже портится, ибо нежелание смотреть в лицо реальности является ничем не прикрытой формой уныния или ипохондрии. Такая ипохондрия может да­же иметь летальный исход, как я убедилась на собст­венном опыте в мою бытность римлянкой в возрасте сорока лет. Я была все еще красива и обладала завид­ным здоровьем, но... вдруг обнаружила, что при чте­нии писем мне все чаще приходит в голову обвинять писцов в небрежном отношении к работе, вместо того чтобы откровенно признать, что у меня слабеет зре­ние. Кроме того, у меня были красивые зубы, но поте­ря трех их них не огорчила бы меня так сильно, если б не надо было встречаться с молодым человеком, от которого я была без ума и которого держала при себе в качестве придворного врача.

Этот юноша не выражал особой склонности к бли­зости со мной, а каждый новый седой волос и появив­шаяся на лице морщинка говорили, что мое время бы­стро убегает. Поэтому в надежде на то, что он поймет, как много потерял, если б меня вдруг настигла смерть, я решила инсценировать тщательно продуманное са­моубийство. Заказав себе мраморный саркофаг, я при­гласила друзей и знакомых на свой прощальный бан­кет, что вызвало некоторое удивление, ибо прилюдно самоубийства совершались, только падая на меч.

Произнеся прекрасную прощальную речь, которая растрогала многих из приглашенных, я удалилась, что­бы подготовиться к сцене, которая, как мне казалось, послужит прелюдией к более приятному продолжению. Я улеглась в свой саркофаг, который был наполнен теплой душистой водой и усыпан лепестками роз, — помню, мне даже пришла мысль, что после инсцени­ровки его можно будет использовать как прекрасную ванну — и пригласила своего придворного врача.

Тоном, не допускающим возражений, я приказала ему вскрыть мне вены на запястье. Я ожидала, что врач станет умолять меня не делать этого и тогда про­явится его скрытая страсть ко мне. Но не тут-то было: вместо этого он безропотно повиновался приказу. Я была в ужасе, видя, как он убивает меня собственными руками! Ложная гордость не позволила мне просить его перетянуть руки жгутами, и я так и осталась ле­жать, истекая кровью, окрасившей воду моей прекрас­ной ванны. А потом я закрыла глаза, чтоб никто не ви­дел затаившейся в них бессильной ярости.

Я в высшей степени благодарна ему за понимание, сочувствие и моральное мужество, с которым он не дал мне обмануть себя, ибо он вылечил меня от со­блазна вновь воспользоваться этим ужасным способом шантажа. Но он получил-таки этот взрыв давно припа­сенной ярости, когда я вновь пережила этот эпизод в переключенном сознании, вздремнув в другой, более прозаической ванне нашего дома. Ибо тот римлянин снова предстал в образе врача — и зовут его, как вы думаете?... ну, конечно же, Дэнис Келси!

Поскольку за всю историю своих инкарнаций я по крайней мере дважды совершала самоубийство — то из ложной гордости, то в приступе отчаяния — и таким образом покидала вполне пригодные к жизни физиче­ские оболочки, кому, как не мне, не знать, что после смерти никто тебя не тянет предстать пред небесным судьей, карающим за земные грехи? На самом же деле, как показал мой собственный опыт, происходит сле­дующее: часть личности, пытавшаяся уйти от какой-то проблемы в одной жизни, воспроизводит подобную ситуацию в другой.

Если личность в той ее части, которая имеет дело с разработкой концепций, начнет во всем винить физи­ческое тело, сверхфизическое, которому ставится в обязанность подыскать ему замену, возможно, не най­дет должного понимания у других аспектов личности. Вместо того чтобы в полной гармонии друг с другом стремиться к общей цели, инстинкты, интуиция и раз­ум будут вовлечены в междоусобицу, которая никому не пойдет на пользу, ибо независимо от того, кто одер­жит верх, мира меж ними не будет, пока они не начнут взаимодействовать друг с другом.

Поэтому самоубийство ничего не дает, если нет до­стойного мотива, такого, как в случае с капитаном Оутсом, который героически пожертвовал собою, уйдя в ледяную вьюгу Антарктики ради спасения своих то­варищей по экспедиции, или со многими безымянны­ми героями, которые предпочли раздавить зубами кап­сулу с ядом, чтобы не выдать под пыткой своих коллег. Но я уверена, что все мы должны быть готовы взять на себя всю ответственность за свою смерть, когда наше физическое тело перестает служить полезным провод­ником нашей личности.

К сожалению, в наши дни смерть уже не считается простым переходом из одного состояния в другое, ко­торый уже не раз совершался человеком. Поэтому сре­ди нас найдется не так уж много людей, способных покончить счеты с жизнью, понимая, что для этого пришло время. Даже когда человек приходит к такому решению, его усилия могут оказаться неэффективны­ми, если в дело вмешается современная медицина.

Поэтому мне кажется, что мы всегда должны иметь правдивую информацию о своем состоянии и в случае тяжелой болезни знать, каковы наши шансы на выздо­ровление. Человек сам, и только он один, должен ре­шать, стоит ли ему жить дальше. В нашем случае с Дэнисом, если кто-либо из нас вдруг окажется настолько немощным, что даже уход за ним не принесет никакой пользы, мы надеемся, что другой проявит к нему со­чувствие и предоставит средство, позволяющее спо­койно уйти из жизни — так, как мы делаем это с уми­рающими домашними животными, тем самым избав­ляя их от ненужных страданий.


30 май 2010, 11:23
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Дэнис Келси
4 СВЕРХФИЗИЧЕСКОЕ В МЕДИЦИНЕ


Я полагаю, что концепция сверхфизического тела в формулировке Джоан вносит значительный вклад в наше понимание механизмов, действующих в самых разнообразных областях медицины, никак не связан­ных с психиатрией.

В качестве примера приведу случай, произошедший со мною за год до нашего знакомства с Джоан. В раз­говоре с Джоном Бароном, специалистом по восстано­вительной хирургии, о проблемах, связанных с пои­ском наилучших положений для пациента при пере­садке кожи, мне вдруг вспомнился трюк, который про­делывал на сцене один мастер гипноза. Он заставлял добровольцев из публики принимать под гипнозом на сцене самые невероятные и неудобные позы, в ко­торых они оставались все время, пока гипнотизер не заканчивал свой главный номер. Когда зрители вновь обретали способность двигаться, они несколько скон­фуженно, заявляли, что сохраняли позу без всякого усилия воли, не испытывая при этом никакого не­удобства.

Мне пришло в голову, что тот же принцип можно было бы применить и при работе с пациентами хирур­га. М-р Барон с живостью откликнулся на мое предло­жение, сказав, что у него как раз есть больной, кото­рый мог бы стать прекрасным объектом для экспери­мента.

Пациентом оказался молодой человек, в результате несчастного случая потерявший пальцы и часть плюс­ны правой стопы. Чтобы как-то покрыть обрубок ноги кожей, способной выдерживать значительные нагруз­ки, необходимо было пересадить туда кусок кожи, взя­тый из брюшной стенки. Для всей этой процедуры по­требовалось бы пять отдельных операций.

Первым делом надо было отделить кусок кожи на боку его живота и для сохранения кровообращения по­местить его в специальную трубку так, чтобы он с двух сторон соприкасался с телом. Затем, как только выяс­нится, что кусок кожного покрова в трубке сохранен, на что потребуется недели две, нужно было отделить верхний край кожи в трубке от живота, с тем чтобы пришить его к определенному месту на левом пред­плечье. Таким образом, следующие несколько недель, пока кожа не прирастет к новому месту, рука пациента будет притянута к животу посредством трубки, и все это время пациент должен оставаться в этом положе­нии, чтобы не повредить кожу в трубке.

На следующей стадии нужно было отделить ниж­ний край кожи от брюшины и пришить его к своему месту на левой кисти. После этой операции рука паци­ента освободится, но на ней, словно гигантская гусе­ница, свернутая петлей, все время будет находиться трубка с кожей. Затем, когда станет ясно, что процесс прирастания прошел без осложнений, наступит сле­дующий, самый ответственный этап.

Теперь нужно было отделить один край куска кожи в трубке от его места на кисти и, поместив левую руку пациента точно над ампутированным местом правой стопы, пришить его к нижнему краю раны. В таком положении больной должен был бы оставаться не­сколько недель, ибо только удостоверившись в при­живлении кожи можно было думать об отделении вто­рого края лоскута кожи от кисти и приживлении его к верхнему краю обрубка.

Пациент с энтузиазмом согласился на все наши ус­ловия, и мы решили, что второй этап, во время кото­рого его рука будет находиться в положении у живота, он проведет в гипнотическом состоянии. Результаты превзошли все наши ожидания. Все это время — около трех недель — ему не только удалось сохранять неудоб­ное положение, но по прошествии их он не чувствовал никакого онемения ни в кисти, ни в локте, ни в плече.

Воодушевленные успехом, мы решили использо­вать только гипнотическое внушение для проведения решающего этапа, во время которого его рука должна была быть притянута к ноге. Мы внушили ему, что он может двигаться как ему заблагорассудится, сохраняя при этом в полной неподвижности положение руки и ноги.

И снова наша методика сработала на редкость удачно. Рука как привязанная оставалась на месте, при этом пациент все это время не чувствовал никакого неудобства. То, что рука все время была неподвижной, никак не регистрировалось его сознанием. Более того, находясь в неестественной позе, он тем не менее про­являл необычайную ловкость, стараясь по возможнос­ти обходиться без помощи медицинского персонала.

Но самым обнадеживающим во всем этом экспе­рименте было то, что спустя двадцать восемь дней от­росток кожи не погиб и можно было приступать к по­следней стадии операции. Я снова загипнотизировал больного, край кожи отделили от запястья, и я дал ему сигнал распрямиться. Пациент сразу же обрел способ­ность владеть всеми своими членами. Он мог выгнуть­ся, как акробат, мог спокойно манипулировать зажи­галкой, держа ее в левой руке. Ему не понадобилось никакой физиотерапии, как это бывает, когда боль­ному снимают гипс, в котором он провел нескольких недель.

Я не хочу утверждать, что любой поддающийся гипнозу пациент покажет такие же результаты. Уверен, что успех данного эксперимента был предопределен тем, что у больного была превосходная связь между его сверхфизическим и физическим телами. Есть еще один довод в пользу данной точки зрения. Как правило, когда две поверхности кожи в течение недель находят­ся в контакте, выделяющийся пот может пропитать сращиваемые участки, сделав их влажными и нездоро­выми на вид. Однако в нашем случае кожа на ладони левой руки пациента и на краю ампутированной ноги оставалась вполне здоровой. Поскольку выделение по­та не поддается контролю сознания, полагаю, что его отсутствие в данном случае — результат благотворного влияния сверхфизического компонента личности.

Как справедливо отмечает Джоан, концепция сверх­физического «я» служит разумным основанием объяс­нения процесса т.н. «духовного целительства». В дан­ном случае сверхфизическое можно сравнить с магни­том, помещенным под листом бумаги, на котором рас­сыпаны железные опилки. Силовые линии, идущие от одного конца магнита к другому, придадут опилкам определенный рисунок, который удержится до тех пор, пока магнит будет оставаться на месте. Подобным об­разом и энергия сверхфизического сохраняет в опреде­ленной конфигурации частицы материи, из которой состоит физическое тело, причем это касается как его формы, так и функционирования. Болезнь или травма может нарушить рисунок, и исцеление будет заклю­чаться в попытке сверхфизического тела навести в нем порядок и привести его в прежнее состояние. Стара­ниями фармакологии и хирургии можно свести к ми­нимуму задачу, стоящую перед сверхфизическим: это возможно либо путем восполнения нехватки витами­нов или гормонов, или лекарств, препятствующих рас­пространению в организме вредных бактерий, или, воз­можно, удалив из него злокачественное образование, или вправив поврежденный орган для быстрейшего вы­здоровления. Однако мне кажется, что было бы вполне уместно также восполнять как-то затраченную сверх­физическим энергию, и, по-видимому, для этого есть все необходимые средства.


31 май 2010, 13:57
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Мой личный опыт лечения таким путем невелик, но мне хочется привести здесь три случая.

Первый произошел, когда Джоан прищемила двер­цей машины указательный палец левой руки. Она вскрикнула от резкой боли, палец тут же начал распу­хать. Надо было что-то делать. Мы находились в сельской местности, я съехал с дороги и предложил Джоан переключить сознание. Затем я взял ее палец в руку и вначале сосредоточился на его мысленном образе, пы­таясь представить его анатомию — кожу, фаланги, нервные окончания, сосуды. Затем я попросил ее по­мочь мне сделать так, чтобы боль перешла в мою руку и я смог бы стряхнуть ее в землю. После нескольких повторений этой процедуры Джоан заявила, что боль ушла из пальца. В этот момент я старался представить себе, как моя энергия перетекает в ее палец, способст­вуя его выздоровлению.

Было бы бессмысленно пытаться объяснить все это с научной точки зрения, но факт тот, что палец не рас­пух, на нем не было гематомы и им можно было дви­гать.

Во время написания этой книги мы с Джоан на­несли визит своим швейцарским друзьям, живущим в Берне. Поскольку они также дружили с хирургом Лео Экманом, я воспользовался этим обстоятельством, чтобы присутствовать на его операциях. Однажды ут­ром, после одного из визитов в госпиталь, я узнал, что моя хозяйка только что вернулась от дантиста, где ей вырвали зуб мудрости. Удаление проходило трудно, под местным наркозом, который к данному моменту уже переставал действовать. Поскольку рана давала о себе знать, измученная женщина, предвидя сильную боль, отправилась к себе в спальню. Узнав, что у нее аллер­гия на аспирин, я предложил ей снять боль с помощью гипноза. Она легко поддалась моему внушению и бы­стро погрузилась в глубокий сон.

Я воспользовался той же методикой, которую при­менил в случае с Джоан. Вначале я положил руку ей на щеку, с тем чтобы она перевела боль в мою руку и я мог бы стряхнуть ее с себя. Затем я представил лунку от выдернутого зуба со сгустком крови в ней и стал за­качивать туда энергию для ускорения процесса зажив­ления. В конце я сказал ей, что через несколько минут она перейдет в спокойный сон, который продлится час. После этого я ее покинул.

Спустя некоторое время приехал доктор Экман. Я объяснил ему, что произошло, и поскольку задан­ный час был уже на исходе, мы отправились с ним по­смотреть на хозяйку. Она проснулась в тот момент, когда мы входили в спальню, и выглядела хорошо. Боль совершенно прошла, и женщина была в таком прекрасном настроении, что решила спуститься вниз, чтобы заняться своими домашними делами. Ее ранка не дала никаких осложнений, и лунка зажила необы­чайно быстро.

Выздоровление женщины произвело на Экмана та­кое впечатление, что он тут же предложил мне проде­лать мою процедуру на одном из его пациентов, кото­рого он накануне прооперировал, удалив часть легко­го. Этот шестидесятилетний больной сразу же поверил в меня и с готовностью вошел в гипнотическое состоя­ние. Я положил руку на одну из его перевязок и по­просил его позволить мне перевести боль в мою руку. Мы заметили, что его дыхание стало ровным и более глубоким. Внезапно он кашлянул, открыл глаза и с удивлением в голосе воскликнул: «Мне не было боль­но!» Затем я представил в воображении строение его грудной клетки, которая была рассечена во время опе­рации, и мысленно стал перекачивать туда свою энер­гию. Позднее мне сообщили, что больной быстро по­шел на поправку.

Я должен подчеркнуть здесь, что эти истории науч­но никак не обоснованны. Единственное, что можно сказать — это то, что они скорее поддерживают, неже­ли опровергают ценность концепции переноса энергии к сверхфизическому телу, и многие другие терапевты могли бы поделиться своим опытом по данному во­просу.

В настоящее время мало что известно о том, какие факторы влияют на взаимодействие между двумя сторо­нами личности. Однако если бы идея о существовании разных уровней познания действительности получила признание в среде ученых, эти вопросы, возможно, стали бы предметом беспристрастного исследования. И тогда, мне кажется, были бы найдены законы, управляющие как переносом, так и накоплением энергии, участвующей в исцелении, и ортодоксальная медицина значительно обогатилась бы новыми методиками, ко­торые пока что находятся в руках шарлатанов.


01 июн 2010, 11:36
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Концепция сверхфизического тела как отдельного элемента личности важна для понимания реинкарна­ции, но она также имеет ценность и для психиатрии, открывая возможности более прямого и точного воз­действия на психику больного. Это можно проиллюст­рировать историей болезни нашего пациента, страдав­шего вспышками навязчивой тревоги.

В течение первых нескольких сеансов Джоан и я наблюдали его вместе. Но его заболевание было так богато разного рода эмоциональным и концептуаль­ным материалом, лежащим в основе таких рас­стройств, что мы и не предполагали участие в нем бо­лее ранней личности. По этой причине я решил про­должить терапию без помощи Джоан.

Хотя по прошествии нескольких недель проработка этого материала дала некоторое улучшение в отноше­ниях больного с близкими, его тревога не ослабевала. Затем во время одного сеанса со мной произошел до­вольно странный эпизод.

Когда я бываю не уверен, в каком направлении пойти дальше в ходе терапии, я обычно делаю паузу, в течение которой некоторое время сижу с закрытыми глазами в состоянии релаксации, ожидая какого-ни­будь «прозрения», которое, как правило, оказывается весьма кстати. Однако в этот раз вместо прозрения в моем воображении возникла яркая картина: молодая женщина, в которой я сразу признал своего пациента, в голубом платье столетней давности. Она сидела пе­ред зеркалом и, улыбаясь, гляделась в него, явно полу­чая удовольствие от своего отражения, особенно зубов, которые были на редкость белыми и ровными.

Я вспомнил, что пациент рассказывал мне об ин­циденте, который произошел с ним незадолго до появ­ления состояний тревоги. Он находился в баре, где вот-вот должна была завязаться потасовка, и туг один парень подходит к нему и говорит: «Я сейчас тебе так врежу по морде, что ты у меня все зубы проглотишь». Мой пациент заявил тогда, что хотя он не робкого де­сятка, от этих слов он потерял голову и бросился вон из бара. И он очень стыдился своей, как он выразился, трусости, которую ничем не мог объяснить. Как он мне сказал: «Это был такой замухрышка — я мог од­ним пальцем его одолеть».

Я рассматривал этот эпизод просто как событие, давшее толчок развитию болезни, но не более того. Однако теперь, учитывая тот факт, что зубы у пациен­та были тоже необычайно ровными и хорошо ухожен­ными, я понял, что именно здесь и может скрываться истина. Подтверждение этому пришло, когда я спро­сил пациента, часто ли он посещает дантиста. Мой вопрос вогнал его в краску, но потом он признался мне: сама мысль о том, что кто-то может прикоснуться к его зубам, была ему настолько неприятна, что он еще ни разу не был у стоматолога.

Через неделю после этого к наблюдению за паци­ентом подключилась Джоан. Около пяти часов попо­лудни того дня мне позвонил его родственник и сооб­щил ужасную новость: войдя к нему утром в комнату, он обнаружил его лежавшим на полу без сознания — тот принял большую дозу снотворного. Местный врач, который был вызван на место происшествия и нахо­дился при нем весь день, объявил, что жизнь больного вне опасности. Поскольку пациент жил в восьмидеся­ти километрах от Лондона и к тому же находился под действием снотворного, ехать к нему сейчас не было смысла. Джоан знала, что я буду занят по крайней ме­ре еще пару часов, и решила действовать самостоя­тельно. Она переключила сознание, пытаясь выяснить, что же происходит в голове больного.

Когда я спустился вниз, провожая своего последне­го пациента, меня поразил внешний вид Джоан, ибо я еще не привык видеть ее в состоянии переключенного сознания. Лицо ее было искажено гримасой страдания, по щекам лились слезы, было видно, что ее мучает какая-то острая боль. Она сидела с полуоткрытым ртом и не могла закрыть его, признавшись что он полон кро­ви. «У нее во рту сгустки крови в лунках от вырванных зубов... Первые два дня ей было просто больно, так как он вырвал ей все зубы, а теперь стало еще хуже: у. нее весь рот полон старой крови и гноя... Затем нача­лось воспаление, и на четвертый день она погибла... Но она простила его перед смертью...».

Прошло полчаса, хотя казалось, будто длилась це­лая вечность, прежде чем Джоан вышла из этого аго­низирующего состояния и смогла рассказать мне все в деталях. Она слилась с сознанием молодой женщины, той, которую я видел в воображении на сеансе с боль­ным, и вошла в ее сознание быстрее, чем ожидала. Со­бытия перенесли ее в 30-е годы XIX века, в графство Сомерсет на западе Англии. Женщине было около де­вятнадцати лет, она была замужем за зажиточным фер­мером округи, мужчиной гораздо старше себя. Он был до того без ума от своей юной жены, что по ее просьбе отказался соблюдать супружеские обязанности: она за­явила ему, что слишком молода, чтобы иметь ребенка, который «испортит ее красивую талию». Она гордилась своими прекрасными зубами, что в тех краях было редкостью, ибо там свирепствовала цинга и не многие взрослые могли похвастать здоровыми зубами. Ей нра­вилось кокетничать с молодыми людьми, обнажая в улыбке свои прекрасные зубы. Это вызывало у мужа бешеную ревность, которая становилась сильнее с каждым днем, пока в одну прекрасную ночь он вконец не рассвирепел и в ярости, когда она отказалась разде­лить с ним брачное ложе, опрокинул ее на постель, привязав кисти рук и лодыжки к угловым стойкам кровати.

Джоан думала, что в его намерения входило только совершить насилие и что жена довела его до бешенства своими насмешками. Он бросился в конюшню, где держал щипцы для снятия подков с лошадей, а вернув­шись, вырвал ими у жены все зубы.

Джоан высказала предположение, что мой пациент как раз и был тем фермером и что его страх потерять зубы — боязнь возмездия за свершенное злодейство. Она очень надеялась, что теперь, когда ей удалось пе­режить обстоятельства его травмы, ему станет легче.

К следующему вечеру, когда он более-менее при­шел в себя после передозировки, его родные привезли его к нам. Сразу стало ясно, что морально ему ни­сколько не лучше. Он был возбужден, и я не сомневал­ся, что будь на то его воля, он снова попробует свести счеты с жизнью. Поэтому я устроил его в отдельную палату под круглосуточное наблюдение.

Когда мы навестили его на следующий день, его суицидные настроения улеглись, но возбуждение не прошло. Он все время возвращался к истории с инци­дентом в баре, подчеркивая, что юноша подошел к не­му с правой стороны, как будто это имело решающее значение. Джоан рассказала ему о своем сдвиге созна­ния, но история не произвела на него никакого впе­чатления.

В наш следующий визит он снова принялся пере­сказывать эпизод в баре, особо выделяя прежнюю де­таль: «Понимаете, он подошел ко мне справа!» Джоан припомнила, что фермер тоже стоял с правой стороны кровати, и тут до нее дошло — наш больной был не фермером в прошлой жизни, а как раз его молодой женой! Это открытие произвело на него сильный эф­фект. Он сразу же «прозрел», и к концу сеанса его тре­воги как рукой сняло.

Я не ожидал столь резкого и внезапного улучшения и не думал, что оно будет продолжительным. У меня было предчувствие, что на следующее утро к нему вер­нется его былая тревога, но я ошибся: он был спокоен и даже в хорошем настроении. На следующий день на­строение не переменилось, и мы решили, что его мож­но выписывать. Я позвонил родным, предупредив их о возможности рецидива. Однако могу сказать с удов­летворением, что с того времени прошло пять лет и никаких неприятных последствий до сих пор не на­блюдалось.

То, что способность Джоан переключать сознание и отождествлять себя с жившей когда-то личностью, с которой у нее установилась связь, имело огромную ценность, у меня не было ни тени сомнения. В данном примере ее единственным промахом было предполо­жение о том, что наш пациент был мужем жертвы. Как оказалось, он никак не прореагировал на нашу попыт­ку установить связь между ним и фермером, но сам факт неожиданного и беспрецедентного выздоровле­ния после отождествления с женой заслуживает боль­шого внимания.

Если бы наша интерпретация просто дала ему пи­щу для очередной фантазии, за которой можно было легко укрыться от наших глаз, я уверен, что по истече­нии нескольких дней последовал бы возврат в прежнее состояние. Если бы Джоан, путем ей одной известной методики, не смогла пережить и «оживить» ужасные события, случившиеся с ним в прежней жизни, я ду­маю, наиболее вероятным следствием было бы не пол­ное освобождение от навязчивых идей, а бесплодные попытки заглушить тревогу, снова и снова прокручи­вая в уме засевшую в сознании сцену.

Однажды вечером мы разговорились на тему о при­чинах алкоголизма. Так как никто из нас не смог при­вести сколько-нибудь убедительных доводов, после ужина я попросил Джоан переключить сознание и по­пытаться выудить из подсознания что-либо ценное. Она расположилась на диване, закрыла глаза и минуту через две, щелкнув пальцами, дала мне понять, что го­това к общению.

— В чем причины алкоголизма? — спросил я ее.

— Есть много причин, но одной из них является тот факт, что алкоголь использовался в качестве при­митивной анестезии, чтобы заглушить боль при ампу­тации. Я вижу людей, получивших ранения в сраже­нии... Это — период наполеоновских войн. Они нахо­дятся в огромном сарае, который превратили в поход­ную операционную... В стенах большие пробоины от вражеских ядер. Некоторые лежат на соломе, другие — прямо на земляном полу. Хирург, с окровавленной пи­лой в руках, стоит, облокотившись на край помоста, глядя, как на него укладывают очередную жертву... Хи­рург выглядит страшно усталым.

Солдаты, ожидающие своей очереди, передают друг другу флягу с вином, пытаясь найти забвение в алкого­ле... или по крайней мере так опьянеть, чтобы не чув­ствовать боль. Но некоторым это не удается: их рвет прямо тут же на солому. Французы и их «противни­ки»... я не знаю, откуда они родом, но это не англича­не... успокаивают друг друга, как могут... и все уже за­были, что только что сражались друг с другом. В возду­хе стоит тяжелый запах от открытых ран и нагноения... Мне надо прерваться, или мне станет плохо...

Когда она снова переместилась во времени после короткого отдыха, я повторил свой вопрос.

— Сейчас я вижу одного солдата более четко, чем других. Он испытывает ужасную боль и отчаяние отто­го, что ему сейчас предстоит пережить. У него раз­дроблена кость ноги, которую ему сейчас отпилят. Он уже приложился к фляге, но спирт мало помогает. Он боится, что начнет кричать на столе... и что не выдер­жит боли. Он следит, как кожаная фляга переходит из рук в руки в дальнем конце сарая, и боится, что она до него не дойдет... у него нестерпимое желание заглу­шить сознание алкоголем... Он умер от потери крови на операционном столе, с единственной мыслью глот­нуть еще спирта...

Если в момент смерти человек испытывал жажду к спиртному, чтобы заглушить боль, в следующей жизни эта боль может разбудить в нем желание запить... Но ему понадобится все больше и больше алкоголя, пото­му что в критический момент ему так и не удалось за­быться... В этом — корень тяги к спиртному.

— А как можно вылечить человека от этого?

— В случае с раненым нужно вернуть его в перво­начальную ситуацию... Но проверьте, чтобы он не принимал спиртного в тот момент. Важно, чтобы он не перепутал настоящего с прошлым. Он освободится от зависимости, постепенно регрессируя в прошлое, если, конечно, кто-нибудь вроде меня не сможет пережить ситуацию за него и высвободить зажатую в нем энергию. В прошлом это удавалось священникам, обычно они работали на пару. Это делалось для того, чтобы оба могли следить друг за другом и не упустили ничего важного, а также чтобы разделить между собою бремя идентификации. Именно выброс зажатой энер­гии и дает реакцию... либо сам пациент чувствует ее, либо человек, выступающий в роли священника.

— Что вы можете сказать по поводу пристрастия к морфию?

— Морфий мне уже известен по нескольким жиз­ням... Он был в ходу в древних цивилизациях. Однако самое важное — это чтобы его давали в достаточном количестве. Четверть грана морфия может вызвать по­требность, которая не избавляет... а неудовлетворенная потребность ведет к еще большему желанию... и так далее, пока человек не умирает от страшной боли.

— Использовался ли опиум в других целях, кроме избавления от боли?

— Только глупцами!

Несколько раз Джоан либо во сне, либо переклю­чая сознание, выдавала информацию, которая хотя и не имела никакого отношения к присутствующим, но вскоре оказывалась очень полезной и своевременной для терапии появлявшихся на горизонте больных. Я не склонен думать, что в эпизоде с наполеоновским сол­датом, который умер, не достигнув нужной степени опьянения при ампутации ноги, и тем, что произошло потом в моей врачебной практике, имело место прос­тое совпадение.


02 июн 2010, 10:33
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Однажды вечером к нам на огонек зашел молодой человек, который навещал своих друзей, живших по соседству. В разговоре он признался мне, что страдает запоями, и попросил меня помочь ему освободиться от этой зависимости. При этом он сказал, что в его рас­поряжении всего два дня, что, по-моему, было явно недостаточно для проведения лечения. Однако он с го­товностью согласился провести два предварительных сеанса, с тем чтобы в случае успеха вернуться к психо­терапии при первой возможности.

Молодой человек оказался весьма неглупым, хотя и не без некоторого цинизма: он без обиняков заявил мне, что не верит всем этим россказням о реинкарна­ции. Я думал, что он будет трудным объектом для гип­ноза, но он очень быстро достиг глубокого уровня, при этом с ним сразу же случился странный припадок. Я вызвал Джоан, и к тому времени, когда она спусти­лась, припадки участились. Пациент буквально бился в судорогах, мотая из стороны в сторону головой и корчась так, словно его кто-то держал в распятом по­ложении. Он так сильно запрокинул голову назад, что весь выгнулся, как в эпилептическом припадке. Из его горла вырывались ужасные хриплые стоны, сквозь ко­торые мы едва разобрали слова: «они мне язык отреза­ли... финкой».

Джоан попыталась разделить его состояние, пере­ключив сознание, но ей удалось только в общих чертах «поймать» ситуацию, так как мы оба с трудом удержи­вали его на диване. Она сообщила, что эпизод отно­сится ко времени Гражданской войны в Испании — около 1938 года. Он участвовал в движении Сопротив­ления... отправился с донесением за линию фронта... был схвачен, и сейчас его пытают, добиваясь сведений о его сообщниках. Его уже избили до полусмерти в ка­кой-то каменной лачуге. Четверо палачей, пытавшихся выбить из него информацию, должно быть, встревоже­ны каким-то шумом, доносившимся снаружи, хотят побыстрей довести дело до конца и смыться. Они свя­зали ему ноги и привязали за запястья к двум ржавым кольцам, вделанным в противоположные стены. Мысль отрезать ему язык пришла им в последний момент: они видели, что им от него ничего не добиться, и ре­шили таким образом обезопасить себя. Он умер в оди­ночестве много часов спустя, испытывая невыносимые муки не только от ужасной боли, но и от жажды, кото­рая с каждой минутой становилась все сильнее. Вдоба­вок к физическим страданиям его терзали моральные угрызения от сознания того, что его могут объявить пре­дателем, пытавшимся нелегально уйти через границу к франкистам, выдавшим своих товарищей по борьбе.

Нам с трудом удалось вернуть его в настоящий мо­мент времени. Когда я в первый раз взял его за руку, чтобы привести в чувство, он стал яростно сопротив­ляться, думая, что все еще находится в руках палачей. Постепенно я заставил его подчиниться, отдавая ко­манды типа: «Сожми мне руку! Отпусти ее! Сожми ее снова! Обопрись рукой о стену!» Ощущение его на­стоящей личности вернулось к нему и он понял, где находится.

Когда я увидел, что он вернулся в состояние нор­мального бодрствующего сознания, я велел ему пере­сесть на стул. Устроившись, он попросил стакан воды. Я принес ему большой фужер. Осушив его одним ма­хом, он тут же попросил еще. Затем еще один. Когда я заметил, что на первый раз достаточно, он выкрикнул: «Дайте мне целый графин!»

Тогда мне стало ясно, что он еще не полностью оп­равился от пережитого и испытывал жажду своих предсмертных мук. Я велел ему сесть на край дивана и стал медленно считать, начиная с двадцати одного до единицы. Это вернуло ему ощущение настоящего мо­мента. Словно очнувшись, он произнес: «Слава Богу, я больше не ощущаю жажды».

Тут он и рассказал мне, что сколько себя помнит, у него всегда были приступы ничем не объяснимой жажды. Везде, где с ним случалось такое, ему надо бы­ло обязательно утолить ее, чтобы снять напряжение. Где бы он ни был — в гостях, в классной аудитории или в кинотеатре, — он не мог успокоиться, пока не выпивал хотя бы один стакан воды. Когда он стал пос­тарше, он стал испытывать ту же самую неодолимую тягу к алкоголю.

Это чувство исчезло сразу после нашего сеанса и не возобновлялось в течение последующего года. На самом же деле он стал настоящим трезвенником. Од­нако его отношение к своему выздоровлению никак не повлияло на его взгляды на реинкарнацию, в которую он по-прежнему отказывался верить.

Одной из больших проблем в психиатрии является то, что одни и те же симптомы могут быть вызваны разными причинами. Возьмем, например, случай с ир­рациональным страхом прикосновения к перьям. Как описала Джоан в случае с доктором Керром Кларксоном, источником страха здесь были обстоятельства смерти одной из его ранних личностей. Но четыре года назад одна моя пациентка, тридцатилетняя женщина, у которой была точно такая же фобия, излечилась от нее, пережив эпизод из своего детства, когда в трехлет­нем возрасте она оказалась в птичнике и по ней в па­нике прошла целая стая перепуганных гусей.

Если пациент может вновь пережить болезненный эпизод, случившийся с ним когда-либо в его настоя­щей жизни, он, вероятно, будет исцелен. Но если, по­ложим, ни сам пациент, ни кто-либо из его родни не помнят ничего такого, что беспокоит его в данный мо­мент по той простой причине, что с ним этого не про­исходило, как тогда вообще возможно объяснить тре­вожащие его симптомы?

Здесь мы вторгаемся в область психоанализа и бу­дем говорить о чисто символическом влиянии, которое оказывают на пациента на уровне подсознания хотя бы перья. Без сомнения, есть целый ряд заболеваний, ко­торые можно объяснить в рамках данной теории, су­ществует и немало таких, для которых эта методика ничего не дает. Причина ее неуспеха отчасти заключа­ется в том, что больной сам не в состоянии предста­вить некоторые важные аспекты своей личности. Хотя такое объяснение устраивает врача, не желающего поддерживать гипотезу о возможности существования других уровней сознания пациента, дающие ключ к от­вету, оно все же кажется слишком утрированным. Прав я или нет, покажет время, но все же я надеюсь, что концепция сверхфизического тела будет способствовать нашему пониманию того многообразия симптомов, ко­торые, как видно из моего опыта, бывает трудно вы­свободить из психики пациента.

Например, некоторые больные ощущают боль, ис­ходящую, как им кажется, из ампутированной части ноги — так называемые фантомные боли. Я припоминаю случай, с которым мне пришлось столкнуться в начале моей карьеры психиатра. Пациентом был муж­чина пятидесяти лет, необычно развитого телосложе­ния, чем он очень гордился. Но в пятнадцатилетнем возрасте он повредил ногу, которую в результате зара­жения в дальнейшем пришлось ампутировать. Все го­ды после ампутации он страдал от сильных фантомных болей в несуществующей ноге. Две операции, сделан­ные с целью освободить нервы, зажатые зарубцевав­шейся тканью, оказались безуспешными, и за два года до того, как прийти ко мне, он был подвергнут опера­ции на спинном мозге, в ходе которой ему перерезали нервные пути, ведущие от этого участка. Однако боль не отступала.

С психологической точки зрения, нетрудно было обнаружить личностные факторы, которые чисто те­оретически могли вызывать болевые ощущения, и эти факторы устранили. Тем не менее боль, не проходила. Можно было предположить, что травма, нанесенная физической оболочке, перекинулась на сверхфизиче­ское тело, которое отказывалось признать сам факт от­деления части тела и что, вполне возможно, необходи­мо было направить усилия на лечение сверхфизиче­ского компонента.


03 июн 2010, 11:23
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Другим состоянием, которое трудно поддается об­легчению, является так называемая депрессивная ипо­хондрия, то есть страх от предчувствия надвигающейся тяжелой болезни. Особенностью этого типа расстройств является то, что даже самые подробные уверения в об­ратном, базирующиеся на современных исследовани­ях, не приносят желаемого облегчения. Определенное количество таких заболеваний можно лечить, опираясь на методики традиционной психотерапии. Например, страхи могут быть отражением бессознательного чувст­ва вины, за которую пациенты сами себя наказывают. Однако в целом ряде случаев этот подход оказывается несостоятельным, и я полагаю, что бывают случаи, ког­да источник беспокойства коренится в одной из ран­них инкарнаций, погибших от болезни, от которой, как кажется пациенту, он все еще страдает.

И наконец, есть довольно большая группа рас­стройств, которые по их симптомам можно отнести к разряду истерий. У таких больных могут появляться ничем не вызванные физические симптомы, либо, на­оборот, их физическое недомогание может вызывать у них крайнюю вялость и подавленность. Вот этих по­следних и можно, с большой долей вероятности, запо­дозрить в том, что их внешние симптомы порождены какой-то бессознательной целью.

Иногда такое подозрение вполне оправдано, как в случае с моей пациенткой, у которой отнялись ноги. Тогда ее скрытая цель была очень быстро выявлена, и едва она поняла, как ей надо действовать в данной си­туации, к ней снова вернулась способность ходить. Но бывают ситуации, когда, несмотря на то что терапевту удается выявить бессознательную цель, движущую па­циентом, симптомы болезни все же остаются. В таких случаях у врача может возникнуть соблазн предполо­жить, что его пациенту больше нравится болеть. Без сомнения, иногда так и бывает, но очень часто, одна­ко, такое предположение представляется мне вопию­щей несправедливостью по отношению к пациенту, так как его симптомы, как и в случаях с некоторыми ипохондриками, отражают состояние его какого-то бо­лее раннего сверхфизического тела.

Пару примеров того, как работает этот механизм, предоставила мне сама Джоан. Конечно, они могли быть более впечатляющими, если бы речь шла о лю­дях, которым ничего не известно о реинкарнации; од­нако способность Джоан продемонстрировать действие этого механизма на себе помогает выявить его прояв­ления у других.

Мне всегда было любопытно узнать, почему Джоан нравится вот так есть, пить и читать, лежа на спине и подложив под голову плоскую подушку; почему она не делает попыток приподняться на локтях, а лишь слегка отрывает голову от подушки. Меня это очень беспоко­ило, потому что в этом положении легко поперхнуться и умереть от удушья. Я уже не раз видел, как она про­ливала на себя горячий чай или суп, ошпаривая грудь и шею, причем ожоги бывали такими серьезными, что ей по неделям приходилось оставаться в постели, а рубцы не проходили по нескольку месяцев. Когда я напоминал ей о последствиях и просил принять сидя­чее положение, она без возражений делала это, но, предоставленная самой себе, неизменно возвращалась к своей излюбленной позе. Дело дошло до того, что однажды она пролила на себя целую кружку апельси­нового сока. И тут я вдруг увидел, что ее поза напоми­нает мне разбитого параличом больного. Тогда я ей сказал об этом, и в ответ она поведала мне случай, ко­торый произошел с ней, когда ей было десять лет.

Она неслась со всех ног по аллее в саду, стараясь раньше гувернантки добежать до массивной дубовой входной двери. Однако эту дверь в тот день сняли с петель для ремонта, и она стояла просто так, подпер­тая палкой. Когда Джоан схватила палку, дверь пова­лилась прямо на нее. Джоан сказала, что хорошо по­мнит, как она повернулась, чтобы убежать, и в то же самое мгновение дверь накрыла ее, ударив по спине, и она очнулась, лежа ничком, прижатая к земле ее тяже­лым весом. Подбежавший садовник попытался под­нять тяжелую дверь, но не смог, и ему пришлось звать на помощь рабочих. Гувернантка подняла девочку, и когда Джоан сказала, что у нее болит нога, та в панике отпустила ее, чтобы проверить, все ли в порядке, и тут Джоан рухнула на землю как подкошенная. Послед­нее, что она услышала, был хруст ломаемой кости, а потом она потеряла сознание.

У Джоан остались яркие воспоминания о труднос­тях, связанных с лечением перелома, из-за которого ей несколько месяцев пришлось ходить в гипсе. Однако она совершенно не помнила одной детали, о которой ей рассказали позже, — что она целых три недели про­жила в страхе при мысли о неминуемом параличе. По­скольку рентген ее 4-го и 5-го позвонков до сих пор показывает следы старой трещины, можно предполо­жить, что и позвоночник тогда тоже был травмирован.

Когда я попросил Джоан переключить сознание на этот эпизод, я предполагал, что она восстановит детали, связанные со страхом паралича. Но вместо того чтобы «опуститься» в годы детства, она «вошла» в лич­ность девушки двадцати лет, которая оказалась пара­лизованной до пояса в результате несчастного случая, произошедшего во время конной прогулки. Та девуш­ка была одним из ее ранних воплощений. Ее христи­анское имя было Лавиния, она была англичанкой и умерла в 1875 году. Была замужем, но, конечно, не за мной.

Поскольку к тому времени я уже знал о способнос­ти Джоан восстанавливать эпизоды ее ранних инкар­наций с легкостью и деловитостью человека, описы­вающего события минувшего дня, меня испугал ее воз­глас: «Немедленно верни меня назад. Я так сильно со­переживаю паралич Лавинии, что у меня самой с ногами что-то творится».

Через несколько минут она вернулась в состояние нормального бодрствования, но... не могла пошевелить ногами. Это было новым и пугающим ощущением, од­нако с присущим ей хладнокровием она попросила ме­ня прощупать ей позвонки на спине и определить, ка­кие из них вышли из строя.

Хотя я уже был достаточно хорошо знаком с кон­цепцией сверхфизического тела, я все-таки еще не полностью осознал, как важно для успешного лечения различать между ним и другими аспектами личности. Поэтому я велел ей снова переключить сознание, что­бы разузнать подробности случившегося с девушкой. В результате выяснилось, что однажды муж Лавинии запер ее в спальне, а сам уехал на охоту. Причиной то­му была его необузданная ревность. Накануне девушка слишком легкомысленно вела себя на балу, устроен­ном для охотников, отдавая предпочтение одному из молодых людей, с которыми тем утром уехал на охоту ее муж.

Лавиния тем не менее выбралась из спальни через окно, но когда она вошла в конюшню, она увидела, что все лошади разобраны, кроме одного молодого же­ребца, на котором не отваживался ездить даже ее муж. С трудом оседлав коня с помощью молодого конюшего, который с большой неохотой подчинился ее прика­зу, но, видимо, как следует не подтянул подпругу, Лавиния бросилась вдогонку мужу, и когда она на виду у всех с триумфом перемахивала через изгородь, ее дам­ское седло съехало вниз, она со всего маху свалилась с лошади и сломала себе спину.

Поскольку я исходил из предположения, что при­чиной внутреннего разлада Лавинии был ее гнев на мужа, я в течение нескольких часов пытался вывести в светлую точку сознания Джоан все нюансы ее чувств. Однако этот подход не дал положительных результа­тов, и ноги Джоан продолжали бездействовать. Нако­нец она с трудом произнесла: «Тело Лавинии останет­ся без движения до тех пор, пока ты не исцелишь его».

До этого мне еще ни раз не приходила мысль о воз­можности работы с прежним сверхфизическим компо­нентом личности, и надо признаться, я был вынужден идти наугад. Повернув Джоан ничком, я положил ей руки на то место, где, по моим расчетам, должна была проходить трещина в позвоночнике Лавинии. Затем я создал четкий мысленный образ травмированного уча­стка и сказал Джоан, что буду через нее закачивать энергию в сверхфизическое тело Лавинии.

Я уже давно заметил, что в некоторые дни мои се­ансы терапии проходили лучше, чем в другие, и тогда у меня оставалось чувство, что я сделал все, что было в моих силах. Именно такое ощущение возникло у меня и на сей раз, и спустя десять минут я сказал Джоан, что трещина в позвоночнике Лавинии залечена и что сей­час она почувствует, что к ней снова вернулась спо­собность двигаться. Вскоре Джоан смогла пошевелить ногами, хотя и не в полную силу, и я приказал ей пе­реключиться в состояние нормального бодрствования. После этого мы с ней решили, что инцидент исчерпан, так как ноги Джоан обрели прежнюю силу. Однако на следующее утро Джоан рассказала мне, что ночью у нее снова, помимо ее воли, были контакты с Лавинией и пару раз она просыпалась с ощущением немоты в но­гах, но поскольку эти симптомы проходили сами собой, стоило ей включить свет и отвлечь себя чтением, она решила меня не беспокоить.

Днем я снова провел у ее постели, наблюдая, как она переключает уровень сознания. И снова она всту­пила в тесный контакт с Лавинией и мы узнали массу новых подробностей о тех трех годах, когда она была парализована и прикована к постели. В течение сеанса повторились симптомы онемения ног, и мне пришлось применить тот же прием, что и на прошлом сеансе. Внезапно Джоан громко воскликнула: «Я вижу, как Лавиния встает с постели и свободно передвигается по комнате. Больше нам здесь делать нечего!» И она крепко уснула и проспала так до следующего утра.

После этого инцидента Джоан больше не ложилась свою обычную позу на спине и теперь во время чтения или еды на диване она устраивается так, как ей удоб­но, и меняет позу, когда ей вздумается. Но в этом эпи­зоде была еще одна заинтересовавшая меня особен­ность.

В конце нашей первой «встречи» с Лавинией я ска­зал Джоан, что ущерб, нанесенный ее прежнему сверх­физическому телу, исправлен и что она снова обретет возможность передвигаться с помощью ног. Однако ее повторный контакт с Лавинией в течение последую­щей ночи указывал на то, что восстановление функций ее ног было результатом моего внушения. И наоборот, второй сеанс завершился тем, что Джоан сама объяви­ла: она видит, как Лавиния передвигается без посто­ронней помощи, и после этого у нее не было никаких рецидивов. Отсюда можно сделать вывод, что во время второго сеанса было достигнуто нечто, имевшее цен­ность само по себе и не являющееся результатом моего внушения, и что его воздействие распространялось не только на Джоан, но и на ее прежнее сверхфизическое: в данном случае — на Лавинию.

Через год после этого инцидента с Джоан произо­шел другой случай: ее укусил москит. Это был обыч­ный укус в левый глаз, веко с покраснело и распухло, но случай вроде не требовал ни какого медицинского вмешательства. Однако Джоан пожаловалась мне, что боль и растущее чувство тревоги, которое она ощуща­ет, почему-то несоразмерны укусу, и попросила меня: поскольку она уже не раз замечала за собой такую не­адекватную реакцию, не мог бы я выяснить, в чем тут дело. При том, что другие укусы никогда ее не беспо­коили: будучи ассистентом в противомалярийном инс­титуте, возглавляемом ее отцом, ей не раз приходилось служить своего рода донором, подставляя руки под хо­ботки кровососов.

Едва Джоан переключила сознание, она сообщила мне следующее: «Я умерла от укуса насекомого. Вот почему меня это так пугает. Этот человек был капита­ном судна в Египте. Ему было около 25-ти лет. Его укусила в левое веко какая-то муха. У него ужасно рас­пухла вся левая половина лица, ранка нагноилась и покрылась струпьями. Видимо, у него начался сепсис».

Было видно, что боль доставляет ей невыразимые страдания, поэтому я решил обработать воображаемую рану на ее лице, как если бы это было лицом капита­на. Затем, взяв смоченный водой ватный тампон, я провел им по ее лбу. На что Джоан тут же произнесла: «Ты не так это делаешь. Возьми два тампона и проти­рай от середины к краям, а то ты все мне по лицу раз­мазываешь».

Я сделал так, как она велела, тем временем ее отождествление себя с тем человеком усилилось, и она воскликнула: «Я так переживаю... за команду ...если я умру, они останутся без руководителя... Я даже пыта­юсь пальцами раздвинуть распухшие веки, чтобы убе­диться, что я еще не ослеп...» Затем вдруг совершенно нормальным голосом она сказала: «Надо взять кусок ткани и протереть им все лицо».

Я принес тазик с водой и, намочив и как следует отжав носовой платок, положил его ей на лоб, на что тут же последовал ее возглас: «Нет, надо все время протирать!»

Тогда я напрягся и представил, по ее описанию, лицо этого человека и себя, производящего тщательную процедуру очищения его лица от нагноений. Спустя несколько минут Джоан сказала: «Ну вот, теперь мне намного лучше... Но не оставляй на лице струпьев! Они остались у корней волос и в носу, они залезли мне в ноздри!» Я мысленно протер указанные ею мес­та, и она сказала: «Все, теперь лицо чистое. Он выздо­равливает... А он — симпатичный... Но с ним все же что-то не так.:. У него дырка в черепе... Один из его соратников пробил ему голову!»

Я положил руку ей на голову, на то место, где, по ее мнению, была трещина, и представил, как затягива­ется рана. Через несколько минут она с облегчением вздохнула и произнесла: «Теперь все в порядке». И тут же забылась сном. Когда она спустя три часа просну­лась, она уже не чувствовала никакой боли от укуса, и опухоль на глазу практически спала.

Возможно, когда по прошествии некоторого време­ни мы вернемся к этим эпизодам, мои действия пока­жутся наивными и неуклюжими. Однако, как мне ка­жется, в самой идее выправления раннего сверхфизи­ческого компонента организма наверняка заключается рациональное зерно, дающее возможность нового под­хода к лечению целого ряда психических расстройств. И, как возможно многие психиатры до меня, я скло­нен здесь воскликнуть: «Проникновение в суть — не панацея от всех бед!» Проникновение, каким бы глу­боким оно ни было, автоматически не ведет к излече­нию. Ибо если симптом болезни идет от источника, который на его уровне так же реален, как, скажем, ка­мешек, попавший в ботинок, и при этом намного бо­лее динамичен, выздоровление будет зависеть не от признания симптома таковым, а от устранения из пси­хики человека.

Сверхфизическое тело обрело для меня почти ося­заемую реальность 4 февраля 1960 года. В тот день Джоан проходила небольшое клиническое обследова­ние. Процедура сама по себе была пустяковой, но про­блема, которую предстояло выяснить, была достаточно серьезной и причиняла нам большое беспокойство. Я проводил Джоан до операционной и оставался с ней, пока ей делали анестезию. Как только она заснула, я по ее просьбе вернулся в палату. Я сидел в кресле, стараясь полностью сосредоточиться на ней, когда вдруг почувствовал, как она невидимой тенью подошла ко мне и села на колени. Больше всего меня удивило, что даже в нематериальном состоянии человеческое суще­ство может давать ощущение плотности! , Я «понял», что она велит мне взять карандаш и бу­магу, что я и сделал и Джоан начала «диктовать». Я не слышал ее голоса, но ее мысли проникали в мое со­знание так же четко, как если бы она произносила их вслух. Дело касалось одного пациента, который только что поступил к нам, и ее информация оказалась весьма ценной. Я не отрываясь записывал около двадцати ми­нут, а затем в комнату вошла медсестра, чтобы подго­товить койку для этого пациента, и точно так же, как несколько минут назад, я почувствовал, как Джоан «сошла» с моих колен и вышла из комнаты.


04 июн 2010, 11:38
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
5. ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

Роль тела, как физического, так и сверхфизического, заключается в расширении диапазона восприятия с по­мощью органов чувств, что дает человеку больше воз­можностей выбора и позволяет ему делать выбор «по велению сердца». Тело в эволюции индивида играет не меньшую роль, чем другие компоненты его личности, ибо ни одна составляющая не может развиваться за счет других. Став в свое время жертвой иллюзии, согласно которой «сильный дух сжигает плоть до самой оболоч­ки», и потратив немало времени и сил в своем стрем­лении к аскетизму, я не понаслышке знаю, насколько вредным может быть пренебрежительное отношение к проблеме развития наших пяти органов чувств.

Большинство взрослых умудряются напрочь отбить у себя чувство вкуса, и это ужасно глупо, ибо тем са­мым они отказываются от своей индивидуальной, вы­работанной поколениями предыдущих инкарнаций ди­еты. Тонкий вкус и разборчивый аппетит, в отличие от неразборчивого обжорства, — залог нашего отличного физического здоровья.

То, что еду, подаваемую к столу в так называемом цивилизованном обществе, часто только на вид, но не на вкус можно назвать таковой, есть результат, а не причина нашего испорченного вкуса. Современная об­работка продуктов питания сохраняет их от порчи, но она не может продлить им «жизнь» в смысле сохранения их сверхфизической энергии. Труп может беско­нечно долго оставаться в «нетленном» состоянии, если его держать в морозильной камере. Примером тому — туша мамонта, найденная в тающем леднике: его мясо, поданное к столу на одном банкете в России в конце прошлого века, оказалось вполне съедобным. Однако жизнь сверхфизического компонента коротка после смерти физической оболочки, и вот этой-то наиболее тонкой составляющей нам и не хватает в продуктах, которыми мы питаемся.

Воспитание тонких вкусовых ощущений важно не только для получения большого удовольствия, но и в целях защиты организма от вредных воздействий. Вот почему для меня нет более отвратительного зрелища, чем вид родителей, запихивающих в рот ребенка еду, от которой тот отбивается всеми возможными средствами. Если бы вместо этого они предоставили ему самому делать выбор в еде и позволили есть столько, сколько хочется, он от этого только выиграл бы, а взрослые не чувствовали бы себя так скверно в конце кормежки. Родителям, которые хотят во что бы то ни стало впих­нуть в своего малыша предписанное количество пищи, я бы посоветовала переключиться на обслуживание ав­томобиля: здесь, в отличие от кормления ребенка, не­укоснительное следование инструкциям технического руководства не нанесет машине никакого вреда.

Для иллюстрации разницы между воспитанием га­строномических вкусов у среднего американского или английского ребенка и его сверстника из далекой фран­цузской глубинки приведу сцену, которую мы с Чарль­зом наблюдали в 1956 году.

Дело происходило в отеле «Бо Риваж», неподалеку от Каора на реке Ло. Мы как раз заканчивали первое блюдо, как в ресторан вошла компания из четырех взрослых и семи их детей. Самому старшему отпрыску около восьми, а младший еще — в грудном возрасте. Он проснулся, когда на стол подали суп, и его внима­ние сразу привлекала супница, стоящая в центре стола. Мать, готовящая ему бутылочку с молочной смесью, перехватив его пристальный взгляд, воскликнула: «Посмотрите! Наконец-то Филибер заметил, что мы едим». И все за столом возликовали. «Филиберу тоже нужно налить супу в бутылку! — загалдели остальные дети. — Он хочет супу! Он хочет супу!» Мать пришла в восторг и, выплеснув полбутылки смеси, залила ее супом — настоящим, вкусным супом, а не каким-то там разбав­ленным бульоном, на что он мог бы надеяться, будь он в руках английской или американской бонны. Фили­бер заглотил приличную порцию, благо мать расшири­ла ему отверстие в соске, проткнув ее булавкой. Потом он с довольным видом оглядел всех и с удовлетворени­ем отрыгнул. Бутылка наполовину опустела, и ребенка передали отцу, чтобы мать смогла съесть свой суп, по­ка он не остыл. Отец, зная свою роль, к тому времени уже опустошил свою тарелку. У Филибера снова ра­зыгрался аппетит, но супница была уже убрана со сто­ла, и ему дали кусочек омлета с трюфелями. Пару се­кунд он приглядывался, вернее принюхивался к трю­фелям, а затем, отбросив сомнения, с довольным съел свою порцию.

Теперь карапуза начало клонить в сон, и его стали перекладывать с колен на колени, словно уютного мохнатика Соню из сцены чаепития, устроенного Без­умным Шляпником в «Алисе в Стране Чудес». Он по­чти завершил свой «круг почета», как вдруг заметил хлебные гренки, плавающие в густом курином соусе, которые с любовью дала ему попробовать его старшая сестра. Насытившись ими, Филибер с сознанием чест­но выполненного долга перед родителями и страной во вполне благодушном отошел отходит ко сну. И все бы­ли довольны, включая сидящих за соседними столика­ми людей, которые широко улыбались и с одобрением кивали головами, как бы говоря, что они рады видеть, как еще одного француза учат разбираться в особен­ностях национальной кухни.

Мне также была предоставлена возможность куль­тивировать свои вкусовые привычки, ибо начиная с двух лет я обедала в компании взрослых, что было редкой привилегией для детей моего поколения. Я научи­лась есть быстро и знала, что малейший непорядок на физиономии или просто липкие пальцы могут стать причиной моего немедленного и позорного удаления из-за стола. В те дни относительного изобилия, еще до Первой мировой войны, у нас был французский шеф-повар по имени Рене, к которому я была очень привя­зана. Однажды я помогала ему готовить суп-жульен с овощами, о чем я могла только догадываться: Рене был настолько добр ко мне, что никогда не давал мне понять, какая я невежа, в какой-то момент я положила руку на разделочную доску прямо под его острый нож и в сле­дующее мгновение увидела, что верхняя фаланга моего указательного пальца висит на сухожилии. Я закричала, а Рене, увидев, что произошло, хлопнулся в обморок. К счастью, в доме в тот момент оказался хирург, кото­рый так искусно пришил мне палец, что сейчас только небольшой рубец напоминает об этом случае. Но Рене принял этот инцидент близко к сердцу. Каждый вечер, когда я была уже в постели, а моя гувернантка уходила на кухню перекусить в одиночестве, он приносил мне какие-нибудь лакомства: кроликов из шоколада с кре­мовой начинкой, марципановых птичек, сидящих К своему удивлению, ответ пришел из жизни, о ко­торой у меня не было никакого представления. Тогда я принадлежала к племени людей, в пище которых со­вершенно отсутствовало мясо. Я не могу припомнить, было ли это следствием нехватки дичи в окрестности или недостатком охотничьего опыта. Прежде чем при­знать то или иное растение официально пригодным для еды, его отдавали на проверку особому дегустато­ру. Он, ибо в той жизни я была мужчиной, брал кро­шечный кусочек неизвестного ему листика, или плода, или гриба и клал, вначале на язык, а потом под него, максимально сосредоточившись на своих реакциях. Если вкус того, что он пробовал не вызывал в нем не­приятных ощущений, он медленно разжевывал и гло­тал его, а затем в течение нескольких последующих дней он съедал все более крупные куски, пока не убеждался, что даже наевшись им до отвала, он не ис­пытывает никаких нежелательных побочных эффектов. Если же что-то неприятное все-таки случалось, воздей­ствие этого продукта подвергалось тщательному анали­зу. Можно ли это вещество использовать в крайнем случае? Оказывало ли оно какое-то особое воздействие на организм, например, не вызывало ли обильного по­тоотделения или поноса, не приводило ли к более час­тому пульсу или учащенному дыханию, что указывало на его целебные свойства?

Полагаю, что поразительная осведомленность, су­ществующая у многих т.н. примитивных народностей в области фитотерапии, основывается не на случайных наблюдениях, а на специфической подготовке. Напри­мер, цыганам было хорошо известно действие настоя листьев наперстянки как облегчающего средства при водянке и некоторых других заболеваниях сердца за­долго до того, как одна из их соплеменниц передала в XIX веке этот секретный рецепт врачу, от которого на­перстянка под названием «дигиталис» вошла в фарма­цевтическую практику. Средневековый дегустатор, в обязанности которого входило пробовать все, что по­давалось к столу до того, как это блюдо предлагали его хозяину, оказывался в более выгодном положении.

у гнездышек, сделанных из крученого сахара, паштеты из крабов, сочные кусочки утки в муссе. Это были банкеты в миниатюре, мои маленькие пиршества.

Мне всегда казалось, что эта ранняя выучка и стала тем фундаментом, на котором развились мои обострен­ные вкусовые ощущения, которые позволяют мне с легкостью определить, составляющие того или иного блюда, так что потом мне ничего не стоит приготовить то же самое по полученной информации. Но я совсем недавно поняла, что это качество было приобретено мною задолго до того, как я появилась на свет. Я обыч­но извинялась, почувствовав, что в супе чего-то не хватает, повергая в удивление своих гостей, которые ничего подобного не чувствовали. В тот же самый ве­чер, во время очередного сеанса смещения сознания, кто-то задал мне вопрос: «Как вам удалось выработать такие сверхобостренные вкусовые ощущения?»

Ему заранее сообщалось, какие продукты были ис­пользованы в приготовлении того или иного блюда и надо было только определить наличие какого-нибудь чужеродного вещества, хотя и это было не просто, осо­бенно если блюдо было обильно сдобрено специями. Это качество было самым важным в его профессии, ибо если бы ему каждый раз надо было ждать наступ­ления симптомов отравления, его хозяину пришлось бы часто оставаться без обеда.

Если ребенок или даже взрослый перестает пользо­ваться своими вкусовыми рецепторами, их можно обу­чить этому заново. Среди детей, живших с нами в Трелидане во время войны, было несколько таких, что якобы страдали несварением желудка. В каждом из этих случаев мать ребенка, находясь под гнетом страха за ушедшего на фронт мужа и ответственности за де­тей, брошенных на нее ушедшими на военные заводы гувернантками, была слишком озабочена питанием своего малыша. Огромные списки того, что, по их мне­нию, можно, а чего нельзя было давать их детям, сви­детельствовали о том, что причиной плохого пищеваре­ния здесь была не забота о питании, а страх — боязнь, что их отпрыски не получат всего необходимого и «не вырастут такими же большими и сильными, как их па­пы». Это был страх свободы выбора.

Поскольку я всегда несла полную ответственность за благополучие своих питомцев, я обычно выкидывала такие списки диет, едва за сопровождающими закрыва­лась входная дверь. Потом я говорила вновь прибывше­му ребенку, что теперь ему предоставляется полная сво­бода есть и пить все, что стоит перед ним на столе. Обычно дети приходили в полный восторг от нового рас­порядка дня и с охотой принимали мое условие о том, что он вступит в силу, когда они научатся освобож­даться от излишков пищи с помощью рвоты. Этот полез­ный навык оказался весьма кстати, когда двое из моих проказников объелись незрелыми сливами и смогли лег­ко освободиться от содержимого своих желудков, по­чувствовав первые признаки расстройства и тем самым предотвратив неприятные последствия отравления.

Однако одна малышка была очень недовольна тем, что при ее кормежке я не прибегала ни к каким «со­блазнам». Когда я спокойно убрала поднос с едой, к которой она даже не притронулась, она пришла в уны­ние, пропищав нечто вроде: «Моя мама очень рассер­дится на вас, если вы не заставите меня выпить мое молоко».

«Твой животик лучше твоей мамы знает, что ему нужно», — сказала я ей в утешение. Погладив ее по жи­воту, я добавила: — Посмотри, какой он у тебя пухлый и приятный ты можешь целую неделю не есть, если не захочешь, и он вряд ли будет возражать. К счастью, у этой девочки было доброе сердце, и дня через два она поблагодарила меня: раньше она не знала, что еда может доставлять удовольствие.

Другой ребенок, мальчик восьми лет, был вне себя от ярости, увидев, что никто не обращает на него вни­мания, хотя он просидел весь обед так и не прикоснув­шись к еде. Он выскочил из столовой с криком: «Вот я умру от голода, тогда вас всех повесят!».

Его голодовка длилась три дня. Мне было трудно делать вид, что я ничего не замечаю и ничем не обес­покоена. Другие дети успокаивали меня, уверяя, что он просто валяет дурака. Они сказали мне, что он хва­стливо заявил, будто я стану умолять его поесть точно так же, как это делает его мать. Им были хорошо из­вестны все уловки, с помощью которых дети террори­зируют взрослых, стараясь вызвать в них особое беспо­койство и жалость к себе. Они усложнили ему задачу, обнаружив его тайный склад бисквитов и уничтожив его. Поняв, что ему не удастся запугать меня, он пере­ключился на ребенка помладше себя — взял и вымазал девочке голову тавотом, вызвав у нее тем самым целый поток слез: у малышки были светлые премилые куд­ряшки, и теперь она не могла ни вымыть их, ни расче­сать. Тогда в дело вмешались Джиллиан и еще два под­ростка. Они подловили мальчишку в темном углу и, вымазав всего старым джемом, бросили как есть в кра­пиву. Не знаю, что на него больше подействовало: или то, что он получил по заслугам и понял, что проиграл,

или то, что ему пришлось приложить максимум уси­лий, чтобы освободиться от прилипшей к нему куса­чей крапивы, но после этого случая у него вдруг по­явился превосходный аппетит, и в дальнейшем он с таким же энтузиазмом, как и остальные, набрасывался на еду. Дети снова радушно приняли его в свою ком­панию, ибо он стойко выдержал все испытания, вы­павшие на его долю, не озлобился против них, не стал ни плаксой, ни трусом, ни ябедой.

Эксперимент, в котором дети сами решали, что им следует есть, руководствуясь только своим аппетитом и интуицией, проходил более двадцати лет назад, и нам приятно отметить, что за это время ни один ребенок не жаловался на боли в желудке. Еще более радует тот факт, что дети наших питомцев, воспитанные в той же самой атмосфере полной свободы выбора, также обла­дают хорошим иммунитетом ко всякого рода желудоч­но-кишечным расстройствам.

Вероятно, в силу того, что вкусовые ощущения и обоняние находятся в тесной связи друг с другом, мой нюх мог бы вполне потягаться по остроте восприятия запахов со спаниелем. Дэнис смог впервые убедиться в этом во время прогулки в парке, расположенном вбли­зи от нашего первого дома в Хайгейт Виллидж. Это было вечернее время, когда воздух пропитан бензино­выми парами и испарениями, идущими от нагретой за день земли. Внезапно я замерла на месте и, принюхав­шись, воскликнула: «О! чувствую запах кимонантус фрагранс как странно!» Когда Дэнис взглянул на меня с озадаченным видом, я добавила: «Странно, что он рас­пустился в ноябре». Пробираясь на запах еле заметной тропинкой сквозь засохший кустарник, я увидела на­конец метрах в трех от земли и почти скрытый листья­ми лавровой вишни небольшой побег этого растения, аромат которого привлек мое внимание.

Нюх обоняние может быть не только источником удовольствия, но и предоставлять вам весьма полезную информацию. Как и большинство особей животного мира, я могу по запаху определить охватившее челове­ка чувство страха, который своей терпкостью слегка

напоминает мускус. Это может помочь, когда нужно решить, чем продиктовано неординарное поведение человека — агрессией или просто скрытым беспокой­ством. Если незаметно обнюхать пациента, это иногда может рассказать о его состоянии больше, чем его тем­пературная карта, т.к. некоторые болезни сопровожда­ются характерным запахом, который может стать хоро­шим подспорьем при установлении диагноза.

Примером диагностики с помощью обоняния мо­жет послужить случай, который произошел со мной, когда я записывала свою жизнь в качестве бродячего музыканта в стране, которая сейчас зовется Италией. Я, Джоан, находилась в своем лондонском доме, и бы­ло это летом 1938 года. Женщина, которой я была ког­да-то и которую звали Карола, оказалась на конюшен­ном дворе гостиницы, расположенной в нескольких днях ходьбы от Перуджи, и было это летом 1526 года. Кароле было тогда 16 лет от роду, и она ухаживала за женщиной по имени Лючия, которая болела оспой.

Отождествление с воспоминанием было таким пол­ным, что меня буквально тошнило от вони, которой сопровождалась болезнь Лючии, и я несколько раз бы­ла вынуждена прерывать диктовку и бежать в туалет, где меня буквально выворачивало наизнанку. Описа­ние того, что я видела, настолько изобиловало подоб­ными тошнотворными деталями, что моей секретарше тоже приходилось бегать в ванную с приступами рво­ты. Она как раз была там, когда позвонили в дверь.

Незнакомец, появившийся в дверях, представился доктором, сказал, что пришел навестить друга, кото­рый находился у меня на лечении после операции. По­том он недоуменно оглядел меня и сказал:

— Знаете, по-моему вы, не совсем здоровы. Давай­те-ка я вас осмотрю вначале, а потом уж поднимусь к больному. Вы что-то очень бледны.

Поскольку я еще не совсем вышла из транса, нахо­дясь как бы на двух уровнях, я, вместо того чтобы скрыть свое состояние, возьми да и скажи:

— Со мной все в порядке. Я просто только что вышла из контакта с больной, которая жила в XVI веке и была больна черной оспой. Там стояла такая вонь, что у меня до сих пор в носу свербит.

Он спокойно выслушал меня, потом как ни в чем не бывало повесил зонтик и котелок на вешалку и молча проследовал за мной в гостиную. Там он попро­сил меня подробно описать признаки и течение болез­ни, что я и сделала, причем с подробностями, которые я здесь не решаюсь упоминать. Когда я закончила, он сказал мне, что мое описание каждой стадии болезни полностью соответствует действительности. Единст­венная деталь, с которой он не мог согласиться, каса­лась зловоний, сопровождавших оспу.

— Но в том-то и дело, что есть! Я даже сейчас чув­ствую запах! — воскликнула я в сердцах. На что он мягко возразил:

— Я не отрицаю того, что болезнь может сопро­вождаться какими-то неприятными запахами, учиты­вая те примитивные условия, в которых находится ва­ша больная. Но они не могут служить диагнозом бо­лезни. Я могу с полным основанием утверждать это, потому что я только что вернулся из Индии, где про­вел два года, заведуя отделением черной оспы в город­ском госпитале.

Прошло полтора месяца, прежде чем я снова уви­дела того доктора. В этот раз он приехал, чтобы пока­зать мне статью, напечатанную в медицинском журна­ле, который он получил в тот день. В ней описывалась редкая разновидность оспы, которая свирепствовала в Европе в Средние века, но сейчас была почти не из­вестна. В этой статье мне в глаза бросилось предложе­ние, подчеркнутое красным карандашом самим докто­ром: «Этот тип оспы сопровождался идущим от забо­левшего специфическим резким запахом, который не­возможно спутать ни с чем другим».

Хотя запахи, сопровождающие то ли иное заболе­вание, служат хорошим ориентиром при диагнозе, они неприятны, а вот запах здорового тела весьма привле­кателен, особенно если есть совместимость с вашим, и неважно, чье это тело: взрослого человека, ребенка или животного. Запах пота не вызывает отвращения, если он свежий, а вот старый пот, особенно тот, что пропитал одежду, ужасно противен, и многие пытают­ся защититься от его запаха, опрыскиваясь дезодоран­тами, что приносит большую выгоду поставщикам это­го вида продукции. Тот факт, что большинству из нас доставляет самое большое удовольствие отсутствие всякого запаха, говорит о вопиющей ущербности на­шего обоняния.

Если сравнить диапазон воспринимаемых нами слуховых ощущений с симфоническим оркестром, то можно сказать, что из всех звучащих инструментов мы способны воспринимать только грохот барабанов и рев труб. Поскольку на наши барабанные перепонки по­стоянно воздействует что-нибудь — то визг тормозов, то резкие трели телефонного звонка, то неприятные голоса перебранки, — нетрудно догадаться, что любой звук, идущий извне, воспринимается нами как нечто враждебное. Какофония звуков, сопровождающая раз­витие цивилизации, привела к тому, что мы стали жить в обществе, испытывающем острый дефицит ти­шины. Недаром говорится: чтобы сосредоточиться, со­браться с мыслями, человеку необходима тишина. Од­нако привычка затыкать уши на ночь, дабы оградить себя от всякого шума, очень скоро может обернуться своей отрицательной стороной: организм нуждается в ушах, которые во время сна служат своего рода сторо­жевыми псами на случай беды. Лишенному своих «ча­совых» человеку, приходится надеяться на помощь своих сверхчувственных сил, что приводит к бессонни­це или полусну, т.к. человек не полностью переходит на другой уровень сознания. Ситуация ни в коей мере не облегчается, если человек оглушает себя дубиной снотворных, отправляя тело в наркотическое небытие.

Еще более распространенной практикой борьбы с шумом является включение на полную мощность ра­диоприемника или проигрывателя, вследствие чего на­ши барабанные перепонки настолько перенапрягают­ся, что мы вообще теряем способность воспринимать что-либо на слух. Подростки имеют привычку врубать динамики на полную мощность, и здесь, по-моему, причина того, что, не сумев развить в себе весь диапа­зон слуховых способностей, они должны постоянно подпитывать себя шумом, дабы увериться в том, что они вообще существуют. Грудной ребенок получает удовлетворение не только от собственного крика, но и от самых разнообразных шумовых сигналов: звуков погремушки разного рода пищалок и свистулек, стука барабана и т. д. Я думаю, что в случае с молодежью срабатывает тот же механизм: инфантильные юноши и девушки «ловят кайф» от сознания того, что могут «производить» более громкие звуки, врубив приемник на полную мощность или опустив монетку в щель му­зыкального автомата.


05 июн 2010, 10:37
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
У городского жителя есть один простой способ на­сладиться тишиной или по крайней мере ощутить на себе ее благотворное воздействие — это проснуться и полежать в ночной тишине в постели. Когда Дэнис и я жили в Лондоне на оживленной улице, я, бывало, про­сыпалась около четырех часов утра и лежала, прислу­шиваясь к отдаленным звукам, идущим с улицы. По-моему, это очень полезное упражнение для трени­ровки слуха. Другим способом оттачивания остроты слуха является практика интенсивного отслеживания основной темы симфонического произведения или от­гадывания звуков отдельных инструментов в оркестре. За городом тренировать слух намного проще, ибо даже самые негромкие звуки отчетливо слышны на фо­не общей тишины и спокойствия. Легкие порывы ветра в траве, шум листвы в кронах деревьев, переквакание майских лягушек у пруда, пенье соловья, стук дятла... Немного практики, и можно почувствовать, как в ответ на малейшие звуки начинают вибрировать перепонки. Один наш приятель, гостивший в нашем доме на севере Франции, заметил как-то, что у нас в окрест­ности мало птиц. Поскольку поблизости жили соло­вей, две кукушки, несколько ласточек, пищухи, дроз­ды и сойки, и все они пели, свистели и трещали на разные лады метрах в 50 от дома, не говоря уж о дятле, долбившем ореховое дерево, под которым мы сидели, я решила, что у нашего приятеля просто плохо со слухом. Думая, что смогу ему помочь, апеллируя к его сверхчувственному, я для начала пустилась в воспоми­нания, намереваясь направить его мысли в нужном на­правлении. Я рассказала, как однажды мне здорово досталось от незадачливого больного, который так ли­хо врезал мне по уху, что у меня чуть не лопнула пере­понка (к изумлению лечившего меня отоларинголога, все быстро зажило: он даже потом показал мне мою историю болезни, где черным по белому было записа­но «шансы на выздоровление: ноль»). Однако в ответ на мои «тонкие» намеки наш знакомый вроде как даже обиделся, заявив с оскорбленным видом, что у него со слухом всегда все было в порядке. Тогда я просто предложила ему прислушаться.

— Да я ничего не слышу, — возмущенно сказал он в ответ. Потом, после некоторой паузы, он восклик­нул: — Да у вас тут, оказывается, полным-полно птиц. Лес просто звенит от их пения! А я совершенно не об­ращал внимания на них.

После этого он регулярно вставал с петухами, дабы не пропустить многоголосый птичий хор.

«Нормальный» человек пользуется зрением только по необходимости — если надо что-то прочесть, сидя за рулем машины, или перейти улицу в неположенном месте, — но он редко по-настоящему вглядывается в то, что находится у него перед глазами. Научить ребенка или даже взрослого правильно видеть окружающее — дело не простое, но стбящее. Удовольствие, которое испытывает человек, наблюдая за жизнью погружен­ного в тишь пруда, можно часто встретить в автобиог­рафиях, но даже простая лесная поляна может дать предостаточно материала для многочасового наблюде­ния. Сколько здесь объектов, достойных наблюдения: и разнообразные листья, и множество насекомых, ко­торыми буквально кишит трава. «Что я видел сегод­ня?» — вот вопрос, который, казалось бы, должен выз­вать массу воспоминаний, и человеку, который не ви­дит того, что творится у него, что называется, «под но­сом», надо дать понять, что он ведет жизнь гораздо более скучную, чем он того заслуживает.

Любому, кто, путешествуя в автомобиле по живо­писной местности, настолько сосредоточен на своем деле, что не видит ничего вокруг, кроме обгоняющего его авто, нужно сказать: «Вы не только лишаете себя удовольствия чувствовать полноту жизни в тот момент, но и выказываете пренебрежение к своим спутникам». Когда в ответ на ваше восхищение красотой окружаю­щего пейзажа вы, услышите равнодушное: «Неужели? А я и не заметил», — это может не только испортить вам настроение во время путешествия, но и в корне изменить ваше отношение к спутнику.

Недавно, во время прогулки по лесу с двумя моими подругами, я остановилась у муравейника, который привлек мое внимание. Присев на корточки, я стала наблюдать, как муравьи слаженно и оперативно соору­жают переправу через возникшее препятствие. Я про­сидела так с минуту и одна из моих приятельниц оза­боченно поинтересовалась, все ли со мной в порядке. Она даже не заметила, что мы стоим у муравейника!

Однако когда до них дошла суть дела, они постара­лись передать ее дальше. Когда мы в следующий раз гостили у них, во время прогулки мы наткнулись на их четырехлетнего сына, который лежал ничком на траве и что-то сосредоточенно рассматривал. Его мать ок­ликнула его, но он только быстро взглянул на нас и прошептал:

— Тише! Не мешайте мне наблюдать за моим жуком. Его мать рассказала, что теперь он не требует новых игрушек, ему вовсе не скучно здесь, ибо он занят, на­блюдая за всем, что происходит у него перед глазами.

Конечно, деревенскому ребенку всегда есть чем за­нять себя на природе, если вовремя развить его любоз­нательность, но и в городе у детей есть неплохие воз­можности для воспитания зрительного восприятия. Джиллиан еще и двух лет не было, когда мы с ней от­крыли для себя игру в «музей». Однажды, спасаясь от дождя в Гайд-парке, мы забежали в Музей Альберта и Виктории. Чтобы как-то скоротать время, я решила поиграть с дочкой в прятки в зале, уставленном экспо­натами в стеклянных шкафах. Вдруг, в самый разгар игры, Джиллиан остановилась перед одним из экспо­натов и, указывая пальчиком на старинное платье за стеклом, спросила: «А на каком стуле эта тетя сидела?» Одежда относилась к периоду царствования коро­левы Анны, поэтому мы отправились в галерею мебели XVIII века. Я полагала, что Джиллиан очень скоро утра­тит интерес к этому занятию, но тут я ошиблась: девоч­ка изучала образцы мебели со скрупулезностью антик­вара. Выбрав кресло для нашей героини (которую мы назвали Мери-Энн), мы затем подобрали ей ореховый комод для хранения одежды и пузатый сундук тех вре­мен. Наконец ко всему выбранному нами Джиллиан добавила еще и конторку, за которой Мери-Энн могла написать нам письмо. После этого мы еще не раз воз­вращались в музей: Джиллиан хотела узнать, какими ножами и вилками пользовалась Мери-Энн за столом, какие у нее были подсвечники, какой вышивкой она пользовалась в минуты досуга, на каких музыкальных инструментах играла и наконец в какой коляске она выезжала в свет. Иногда я едва успевала проштудировать необходимый материал в лондонской библиотеке, как у Джиллиан уже возникали новые вопросы. Так мы вы­яснили, чем Мери-Энн потчевала гостей, как это было приготовлено, сколько слуг она держала и куда ездила на отдых. Еще больше мы узнали о времени, в котором жила наша героиня, посещая парк Кью-Гарденс и изу­чая цветы, которые, вполне возможно, цвели у нее в саду. Сделать это было нетрудно — нужно было только заранее справиться обо всем в энциклопедии садовод­ства: какие растения встречались в Англии в то время, когда они появились в стране, каковы их народные и научные названия. Например, «вероника», «чернушка» или «девица в зелени» и «володушка» — все эти назва­ния были гораздо приятнее на слух, чем их латинские эквиваленты. Так, ни на минуту не подозревая, что она чему-то учится, Джиллиан приобрела обширные знания не только об истории Англии XVIII века, но и о многих других вещах. Это позволило ей собрать все знания в стройную систему, что оказало существенную помощь в ее дальнейшем образовании.

Я все время подчеркиваю важность развития у де­тей чувств в более раннем возрасте, чем это принято. Когда ребенок требует, чтобы ему читали по нескольку раз одну и ту же историю, это вызвано не желанием услышать ее снова, а постоянным интеллектуальным голодом ребенка, нехваткой образов, стимулирующих его воображение. Я помню только один случай, кото­рый можно назвать исключением из правила. Однаж­ды Джиллиан, которой только что исполнилось четы­ре, настаивала на том, чтобы я пять вечеров подряд читала ей одну и ту же сказку про Серого Кролика. Под конец она взяла у меня книгу из рук и с лукавым видом сказала: «А теперь я сама тебе прочитаю ее от начала до конца», и, к моему неописуемому удивле­нию, прочла, не сделав ни одной ошибки.

Она уже заканчивала ее, когда в комнату вошел отец, и я сказала ему: «Какая у нас Джиллиан умница: научилась читать без нашей помощи». И Джиллиан снова прочла всю сказку, приятно этим удивив мужа.

Мы принялись хвалить ее, поздравляя с успехом, как вдруг она расхохоталась и, подпрыгнув от возбуж­дения в кровати, крикнула: «Какие же вы глупые! Я же совсем не умею читать! Просто я выучила сказку на­изусть!»

Картинки без текста могут вызвать у детей гораздо больший интерес, чем иллюстрированная книжка, особенно если к ним вместе с ребенком придумать ка­кой-нибудь рассказ. Даже такая, казалось бы, прозаи­ческая вещь, как семейный портрет, может вызвать у ребенка повышенный интерес, что и было продемон­стрировано моей Джиллиан в четырехлетнем возрасте. Разглядывая картину, висящую в столовой у моей зна­комой, девочка заметила хозяйке: «У тети в голубом платье более красивые цветочки в руках, чем на карти­не, которая висит у вас в другом доме». Хозяйка, поль­щенная тем, что девочка запомнила картину, которую она видела всего один раз, ласковым голосом поправи­ла Джиллиан: «Нет, девочка, цветочки одинаковые на обеих картинах. Их писал один и тот же художник, так что эта картина — просто копия той».

«Наверно, дяде-художнику надоело рисовать одно и то же, и он здесь нарисовал по-другому, — упрямо на­стаивала на своем Джиллиан. — Здесь бутончик крас­ный, а там — розовый, и потом здесь есть незабудки и еще один белый цветок, названия которого я не знаю».

Спор закончился тем, что мы все втроем отправи­лись на машине в имение нашей знакомой за пятьде­сят километров от этого дома. И что же? Джиллиан оказалась права!


06 июн 2010, 11:22
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
У слепых от рождения и у тех людей, кто овладел профессией скульптора или хирурга, чувство осязания доведено до совершенства, но у большинства оно остается самым неразвитым из всех пяти чувств. Однако во многих отношениях это — одно из самых важных чувств для человека, т.к. с его помощью можно передавать жизненно важную энергию любви.

С первых лет жизни большинство из нас лишены непосредственного телесного контакта, хотя иногда его и предписывают самым болезненным младенцам под суровым названием «Особо нежный, любящий уход». Мало кто из детей находит утешение в естественных ласках в обстановке взаимной наготы с родителями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что такие дети растут в атмосфере постоянной неудовлетворенности, которую они пытаются утолить за счет преждевременных и, к несчастью, тщетных сексуальных экспериментов. Тщетных, потому что конечной целью их является не секс, а то чувство физической близости, которого они были лишены в младенчестве.

Если захотите проверить справедливость данного утверждения, попробуйте наладить контакт с животным, не дотрагиваясь до него рукой. Например, регулярно выгуливайте собаку, кормите ее, но воздерживайтесь от непосредственного контакта с ней и не позволяйте ей прикасаться к себе — и вы увидите, что произойдет. Вначале она будет в недоумении, затем предположит, что вы недовольны ее поведением и почувствует себя виноватой. Продолжите этот эксперимент еще пару дней, и вы увидите, что собака либо впадет в депрессию и начнет скулить, либо станет огрызаться по малейшему поводу и даже может сбежать от вас. Я считаю, что, отказывая детям в удовольствии телесного контакта, который мы вольно или невольно предоставляем нашим домашним животным, мы тем самым взращиваем в них те же самые реакции, что и в отвергнутых нами питомцах: они впадают в уныние, начинают капризничать, ожесточаются и бегут из дому, пополняя армию несовершеннолетних преступников.

Современный ребенок уже не так страдает от феномена одежды, которая сковывает его движения, словно смирительная рубашка, как это было с детьми моего поколения. Шерстяные комбинезоны, накрахмаленные нижние юбки и штанишки с кружевными оборочками, впивающимися в ягодицы, резинка, держащая на голове нелепую шляпу и оставляющая красный след на шее, да и сами шляпы, обручем стягивающие голову, — вот неполный список пыток, которым подвергаются детские тела, да и психика, при первом контакте с одеждой. Однако в самом раннем возрасте им приходится еще хуже: их ручки прячут в шерстяные варежки, детей укутывают шерстяными платками, и никакой нет возможности побегать нагишом, о чем так тоскует их кожа. Я считаю, что детям нужно обязательно давать возможность ходить голышом, как это делали все дети, жившие у нас в Трелидане. Это не только развивает их осанку, т.к. тело, освобожденное от внешних покровов, приобретает естественную грацию, данную нам природой, но и освобождает от ранних комплексов, связанных с мнением, будто в наготе есть что-то «непристойное». Одно время у меня в доме жили девять детей: шесть мальчиков и три девочки, в возрасте от семи до семнадцати лет. Они одевались лишь по необходимости, чтобы соблюсти «приличия» в обществе других детей и взрослых или чтобы уберечь себя от холода или колючек. Мы все вместе (включая мужа) ходили в баню, я часто оставляла детей в одной кровати, где они укладывались все вместе и лежали, уютно свернувшись калачиком, словно щенята в корзине, но вопреки мрачным прогнозам скептиков, никогда не было и намека на сексуальные поползновения.

Было интересно наблюдать, как быстро наши взрослые посетители перенимают наши привычки. Я хорошо помню одного методистского священника, родом со Среднего Востока, который провел у нас несколько дней по пути домой из своей миссии в Африке. Мы познакомились в поезде, где из разговора выяснилось, что он имеет весьма отдаленное представление о географии Англии, потому что он планировал за два дня посетить Лох Ломонд, Южный Уэльс и шекспировские места. Объяснив, что в этом случае ему без вертолета не обойтись, я направила его в Стратфорд-на-Эйвоне, предложив провести остаток времени у нас в имении. Он приехал к нам на следующий день. Когда мы всей компанией отправились купаться на озеро, я немножко беспокоилась, не зная, как он воспримет нашу привычку купаться нагишом. Вначале у меня мелькнула мысль сказать ребятам, чтобы они захватили с собой хотя бы плавки, но потом я решила, что не стоит: дети могут просто неправильно меня понять.

Поначалу священник-миссионер с испуганным видом наблюдал, как малыши, скинув трусишки, гурьбой бросились в воду. Но когда за ними последовали и более старшие дети и тоже совершенно нагишом, он повернулся и со всех ног побежал назад к дому но только для того, чтобы вернуться с кинокамерой. Он израсходовал три катушки пленки, снимая кувыркания детей в воде и их прыжки в воду с ближайшей ивы.

— Вы здесь как в раю! — повторял он, захлебываясь от восторга. — Вот уж будет чему поучиться моим прихожанам. Некоторые из них все еще во власти змея.

К счастью, как он сообщил мне в своих письмах, его прихожане очень тепло приняли фильм, который стал таким популярным, что ему пришлось заказать еще несколько копий.

Даже дети, которым до этого взрослые постоянно твердили «не прикасайся ни к чему, испачкаешься» или «не трогай — разобьешь», все равно очень быстро перешли с любопытного оглядывания предметов на ощупывание их рукой. После некоторой практики они научились с закрытыми глазами определять породу дерева по текстуре коры или листьев, могли на ощупь установить структуру разных пород дерева, камня и ткани.

Интересным побочным эффектом тренировки осязания было то, что дети стали больше следить за своими руками. Два закоренелых «грызуна» ногтей разом отказались от этой неприятной привычки, т.к. оказалось, что это притупляло остроту тактильных ощущений. Их «ловкость рук» в немалой степени возросла, и не только в таких простых действиях, как забивать гвозди, не подставляя пальцы под молоток, но и делая добрые дела во благо себе и другим. Вскоре я могла доверить любому из них удалить клеща из уха собаки, не оставляя там его головки, или снять репьи из волос девочек так, что те даже не морщились от боли (кстати, это не всегда удавалось даже моим опытным воспитательницам). А как лучше всего вынуть соринку, попавшую в глаз, показала мне моя дочь. Однажды одна девочка упала в песок лицом, и я уже приготовилась вытаскивать песчинку из ее глаза, скрутив платок и намочив его кончик слюной, как Джиллиан вдруг воскликнула: «Мама, разве ты не знаешь, как это делается? Попробуй слизать ее языком. Ведь это же приятнее, чем платком». Оказалось, что не только приятнее, но и эффективнее.

Не так давно я воспроизвела в памяти одну из своих счастливых и беззаботных прежних жизней в качестве китайской наложницы. Ее с младенчества приучали умело пользоваться руками, развили особую чувствительность кончиков пальцев. К тринадцати годам она могла с такой же легкостью отличить на ощупь поверхностную структуру одного типа лепестка от другого и даже текстуру разных сортов сливы, с какой большинство из нас отличает твид от шелка. Для защиты своих нежных подушечек она в свободное от обязанностей время носила на пальцах специальные наконечники, причем их длина и материал, из которого они были сделаны, свидетельствовали о ее высоком статусе точно так же, как высота поварского колпака говорит о месте, которое его хозяин занимает в поварской иерархии. Она жила около двух тысяч лет назад, когда жители Поднебесной считали любовь величайшим из искусств. Когда это перестало осознаваться, ношение наконечников потеряло смысл, и китайские женщины стали отращивать ногти непомерной длины как символ своего высокого положения в обществе. Я считаю, что воспитание чувств имеет огромное значение, ибо чувства всегда либо развиваются, либо притупляются: они не могут оставаться неизменными. Восприятие с помощью органов чувств может сохранить остроту и в солидном возрасте, но только у тех, кто научился пользоваться ими в полной мере. Когда кто-то жалуется, что стал «туг на ухо» или у него «глаза плохо видят», это не всегда, как это часто полагают, естественное проявление старости: часто это просто результат природной лени. У того, кто долгое время ленится развивать свои органы чувств, его сверхчувственное «я» может ослабнуть настолько, что в своем следующем воплощении человек окажется в теле, серьезно пораженном этими недугами, может даже родиться глухонемым или слепым. Конечно, есть и другие причины возникновения этих недугов, но я убежден, что самой распространенной из них является лень поработать над своей сенсорикой, которая может в конечном счете привести к ее полной или частичной атрофии.

Одним из очевидных преимуществ правильного воспитания чувств могло бы быть заметное снижение самоубийств, вызванных удушающим воздействием скуки. Людей, обрекших себя на такое жалкое существование, можно увидеть в любом ресторане, на любом курорте, среди массы слоняющихся по городу туристов. Однако ни в каком возрасте вовсе не обязательно скучать и уж тем более наводить скуку на окружающих своим видом. Люди, видящие жизнь в ее перспективе, никогда не впадают в уныние, и для них критерием общения всегда остается удовольствие, а не унылое терпение. Другим следствием воспитания чувств могло бы стать резкое снижение преступлений на сексуальной почве. Неразборчивость в связях происходит опять же от притупленной остроты чувств партнеров. Ибо когда тело отвыкло пользоваться тем или иным органом чувств в полной мере, энергия возможности выходить наружу нормальным путем начинает искать для себя другой выход. Вот почему, к примеру, у слепых так сильно развиты осязание и слух. Поэтому, если в ряде воплощений человек редко прислушивался к языку своих чувств (возможно, под влиянием пуританской морали), его сверхфизическое может настолько дезориентироваться, что вместо того чтобы пропорционально распределять свои жизненные силы, оно направит их преимущественно в гениталии, т.к. репродуктивная функция человека является одной из самых древних и наиболее устойчивых импринтов его сознания.

Поскольку огромное число душевнобольных появилось на свет с ложной установкой, согласно которой высшей добродетели можно добиться, истязая свое тело, не удивительно, что, отрицая реинкарнацию, современная психиатрия допускает существование полового влечения в младенческом возрасте и считает это вполне нормальным. Однако, несмотря на то что число таких «маленьких дикарей», возможно увеличится, если нынешнее поколение так и не научится более здоровой этике чувств, они только лишний раз подтвердят мысль о том, что личность может быть так же серьезно изуродована фальшивыми идеями, как внутриутробный плод — вредным воздействием талидомида. Необходимо сделать все от нас зависящее, чтобы наши дети научились жить в полном согласии с естеством человека. Тогда понятие «человеческая природа» перестанет использоваться в качестве оправдания поведения, которое нельзя назвать естественным, потому что оно несет в себе зло.


08 июн 2010, 11:57
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Дэнис Келси

.
6. РЕИНКАРНАЦИЯ И ПСИХИАТРИЯ


Меня всегда поражало то, сколько времени занимает обычный психоанализ больного. В сущности, одна из привлекательных сторон гипноза и заключается в том, что с его применением можно быстро провести радикальную терапию. Я целиком и полностью поддерживаю мнение Джоан о том, что события, послужившие причиной недуга больного, могут охватывать значительные промежутки времени. Более того, я нахожу такой подход чрезвычайно плодотворным. Однако в самом начале меня пугала сама задача поиска необходимых фактов на практически необозримом временнбм пространстве. Джоан уверила меня, что она вполне отдает отчет в том, что некоторые пациенты ухватятся за идею реинкарнации как за новый повод ухода от ответственности, но она была также уверена, что сможет отличить настоящее воспоминание предыдущих жизней от фактов, порожденных прихотливой фантазией пациента. Она подчеркивала, что в большинстве случаев причиной невроза являются события настоящей жизни пациента и только в случае неполной интеграции прошлого опыта необходимо погружать его в более отдаленные пласты подсознания.

Так уж случилось, что два первых случая гипнотерапии произошли один за другим, как только мы устроились в Лондоне. Они произвели на меня глубокое впечатление, т.к. оба пациента уже лечились у меня задолго до того, как я познакомился с Джоан.

Первым больным был молодой человек с типичным неврозом навязчивых состояний, наиболее ярким симптомом которого была навязчивая идея о том, что его опрометчивый поступок в детстве послужил причиной артрита, развившийся у его отца тринадцать лет спустя.

А дело было так. Однажды, в отсутствие его родителей, которые должны были вот-вот вернуться, прислуга попросила мальчика помочь ей застелить постель. Когда женщина вышла за простынями, ему вдруг пришла в голову мысль намочить матрац, что он и сделал, проведя по нему мокрой тряпкой. Пациент прекрасно понимал, что между этим незначительным инцидентом и болезнью отца нет никакой связи, но это ни на йоту не преуменьшало его чувства вины и тревоги. И как это часто бывает с людьми, страдающими неврозами навязчивости, механизм, породивший его главный симптом, распространился и на другие аспекты его эмоциональной жизни, создав массу вторичных расстройств.

Обследование вскрыло массу нюансов, вдаваться в которые здесь нет необходимости, но я должен упомянуть некоторые факторы, имеющие отношение к главному симптому болезни. В соответствии с теорией, которой я тогда придерживался, все мальчики в определенном возрасте проходят через этап острой враждебности к своему отцу. Если эта враждебность не находит позитивного разрешения, она может перейти в подсознание ребенка и стать источником целого ряда невротических расстройств. Я полагал, что именно это и произошло в данном случае. А когда в ходе одного из наших ранних сеансов выяснилось, что в их семье бытовало мнение, что, проведя ночь во влажной постели, можно «застудить себя до смерти» и «получить ревматизм», я еще больше уверился в мысли, что, увлажняя матрац мокрой тряпкой, ребенок проигрывал свое неосознанное желание избавиться от отца.

Сейчас я уже не считаю, что ребенок должен пройти этап острой вражды к родителям, но в отношении нашего пациента это было именно так. С чувством удивления и даже некоторого смятения он обнаружил в себе массу такого рода чувств к отцу и вспомнил ряд поступков, в которых эти чувства находили свое выражение. Как ни странно, но эпизод с мокрой тряпкой в их число не входил. Хотя я неоднократно возвращался к нему и больной понимал, что это могло бы быть наиболее подходящим объяснением его поведения, это понимание не снимало саму идею навязчивости. Поэтому, после восьмидесяти или около того сеансов стало ясно, что мы в тупике, и по обоюдному согласию мы прекратили лечение.

Время от времени он сообщал мне о своем состоянии, и я знал, что симптомы болезни то усиливались, то пропадали, что, впрочем, не помешало ему сделать великолепную карьеру по службе. Потом он на несколько лет выпал из поля моего зрения, и вдруг совсем недавно я получил от него письмо с просьбой о срочной встрече. Он написал, что некоторое время назад с его отцом случился удар, от которого тот вскоре умер. Это событие не оказало ухудшающего действия на его состояние до тех пор, пока в один прекрасный день ему не бросилась в глаза заметка в одном журнале о неких опытах, которые проводились над крысами. Суть их состояла в том, что если крыс держать в холоде и сырости довольно долгое время, у них резко подскакивает кровяное давление. Информация поразила больного, вызвав в его воображении приблизительно такую цепь ассоциаций: «Холод сырость высокое кровяное давление инсульт!» И теперь он чувствовал, что не только артрит, но и сама смерть отца были следствием того злосчастного эпизода с мокрым матрацем.

Когда мы встретились, я сразу ввел пациента в курс дела, сообщив о том, что реальная причина его недуга может лежать в его более ранних жизнях. Он допустил возможность такого толкования и с готовностью принял мое предложение сделать Джоан свидетелем наших сеансов.

Он быстро погрузился в глубокое гипнотическое состояние и буквально сразу же произнес:

— Вижу молодую женщину в одежде времен короля Эдуарда. На ней широкополая шляпа с вуалью. Она стоит на крыльце у входной двери и ждет автомобиля, который должен подъехать к дому. Это роскошный, большой особняк.

В этот момент Джоан молча передала мне записку, с помощью которой она общалась со мной во время сеанса, т.к. даже тихий шепот мог потревожить пациента. В записке говорилось: «Ценная информация. Я тоже это вижу. Но это не особняк, а обычный дом конца викторианской эпохи. Спроси его, сколько в нем окон». Я так и сделал. Он ответил следующее:

— По два окна на первом этаже, по обе стороны крыльца, в котором четыре ступеньки.

И четыре окна на втором А затем добавил:

— Я сейчас хорошо вижу подъезд к дому. Это простая, посыпанная гравием аллея, ведущая к дому в окружении кустарников.

В течение следующего часа мы узнавали все новые подробности. Оказывается, та молодая женщина рано осиротела: ее родители умерли во время эпидемии холеры в Индии.

— Мой отец служил в армии, а мать никогда не отличалась крепким здоровьем, — рассказывал пациент.

Девушку отправили назад в Англию, где ее определили к одной из тетушек, старшей сестре ее покойной матери. Их дом стоял на задворках маленького университетского городка, где-то в Восточной Англии, но названия его он не помнил. Девушка считала, что находится в полной зависимости от тетушки, и только когда ей исполнился 21 год, она узнала от адвоката, что родители оставили ей вполне приличное наследство. Оно существовало в виде попечительского фонда, проценты по которому получала ее тетушка, но который после замужества племянницы полностью переходил в ее руки при условии — и в этом заключалась вся проблема — полного согласия на брак со стороны ее тетушки. Если жених окажется «неприемлемым», ей не достанется ни гроша.

Рассказывая, как тетушка забраковала жениха девушки, приходского пастора, пациент пришел в сильное волнение. Возможно, пастор оказался слишком робким или жадным, не согласился на то, чтобы обручиться тайно, и девушка впала в отчаяние из страха потерять его.

В этот момент вмешалась Джоан, передав мне очередную записку, в которой она попросила меня предложить ему «осмотреть» тетушкину спальню. Через некоторое время больной стал описывать комнату, напоминавшую логовище хронической больной.

— Там очень душно: она зажгла медицинскую свечку и никому не позволяет проветривать комнату. Всюду стоят склянки с лекарствами и коробочки с порошками.

Джоан снова сунула мне записку: «Спроси, чем сейчас занимается тетка».

Ответ последовал незамедлительно:

— Она принимает ванну. Ванна по краям облицована красным деревом, а сбоку стоит скамеечка.

Я спросил его, что делает в это время он сам. Пациент ответил:

— Я меняю постель, пока она моется. Но простыни достал не из комода, а принес прямо с веревки, на которой они висели в саду.

В этот момент Джоан, которая оставалась невидимой для сидящего с закрытыми глазами пациента, сделала жест, как бы опуская руку в воду и стряхивая капли с пальцев. Прежде чем я успел спросить его о чем-либо, пациент проговорил:

— Простыни сырые, но недостаточно! Я иду к умывальнику за кувшином с водой и начинаю разбрызгивать воду по матрацу

Однако тетушка вернулась слишком скоро в комнату. Она не только увидела, чем занимается ее племянница, но и поняла, зачем она это делает. Она завопила: «Ты хочешь застудить меня до смерти!» — и впала в такую ярость, что с ней случился апоплексический удар, после чего она много лет оставалась прикованной к постели. Девушка ухаживала за ней как могла, не смея покинуть ее из боязни быть уличенной в преднамеренном убийстве.

Когда я медленно вернул пациента в настоящее и вывел его из гипноза, у него осталось ясное воспоминание обо всем, что он рассказывал нам в гипнотическом состоянии, и он ничуть не сомневался, что все это произошло именно с ним. Он испытал огромное облегчение от того, что наконец-то нашел действительный источник своего чувства вины — вины, которую он испытывал перед отцом. Когда я в письме к нему попросил разрешения цитировать историю его болезни, он еще раз подтвердил, что этот симптом возник у него в сознании лишь после того сеанса.

Второй случай произошел несколько дней спустя. Пациентом оказался высокий, атлетического вида молодой человек, которого преследовала мысль, что бедра у него широкие, как у женщины. Эта навязчивая идея порождала в нем чувство вины и неполноценности, не давала покоя ни днем, ни ночью, мешала в общении с людьми. Однако понимание того, что идея и чувства, которые она вызывает, противоречат здравому смыслу, нисколько не облегчало его положения.

Пациент легко поддался внушению, и я с удовлетворением хочу отметить, что в ходе долгого анализа не оставил без внимания ни одного фактора его нынешней жизни, который мог бы породить симптомы его болезни. Мне удалось помочь ему преодолеть болезненную застенчивость в общении с людьми, что позволило ему успешно завершить трудный курс обучения и приобрести специальность. Но я также понимал, что мне не удалось справиться с его главной проблемой.

После того как мы приостановили лечение, он еще навещал меня в течение года, но чисто дружески, не обращаясь ко мне как к врачу. Потом мы довольно долго не виделись, и вот недавно он прислал мне письмо с просьбой о встрече, т.к. его снова начали мучить прежние симптомы.

Он с симпатией отнесся к моим идеям о реинкарнации и был явно рад, что Джоан тоже захотела помочь ему избавиться от мучившего его недуга. Я подверг его гипнозу, приказав ему дать волю воображению в поисках того, что могло бы послужить источником его эмоций, при этом я подчеркнул, что он должен не колеблясь выражать все, что приходит ему на ум, каким бы странным и невероятным это ни казалось на первый взгляд. Через пару минут он стал описывать сцены, в которых фигурировала элегантная молодая женщина, везде появлявшаяся в сопровождении эскорта молодых людей. Эпизоды, как кинокадры, быстро сменяли друг друга: то, одетая в собольи меха, леди выходит из роскошного «даймлера» у отеля «Саввой», то, без всякой связи с предыдущим, она стоит на палубе роскошной яхты, а затем на трибунах ипподрома в Аскоте. Джоан передала мне записку. «Это правдивые зарисовки, — говорилось в ней, — но он не видит девушку такой, какой она была на самом деле. То, что он видит, просто ее фантазии. Скажи ему, чтобы он сосредоточился на ней».

Пациент быстро «вошел в образ» девушки и даже перешел на настоящее время в описании событий, и по мере того как они развертывались, его настроение все больше и больше омрачалось. На самом деле, девушка была дочерью мелкого торговца в университетском городке. К несчастью, она влюбилась в студента из аристократической семьи и надеялась, что он сделает ей предложение. Девушка уже воображала свою будущую жизнь в высшем свете, черпая сведения из журналов мод и газетных сплетен. Но когда она в разговоре с ним упомянула о своей возможной беременности, он так перепугался, что даже не высказал сочувствия, а просто перестал с ней встречаться.

Всеми силами она пыталась вызвать искусственный выкидыш: пила слабительные, принимала горячие ванны, даже прыгала с высокой стены. Ничего не помогало. Она затягивалась в корсет, с ужасом ожидая дня, когда ее вздувшийся живот сам поведает родителям о ее положении. Спустя пять месяцев она решилась на нелегальный аборт. Сцена аборта изобиловала многими жуткими подробностями. Операция состоялась на кухне заброшенного дома. Старуха, делавшая аборт, в какой-то момент запаниковала и, почуяв неладное, предпочла сбежать, оставив девушку на произвол судьбы, привязанной столу и истекающей кровью. Девушка умерла, слыша, как стучат о каменный пол капли вытекающей из нее крови, умерла, остывая на холодном столе, холодея от ужаса.

Эти жуткие обстоятельства ее смерти — одиночество и ужас — привели к тому, что часть ее личности откололась от сверхфизического и как бы застыла в вечном настоящем. Этот компонент реинкарнировал через два года, но уже в теле мужчины. Будь это женщина, она бы всю жизнь испытывала панический ужас перед родами и избегала бы беременности. Надо отдать должное устойчивой психике пациента, т.к. действие фантомного компонента прежней личности проявлялось у него только в смутном ощущении чего-то «постыдного, женственного», которое как раз и ассоциировалось у него с формой его бедер.

Другим аспектом этого случая, представляющим для меня особый интерес, были фантазии девушки, которые мой пациент и Джоан видели в начале сеанса. Я чувствовал, что эти картины играют какую-то важную роль, и призывал его рассказать о них подробнее, но он был не в состоянии. Я предлагал их различные трактовки, не исключая возможности того, что элегантная женщина представляла собой личность, которой пациент стремился стать. Он отвечал, что ни одно из моих толкований не представляется ему убедительным, и в его голосе не звучало того негодования, которое часто указывает на то, что мой намек попал в цель.

Сейчас, на основании полученного опыта, можно сказать, что в этом не было ничего удивительного, т.к. мы оба оперировали тогда рамками одной жизни.

Обсуждая этот случай с Джоан, я спросил ее, каким образом ей удалось установить, что фантазии пациента, хотя и имели большое значение, все же не были воспоминанием реальных событий. Она объяснила, что ключ к разгадке лежал в их статичности, в отсутствии в них динамики. Девушка пыталась представить, как она будет выглядеть в тех или иных обстоятельствах, но не то, что она будет делать, т.к. ситуации выходили за пределы ее жизненного опыта. Если бы она действительно принадлежала к тому же обществу, что и ее несостоявшийся жених, вероятно, в своих фантазиях она играла бы более активную роль, и в этом случае было бы труднее распознать их истинную сущность.

Эти фантазии преследовали ее, потому что она тратила на них все свои душевные силы, думая о будущем и одновременно страшась последствий содеянного. Именно эта непропорционально огромная затрата душевной энергии и превратила воображаемые картины в нечто самодовлеющее, зажившее своей собственной жизнью в виде призрачных страхов и неисполнимых желаний. Если бы не страсть, с которой она желала их исполнения, они никогда бы не вышли за пределы ее личности.

Если бы я пошел по пути, подсказанному мне этими фантазиями пациента, возможно, я бы гораздо быстрее распутал его проблему. Но я не мог сделать этого, потому что это неизбежно увело бы меня за пределы одной жизни, которой я руководствовался в своих тогдашних психиатрических исследованиях. Как только я перестал втискивать получаемый в ходе исследований материал в рамки одной-единственной жизни, симптомы болезни моего пациента с помощью Джоан были устранены за один сеанс. Я считаю, что слово «устранены» здесь вполне уместно, т.к. у него уже восемь лет нет никаких рецидивов и, кроме того, он обрел счастье в семейной жизни.

Две истории болезни, которые я только что описал, относятся к группе неврозов, вызванных диссоциацией (отщеплением) фрагментов личности. Значение идеи реинкарнации в данном случае заключается в признании того, что иногда такие фрагменты берут свое начало в психике предшествующей личности. Однако гораздо более распространенной причиной является какой-либо недостаток самого характера человека. В случаях этого типа влияние реинкарнации, как ни странно, состояло в привлечении моего внимания к настоящей, а не к прошлой жизни пациента. Ключом к такому сдвигу акцента в оценке пациента, хотя я тогда и не совсем понимал это, служили различные реакции больных во время их регрессии во внутриутробное состояние. Например, некоторые из них реагировали на ощущение дискомфорта чрезмерной агрессивностью, желанием нанести ответный удар, другие — стремлением к самоустранению в надежде избежать повторных инцидентов. Я также заметил, что отношение пациента к жизни, его жизненная философия $ общих чертах повторяли то, что раскрывалось в его поведении в утробе матери. Но до тех пор, пока я не расширил диапазон своих воззрений, перейдя за пределы одной жизни, я не осознавал одной существенной детали: индивидуум воплощается в новую личность вместе с характером, приобретенным в ходе его долгой истории реинкарнаций. Более того, этот характер не формируется, не меняется под влиянием среды, но создается самим человеком на основе его свободного выбора. Внешние влияния могут заставить человека изменить его поведение, но только он сам может изменить свои устремления и цели.

Этот принцип теперь лежит в основе моего подхода к неврозам, происходящим от какого-то дефекта характера, а именно — какой-то навязчивой тенденции, заставляющей человека повторять выбор, который оказался нездоровым, ибо я убедился в том, что независимо от того, как долго была у него эта тенденция, или обстоятельств, при которых она сформировалась, человек может изменить ее в любой момент, если примет решение сделать это.

Критерий того, является ли та или иная реакция здоровой или патологической, лежит в том неоспоримом факте, что за исключением острой боли единственная ситуация, которую человеческое существо признает невыносимой для себя, является одиночество — чувство, что во всем мире нет никого, кто бы не был равнодушен к самому факту твоего существования.

И любое действие или противодействие в отношении другой личности должно быть либо уходом от одиночества, либо стремлением к нему, ибо если любовь не подпитывать извне, она перейдет в равнодушие, и даже ненависть, в конце концов, остынет без должного стимула.


09 июн 2010, 10:46
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Идея реинкарнации и заключается в этом «в конце концов», ибо конец одной жизни вовсе не означает конца предрасположенности к той или иной реакции. Наступит время, когда приход одиночества вследствие нездоровых черт характера порождает такую тревогу, которая сама проявляется в виде широкого спектра неврастенических симптомов. Но если пациенту показать те аспекты его характера, которые грозят ему одиночеством в будущем, и сформировать в его психике искреннее желание изменить их, тогда может произойти реальное изменение и симптомы начнут сами постепенно исчезать.

Мне часто задают вопрос: может ли пациент, находящийся под сильным гипнотическим воздействием, дойти до точки перехода из его настоящей в прошлые жизни? У большинства пациентов, с которыми я имел дело, не возникало необходимости исследовать более ранние стадии его существования в этом мире, а среди тех, у которых такая необходимость возникала, лишь небольшому числу удавалось вспомнить тот или иной эпизод его предшествующей жизни. Даже в случае, когда пациент интеллектуально готов принять идею реинкарнации и ему только нужно, так сказать, вещественное доказательство протяженности его жизненного пути во времени, — даже в этом случае мне не всегда удавалось предоставить в его распоряжение соответствующие факты. У меня была пациентка, которая так сильно желала получить хотя бы проблеск ее предшествующей жизни, чтобы более авторитетно рассуждать на эту тему, что целых 12 сеансов посвятила этой цели, хотя проблема, с которой она ко мне обратилась, была к тому времени уже успешно решена.

Я уже имел возможность убедиться в том, что пациентка хорошо поддавалась внушению, поэтому когда она намекнула, что гипноз на нее не действует, я сказал, чтобы она вытянула перед собой руку, и затем внушил ей, что она забудет о своей руке до тех пор, пока я не прикажу ей опустить ее. Потом я вывел ее из гипноза, в котором она находилась во время сеанса, и Джоан предложила ей остаться на чай. Около часа она сидела с нами за столом, болтая о том о сем и совершенно не замечая, что рука у нее по-прежнему вытянута. Она поняла неловкость своего положения лишь после того, как я приказал ей опустить руку. Конечно, мне не следовало бы так мучить ее, но я знал, что это не доставит ей никаких неудобств.

Можно было предположить, что ее страстное желание убедиться в реальности прежней жизни на личном опыте могло бы сыграть с ней плохую шутку, подбросив воображению более или менее убедительную фантазию. Я учитывал, что она проштудировала все книги Джоан и чувствовала, как, впрочем, и мы с Джоан, с первых минут нашей встречи, что находится в компании единомышленников. Но она оказалась на редкость порядочной женщиной и не поддалась искушению. Вообще, вопреки моим ожиданиям, почти все мои пациенты всегда решительно боролись против «фантазирования».

Учитывая, что большинство заявлений о якобы пережитом опыте «дальней памяти» не внушают доверия, интересно отметить, что даже в том случае, когда пациенту удалось извлечь из памяти эпизод, который кажется достаточно правдивым, хотя на самом деле он был сильно искажен в ходе переосмысления, часто сам пациент ставил его под сомнение. Известно, что больные имеют склонность предоставлять в руки психиатра материал, который ему должен понравиться, однако мои пациенты этим редко пользовались; по-видимому, их желание освободиться от неприятных симптомов было для них важнее желания поиграть со мной в «кошки-мышки». Вполне вероятно, что присутствие на сеансах Джоан действует сдерживающе на тех пациентов, которые хотят ввести в заблуждение терапевта, рассказывая небылицы. Конечно, бывают случаи, когда Джоан не в форме и ее экстрасенсорные способности ослаблены, но в нормальных условиях она легко настраивается на «волну» переживаний пациента, особенно если эпизод относится к отколовшемуся фрагменту его предшествующей личности. Она объясняла мне, что легкость, с которой она входит в контакт с этим призраком в сознании пациента, основывается не только на значительном опыте, приобретенном ею за годы работы с такого рода явлениями, но и потому, что обстоятельства, сдерживающие «энергию» призрака, бывают настолько схожи, что эмоции, которыми сопровождается ее высвобождение, вполне предсказуемы.

Я обнаружил, что пациенту бывает очень трудно вспомнить имя, с которым он фигурировал в прошлой жизни, или дату того или иного эпизода, который он смог описать со всеми подробностями. Это происходит, как мне кажется, из-за того, что события, всплывающие в их памяти под гипнозом, не являются воспоминаниями личности как таковой, но принадлежат целиком тому «призраку», который оторвался от нее в результате какой-то травмы.

«Призрак» существует в замкнутом пространстве своего собственного «настоящего», со всеми эмоциями и ощущениями момента, но без какой-либо оценки со стороны сознания. Например, та девушка, умиравшая от кровотечения, мысленно обращалась к себе, говоря «я», а не по имени, и день ее мучений не ассоциировался в ее сознании с какой-либо датой, а лишь с болью и ужасом ее положения. Джоан смогла определить дату ее смерти и установить промежуток в два года перед ее новым воплощением в мужчину, только по тому, что ее одежда, которая играла большую роль в ее фантазиях, относилась к моде 30-х годов, о чем Джоан знала чисто случайно, так как приблизительно в то же время получила приданое.

Один из немногих инцидентов, во время которого пациент сам определил дату своего воспоминания, произошел в 1959 году. Ко мне на консультацию при шел мужчина, по виду — типичный зажиточный сельский житель. Когда-то он сильно вывихнул себе плечо, в результате чего у него развилось онемение правой руки, которое было явно не органического происхождения. Его направили ко мне в надежде, что гипноз поможет определить природу недуга. Во всем остальном он был вполне здоровый мужчина, в хорошей физической форме и без всяких психических отклонений. В 14 лет он бросил учебу в школе, чтобы оказывать посильную помощь семье и, насколько я мог судить, имел весьма примитивные знания истории. Свободное время он проводил, копаясь в саду, плотничая и занимаясь рыбалкой. В кино он ходил редко, дома обходился без радио и телевизора и совсем не читал книг.

Он легко вошел в гипнотическое состояние и в течение нескольких минут рассказывал какой-то эпизод из детства, когда вдруг остановился на полуслове и после некоторой паузы произнес:

— Мне 17 лет, и я очень болен. Но не так сильно, как другие моряки.

Поскольку в его настоящей жизни он ничем серьезно не болел и ни разу не был на море, я насторожился и спросил:

— А когда это произошло? Ответ не заставил себя ждать:

— В 1567-м году.

Пока я пытался осознать, каким образом мой пациент оказался во времени правления Елизаветы I, он продолжал описывать свой недуг: кровоточащие десны, шатающиеся зубы, зловоние изо рта, язвы, появляющиеся на теле без каких-либо причин, и постоянная слабость. Короче, он описывал типичные симптомы цинги.

После того как он со всеми подробностями рассказал о своей жизни в качестве моряка елизаветинской эпохи, я спросил, не сражался ли он против испанской «Непобедимой армады». Он на миг задумался, а потом сказал:

— Понятия не имею, что это за штука — «Непобедимая армада».

Но когда на следующем сеансе я спросил: «Когда вы умерли?» — он ответил: «В 1593-м. Через пять лет после того, как мы одолели этих чертовых испанцев».

У меня плохая память на даты, поэтому я только дома смог уточнить, что «Непобедимая армада» была разгромлена в 1588 году, т.е. ровно за пять лет до той даты, которой он обозначил свою кончину. Я думаю, что причиной его недоумения в ответ на мой вопрос об Армаде было то, что его первое воспоминание относилось ко времени, предшествовавшему этому историческому событию, и, конечно, он не мог помнить морского сражения, которого тогда еще и в помине не было.

Когда пациенту с помощью гипноза удается высвободить «энергию», заключенную во фрагменте, доставшемся ему от предшествующей личности, с ним либо происходит интенсивная абреакция — высвобождение подавленных эмоций, либо некоторое раздвоение, во время которого он, достигнув определенного отождествления с ситуацией, сохраняет отстранение, позволяющее ему быть и наблюдателем, и участником происходящей с ним драмы. Я не в состоянии предсказать, по какому пути пойдет пациент, как и то, какой будет его реакция, если ему придется столкнуться с целым рядом «призраков» в ходе «погружения» в прошлое. Полагаю, что его реакция на воздействие воспоминания будет зависеть от силы импульса, а не от черт его характера.

Воспоминание о событиях, произошедших много веков назад, может по яркости поспорить с происшествием, случившимся накануне. Оно может быть даже сильнее по своему воздействию, ибо, находясь в состоянии нормального бодрствования, человек все же осознает себя в пространстве и времени, а в состоянии регрессии он, как во сне, не в состоянии контролировать свои поступки. О том, насколько сильным может оказаться воздействие первого воспоминания, я знаю из собственного опыта переживания эпизода своей «дальней» жизненной истории. Я очень сомневался в своей способности восстановить в памяти события от даленного прошлого, зная, как трудно поддаются гипнозу сами гипнотизеры, а у Джоан к тому же не было соответствующего опыта. Я посоветовал ей применить процедуру, которой я обычно пользовался при работе с пациентами, но она вместо этого зажгла свечу и велела мне пристально смотреть на ее пламя. Она заявила, что этим методом когда-то пользовались для «сдвига уровня сознания» и что я мог бы взять его на вооружение в своей лечебной практике.

Хотя меня несколько покоробило ее пренебрежительное отношение к моим советам, я подчинился и уставился на пламя свечи, стараясь привести себя в состояние релаксации. Превращение психиатра-скептика, лежащего на кушетке, предназначенной для его пациентов, в конника, управляющего колесницей, произошло, как мне показалось, в одно мгновение. Слева от меня был барьер, отделявший островок зрителей в центре арены. Справа меня обгоняла другая колесница. Я понимал, что надо дать ей обойти меня, но вместо этого пришпорил лошадей и ринулся в узкий проход между нею и барьером. Наши колеса пришли в столкновение, раздался оглушительный треск, в следующее мгновение меня выбросило из колесницы, и я почувствовал, как грудную клетку смяло прокатившимся по ней тяжелым колесом. Колесница перевернулась и ударилась о барьер, потащив за собой повалившихся набок лошадей. Последнее, что я слышал, было их дикое, пронзительное ржание.

В этот момент Джоан вернула меня в настоящее и привела в чувство. Однако ужасное осознание того, что мое безрассудство послужило причиной гибели пары моих любимых скакунов, привнесло в мою нынешнюю жизнь чувство стыда, которого я доселе не испытывал. Отделаться от него я не мог, и то, что это произошло со мной две тысячи лет назад, не имело значения. Я чувствовал, что совершил ужасный промах, последствия которого тяжким бременем лежали на совести и не давали мне покоя сейчас.

Спустя несколько месяцев угрызения совести по поводу погибших лошадей проснулись во мне с новой силой, когда Джоан, уже совсем по другому поводу, восстановила некоторые эпизоды нашей прежней совместной жизни, также в качестве мужа и жены, в Англии конца XVIII века. Среди многих деталей, которые всплыли в ее памяти, было и ощущение, что моя жизнь была тесно связана с лошадьми. Я разводил и дрессировал их, а иногда и дарил какой-нибудь отличный экземпляр кому-нибудь из близких друзей. Но никогда не торговал лошадьми, что по-видимому, привело к развалу моего хозяйства. Я был так озабочен благополучием своих лошадей, что не позволял вставлять им в рот стальные удила и всегда взнуздывал их, используя удила из кожи.

Мои попытки загладить вину перед лошадьми, видимо перешли и в мою теперешнюю жизнь. Катание на лошади было моим любимым занятием, а скакун, находившийся на моем попечении во время службы в армии, чуть было не стал участником британской олимпийской команды наездников. Однако, несмотря на то что мне нравилась верховая езда, охота и даже скачки, я всегда проигрывал, потому что боялся покалечить лошадь. Джоан, разумеется, знала о моем увлечении лошадьми, но она не могла знать (потому что я сам никогда не задумывался об этом) о причине, заставлявшей меня постоянно заменять стальные удила на резиновые.

Эпизод с воспоминанием отрывка из моей собственной прежней жизни положил начало моей самостоятельной работе с информацией из предшествующей жизни пациента, которую я проделал без помощи Джоан. Она в тот момент заканчивала работать над книгой, заказанной ей издательством еще до нашего знакомства.

Пациентом оказался весьма интеллигентный мужчина лет сорока пяти, который с юных лет испытывал гомосексуальное влечение. Теперь мне кажется странным, что, разбирая этот случай, мне с самого начала не пришла в голову мысль о необходимости вторгнуться в его «дальнее» прошлое, но на то были свои причины. Во-первых, и это я всегда подчеркиваю, признание того, что наша теперешняя жизнь — всего лишь последняя из многих, не является панацеей от всех бед. В большинстве случаев причины невроза лежат в настоящем и могут быть выявлены и устранены, оперируя исключительно настоящим пациента. Поэтому, за исключением некоторых случаев, было бы глупо не подвергнуть пристальному рассмотрению обстоятельства' его настоящей жизни, а чтобы хорошо понять их, необходимо начать с изучения его детства.

Во-вторых, данный пациент с самого начала заявил, что является ярым сторонником религиозной доктрины англиканской церкви, из чего я заключил, что сама идея реинкарнации для него неприемлема. Как правило, успех терапии не связан напрямую с тем, разделяет или нет пациент нашу точку зрения, и по большей части лечение вообще проходит без обсуждения теоретических вопросов. Однако ненужный конфликт, вызванный введением в наш диалог этого спорного вопроса, мог бы только усложнить картину анализа и замедлить ход выздоровления.

Поэтому первые 13 сеансов были посвящены изучению фактов текущей жизни пациента как с помощью, так и без помощи гипноза. Но в ходе их исследования я не нашел ничего такого, что давало бы мне ответ на вопрос: каким образом его навязчивое влечение к мужчинам спасало его от одиночества? Это чувство одиночества и являлось корнем проблемы, ибо как ни старался пациент излечить себя от извращенного желания, избегая всякого общения, эта добровольная самоизоляция оказывалась в конце концов непосильной ношей, и он снова бросался в омут гомосексуальных связей, обрекая себя, по его словам, «на еще большее одиночество».

На наш 14-й сеанс пациент прибыл в состоянии сильного возбуждения. Оказалось, что со времени нашего последнего свидания он переехал на новую квартиру и там познакомился с молодым человеком, к которому почувствовал сильное влечение.

Я подверг пациента гипнозу с целью выяснить, что именно в молодом человеке вызывает его сексуальное влечение, но вместо этого я вдруг, к своему удивлению, сказал ему:

— Посмотрите, кто заставляет вас испытывать эти чувства.

Буквально через несколько секунд он начал описывать эпизоды из жизни, в которой он был «хеттской женой предводителя иноземцев, вторгшихся в нашу страну».

Ее брак вначале складывался очень удачно, и она жила в роскоши среди угодливых подчиненных мужа, которые знали, что тот часто обращается к ней за советом. Но потом ее муж получил приказ отправиться в дальний поход, и она, вопреки своему желанию, должна была сопровождать его.

Задавая ему вопросы относительно направления движения войска, характера местности, времени, проведенного ими на «привале», я попутался составить себе представление о размахе и целях военной кампании. Возможно, будь мой пациент простым солдатом, он смог бы сохранить в памяти больше информации такого рода, но будучи женщиной, он вспоминал одни только неудобства, причиненные ей невыносимо долгим и трудным, как ему казалось, переходом: недомогания и лихорадки, перенесенные ею в пути, жару и дорожную скуку, песчаные бури и скопища насекомых.

Когда я спросил: «А сколько времени, по-вашему, длилось путешествие?» Последовал ответ: «Много дольше, чем я предполагала. Лишения, которые выпали на мою долю, совсем подорвали здоровье и унесли с собою красоту. И мой муж перестал приходить ко мне в шатер».

Когда она вернулась домой, ее разочарования усилились. Муж не только перестал интересоваться ее мнением, но не скрывал своего равнодушия к ней как к женщине. Ревнуя его ко всем, она воспылала к нему лютой ненавистью, узнав, что он променял ее даже не на другую женщину, а на смазливого юнца.

Это последнее унижение толкнуло ее на отчаянный шаг: она выкрала у мужа кинжал, чтобы сосредоточить на нем силу своей ненависти. «Я отнесла его жрецу Баала и заплатила ему огромную меру золота, чтобы он проклял его владельца. Пусть все, что ему приятно, обернется для него злом. Пусть все, ради чего он живет, погибнет». Я спросил:

— Когда вы умерли?

— Меня вскоре умертвили! — воскликнул он в ужасе. — Меня закололи тем кинжалом.

Поскольку он находился в очень подавленном настроении, я вернул его в настоящее и вывел из гипноза. Он сохранил ясную память обо всем, что рассказал мне под гипнозом и я спросил, что он думает о характере этой женщины.

— Это ужасное существо! — воскликнул он. — Она не любила мужа даже в самом начале их совместной жизни. Она только жаждала славы и поклонения, которые дал ей этот брак. Она отправилась вместе с мужем в поход, чтобы лишний раз доказать ему, что он не может обойтись без нее: ей хотелось унизить и поработить его. Ее ревность сама по себе отвратительна, а то, что она хотела напустить на него порчу, — непростительный грех.

Зная его как глубоковерующего человека, я сказал:

— Представьте себе, что вы — священник. Представьте, что, рассказав вам эту историю, женщина как бы исповедалась вам. Она понимает природу и глубину своих прегрешений и решила навсегда покончить с ними. Что бы вы ей сказали?

— Я бы отпустил ей грехи, — не колеблясь ответил он.

Тогда я попросил его так и сделать: отпустить грехи женщине, которая была частью его самого. Он встал на колени и начал молча молиться. Уж не знаю, какие молитвы творил он в эти полчаса, но даже со своего места на другом конце комнаты я чувствовал, что от него исходит какая-то благотворная энергия. Наконец он поднялся на ноги, и я увидел, как изменилось его лицо: вместо отчаяния и страдания появилось выражение спокойного удовлетворения.

— Я знаю, что теперь — все позади. С мужчинами покончено.

Он приехал еще раз спустя несколько недель и еще раз заверил меня, что полностью освободился от порока.

Мы не виделись несколько лет. Потом от него пришло письмо, в котором была такая фраза: «Я вылечился благодаря тому, что вы называете «дальней памятью», и ваш метод изгнания из меня беса оказался очень эффективным. Теперь у меня нормальная интимная жизнь с представительницей противоположного пола».


10 июн 2010, 11:38
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Джоан Грант
7. ВОЗРАСТ ПОЗНАНИЯ (ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА)


О том, насколько ясно и недвусмысленно новорожденный проявляет черты своего характера, мне стало понятно 22 апреля 1953 года, когда у Джиллиан родился ее первенец. Двери частной палаты роддома выходили в широкий коридор, где постоянно, за исключением времени кормежки, «парковались» кроватки с младенцами. Ожидая свидания с дочкой, я прошлась вдоль дюжины аккуратно расставленных кроваток и с чисто «бабушкиным» интересом оглядела их обитателей. Первые трое или четверо, которым была уже неделя от роду, хотя и сильно отличались друг от друга, но все же были типичными малютками, а вот следующий, появившийся на свет предыдущей ночью, поразил меня своей поистине недетской озлобленностью на лице. Столько в нем было злости и недоброжелательности, что мне подумалось: вот выброси его сейчас кто-нибудь в окошко, человечество от этого только выиграет. Однако я была уверена, что даже и в этом случае он в наикратчайший срок нашел бы способ навязать себя если не своим родителям, то какой-нибудь другой несчастной паре.

Когда я упомянула этот факт во время лекции в Нью-Йорке, я получила подтверждение своей мысли от профессионала из числа слушателей. Это была заведующая акушерским отделением одной крупной городской больницы, имевшая двадцатилетний стаж работы с новорожденными. Она рассказала мне, что даже за время обучения на акушерских курсах заметила, что новорожденный четко проявляет особенности своей натуры сразу же после появления на свет, хотя спустя несколько часов они могут пропасть и проявиться вновь только по прошествии нескольких недель или даже месяцев. Порою ей бывает трудно скрыть от матерей, произведших на свет особенно неприятные экземпляры, что они заслуживают скорее сочувствия, нежели поздравлений.

Она делала подробное описание каждого младенца, который, по ее мнению, должен был в будущем как-то проявить себя, и держала связь с родителями для проверки своих наблюдений. И оказывалась права в таком большом числе случаев, что это нельзя было списать за счет совпадения обстоятельств. Ее основанное на личном опыте убеждение о том, что характер ребенка формируется задолго до его рождения и что в нем проявляются черты, которые нельзя объяснить внутриутробным развитием плода, привели ее к мысли о реальности реинкарнации.

То, что характер новорожденного легче определить при рождении, чем в недели, следующие за ним, можно объяснить тем, что роды — это испытание, мобилизующее такие стороны личности, которые в более спокойные периоды жизни скрыты. Однако в момент опасности эти стороны подключаются вновь; когда больной ребенок делается похожим на умудренного жизнью старичка, это не только результат обезвоживания организма.

Способность этой талантливой акушерки выявлять основные черты характера новорожденного были бы наверняка замечены и использованы в более просвещенной цивилизации, чем наша. Например, в Древнем Египте эпохи Первых Династий она, вероятно, пополнила бы ряды экспертов, которые, как правило, присутствовали при рождении ребенка знатного вельможи или даже самого фараона, с тем чтобы рекомендовать его родителям направление дальнейшего развития его личности, ибо уже тогда было известно, что чем раньше начать выправлять нездоровые проявления его характера, тем легче будет справиться с ними в дальнейшем.

В наши дни, однако, любая процедура, направленная на помощь в изменении его нездоровых тенденций, вызовет недоуменное восклицание типа: «Но ведь он/она же еще совсем ребенок! Он слишком мал, чтобы что-то понимать!».

Весь узел проблем заключается в том, что если ребенка не научить направлять свои негативные энергии в безопасное русло, пока его обостренное младенческое восприятие действительности еще не полностью перекрывается установками разума, его позднейшее переучивание будет гораздо сложнее.

Моя способность восстанавливать в памяти эпизоды раннего детства не является просто следствием моего дара «дальней памяти», и я уверена, что это под силу почти каждому из нас. Однако любая форма воспоминания требует от человека искреннего желания взять на себя всю ответственность за то, что ему предстоит пережить, и оно не осуществится, если мотивом не станет поиск «козла отпущения» за все то, что мы натворили в прошлом.

Нам всегда бывает неприятно думать об отвергнутых нами добродетелях, зарытых в землю талантах, прозрениях, которые не помогли нам изменить судьбу к лучшему. Однако все это может послужить полезным уроком, ибо они напоминают нам, что все эти качества, приобретенные при рождении, можно при желании легко восстановить. Полагаю, что причина того, что так мало пациентов способны «копаться» в памяти в терапевтических целях, заключается в том, что им внушили, будто в младенчестве они носили в себе целый мешок антисоциальных желаний, толкающих их на кровосмесительные связи, убийство родителей, пристрастие к собственным фекалиям и т. д. К счастью, в большинстве случаев все эти ужасы суть порождение «больного» воображения их психотерапевтов.

Я хочу описать несколько случаев из моего раннего детства, потому что, как мне кажется, они типичны для многих детей и дают хорошее представление о наблюдательности, присущей нормальному ребенку, и его способности планировать и проводить в жизнь свои планы, а также сообразительности, позволяющей ему или ей сразу разглядеть фальшь в поведении взрослых, которую они тщетно пытаются скрыть друг от друга.

Насколько я помню, первым важным решением, которое я приняла самостоятельно, был мой окончательный отказ от грудного кормления, хотя я тогда и чувствовала сильную жажду, потому что уже несколько раз отказывалась сосать материнскую грудь. У ее молока был ужасный привкус лекарств, от которых я так страдала еще в утробе, когда она принимала их, спасаясь от приступов астмы. Помню отчаяние, с которым я отвергла протянутую мне бутылочку с отвратительным на вкус материнским молоком (я буквально умирала от жажды), и облегчение, когда в другой оказалась вкусная молочная смесь: ее формулу мне удалось установить по памяти много лет спустя.

Думаю, что многие грудные дети отказываются от грудного кормления по тем же причинам, отвергая материнское молоко из-за неприятных ощущений, вызванных особенностями внутриутробного развития. Теперь, когда беременные женщины все чаще прибегают к транквилизаторам и другим седативным средствам, влияние которых на плод пока еще плохо изучено, очень важно принимать во внимание естественное желание ребенка защититься от ненужного отравления. Если ребенку отказывать в альтернативном питании, его защитные механизмы могут притупиться из-за постоянного чувства голода или, скорее, жажды, ибо, как мне снова подсказывает память, именно жажда, особенно после продолжительного рева, досаждает больше, чем голод.

В течение первых четырех месяцев после рождения мне крупно повезло: за мной приставили приглядывать старую кормилицу, с которой очень легко было найти общий язык. По моему кряхтению она быстро поняла, что я хочу «по большому», и тут же доставала горшок, постукивая по нему ногтем, чтобы я запомнила о его назначении. Возможно, она обучилась этому простому приему в ходе своей многолетней работы, ухаживая за с грудными детьми, понимая, что гораздо легче приучить их к горшку в первые недели, чем в более позднем возрасте. Или, возможно, она приобрела этот опыт еще в те далекие дни, когда принадлежала к племени, в котором женщины носили своих младенцев за спиной. Такие матери, насколько мне известно из своего личного опыта, постоянно прислушиваются к сигналам, идущим от ребенка, чтобы вовремя предотвратить неприятные сюрпризы с орошением спины фекалиями.

Каков бы ни был источник ее знаний, мне он пошел на пользу, ибо вместо того чтобы ожидать, пока тебе сменят мокрые пеленки, я с шести недель вообще научилась обходиться без оных.

Моя мать, которая весьма кстати считала, что каждый ребенок имеет право на полноценный уход, обычно приводила в ярость других родителей замечаниями типа: «Надо же, ваш карапуз опять обфурился. Как странно. По его виду не скажешь, что он не совсем нормальный».

Я пыталась разъяснить ей, что согласно современным теориям ухода за грудными детьми, раннее приучение ребенка к горшку чревато психическими травмами. На что она ядовито замечала: «Ну, если родители так глупы, что верят в эти глупости, им вообще не надо было заводить детей».

Когда кормилица покинула нас, на ее место взяли обычную няню, и в день ее первого визита к нам родители отвезли меня в дом, который они сняли на весь август 1907 года и где я родилась за три месяца до этого, 12 апреля того же года. Надеясь облегчить мне переезд на новое место, мать сунула мне бутылочку, которую я с негодованием отвергла, потому что это было равносильно кормлению грудью, которое я ненавидела. Следует напомнить, что в те дни родители мало занимались своим потомством: купать ребенка было все равно, что мыть посуду, а кормить его — то же самое, что вторгаться во владения обескураженного этим визитом повара.

Теперь, когда меня разлучили с единственным понимающим меня человеком, ни одна предлагаемая мне бутылочка не внушала доверия, потому что они отождествлялись с теми, в которых было материнское молоко. Поэтому единственное, что я могла делать, — это отказываться от всего, что не было связано с ложкой, ибо в них с самого начала была вода, которой меня поили, когда меня мучила жажда.

Поскольку голод донимал меня с каждым днем все сильнее, я всеми доступными мне возможностями старалась внушить моим мучителям мысль о ложке: улыбалась каждому, кто подходил к кроватке, и нежелание взрослых понять повергало меня в отчаяние — я ощущала себя лилипутом в окружении ничего не понимавших Гулливеров. Я уже было смирилась с мыслью о неизбежном отравлении, как вдруг одна из взрослых дам наконец-то поняла, что мне нужно. Она сказала, чтобы меня покормили с ложечки, и никогда ни до этого, ни после не казалась мне еда такой вкусной.

Случай помог мне установить точную дату этого происшествия и моего самого раннего проявления зрительной памяти, ибо я как-то в разговоре с отцом, лет этак двадцать спустя, обмолвилась, что помню какие-то события, которые произошли в первые полгода моей жизни. Отец заверил меня, что это невозможно: у шестимесячных детей не зарос родничок и функции головного мозга еще не сформированы. Тогда со всеми подробностями я описала комнату, которая служила мне детской: взаимное расположение двери, окон и камина, а также полукруглый в углу. Я даже вспомнила цвет и рисунок обоев. Я знала, что детская располагалась на втором этаже по левую сторону от лестничной площадки, там было окно с рамами, раскрашенными в разные цвета: синий, красный и желтый.

К счастью, мать помнила об объявленной мною «голодовке», когда мне было всего четыре месяца от роду, и было это как раз в доме, в котором мы жили в тот август, а потом уже никогда туда не возвращались.

Отец, побуждаемый чисто научным интересом, не поленился съездить в тот дом, чтобы проверить мои утверждения. Новые владельцы с удовольствием провели его по дому, но были несколько обескуражены, когда он попросил их разрешить ему оторвать кусочек обоев в заново отделанной комнате, второй слева от лестничной площадки, напротив которой красовалось, как я и описывала, большое окно с витражом в раме. Под слоем новых обоев был еще один, но совсем не похожий на мое описание. Однако отец на этом не остановился и, продолжив свои изыскания, отодрал и от них кусочек, обнаружив еще один слой обоев, теперь уже в точности совпадавших, к его вящему удовольствию (или неудовольствию), с моим описанием.

Обои оказались интересными и в другом аспекте: даже тогда, в четырехмесячном возрасте, я находила их исключительно безобразными. Я подолгу рассматривала их, стараясь побороть чувство отвращения. Мне хотелось, чтобы моя кроватка стояла поближе к окну: глядя в него, я с удовольствием следила за трепетанием листьев на ветру и любовалась причудливо изогнутыми ветками, вырисовывавшимися на фоне ясного неба. Мне было непонятно, как можно было выбрать обои такого странного рисунка, такого яркого цвета, такой грубой на ощупь бумаги, ибо я часто просовывала ручонку сквозь прутья кроватки и трогала обои.

Если бы люди поняли, что художественное восприятие детей формируется многими предыдущими жизнями, они бы не окружали их всякими уродствами в виде игрушек и картинок. Свойство человека, определяемое как «естественный вкус», дано многим людям от природы, но часто от него сознательно отказываются уже в раннем детстве, ибо «восприятие красоты» также предполагает способность воспринимать и окружающее нас уродство, принося нам вместо радости одни страдания. Если обстановка, окружающая ребенка, лишена внутренней гармонии, если в иллюстрациях его первых книжек преобладает гротеск, он либо потеряет вкус к прекрасному, либо может развить в себе извращенное стремление к вещам и формам, которое он в своем раннем, еще не испорченном, восприятии инстинктивно признавал ущербными.

Это не значит, что с появлением ребенка в доме, я призываю заново переделывать интерьер. Просто надо, чтобы в его непосредственном окружении были красивые вещи, которыми он мог бы любоваться, и чтобы время от времени их меняли, дабы удержать его внимание. Цветок, попавший в поле его зрения, может занимать малыша в течение многих часов — но только не искусственный цветок, каким бы прекрасным он ни казался взрослым. Будьте также внимательны, когда выбираете детские книжки с картинками. Составьте натюрморт из настоящих предметов — сухих листьев, ракушек или цветов, — которым ребенок мог бы любоваться. Найдите веточку изящной формы и поставьте ее так, чтобы она отбрасывала тень на стену. Нужно сделать это тогда, когда ребенок еще слишком мал. Правда, несведущие в этом деле люди могут заметить, что малыш вряд ли что-нибудь понимает. Они суют ребенку первую попавшуюся игрушку, чтобы лишь поскорее отделаться от него.

Уверяю вас, ваши усилия не пропадут даром, даже если поначалу вы в какой-то момент испытаете некоторый шок, как это случилось со мной, когда моя трехлетняя Джиллиан появилась вдруг однажды в дверях банкетного зала, поражающего своим безвкусием (он был отреставрирован моей бабушкой в псевдовикторианском стиле), и оглядев гостей, воскликнула: «И кто же это так жестоко наказал эту бедную комнату?» Важно помнить также, что ребенок, еще до того как научится говорить, пользуется методом телепатии — это его способ общения, действующий на всех уровнях материального мира, кроме трехмерного. И когда он вдруг оказывается в компании существ, которые не понимают, что он пытается им передать, это ужасно удручает (так же как если бы человек пытался общаться на родном языке с иностранцами). В такой ситуации даже взрослые переходят на крик, как будто добавленные децибелы могут сломать языковой барьер. Ребенок же просто разражается ревом.


Недавно мне попалась в руки фотография, где меня сняли в возрасте 10 месяцев. Я сижу на руках у отца, он чем-то очень встревожен я мгновенно перенеслась в то время, когда был сделан тот снимок. Как сейчас вижу неуклюжую громоздкую фотокамеру на треноге, покрытую темной вельветовой тканью, с черной кожаной крышкой на объективе. Фотограф то исчезал под покрывалом, то снова высовывался из-под него, что меня чрезвычайно забавляло. Затем он, указав на крышку объектива, заверещал фальшиво-приторным голосом, который так ненавидят все дети:

— А сейчас, милочка, отсюда вылетит птичка. Чик-чирик! Слышишь, как она чирикает?

От этих его слов меня буквально распирало от негодования. Как он мог подумать, что я так глупа и поверю, будто из ящика может вылететь птица!?

— Смотри внимательно! Сейчас она вылетит! Чик-чирик! — трещал свое фотограф.

Мне очень хотелось сказать ему, что он слишком много на себя берет. Делает из меня дурочку. Думает, что я — еще совсем младенец! Но у меня не было слов, и я закатила такой рев, что съемку прекратили. А потом — еще одно унижение, теперь уже со стороны отца, который воскликнул:

— Не могу понять, как это такое малое дитя может пугаться фотокамеры!

Одиночество, проистекающее из невозможности общаться на языке, является одной из причин любви детей к домашним животным: ведь тем не нужно что-либо говорить. Однако при выборе животного надо соблюдать особую осторожность. Если оно по природе агрессивно и озлобленно, любой ребенок обнаружит это быстрее взрослого. Желание маленького ребенка обзавестись четвероногим другом угадывается в привычке взрослых дарить своим детям мягкие игрушки. Конечно, игрушечный медвежонок лучше, чем ничего, однако только живой питомец способен привить ребенку умение общаться с другими живыми существами, а игрушка всегда останется предметом, на который малыш проецирует свои фантазии, живущие лишь в его воображении. Воображение — ценное качество, но лишь тогда, когда оно используется в дополнение к действительному жизненному опыту. И оно может иметь ужасные последствия, если станет подменять собою действительность.

Я помню, что ребенком очень хотела иметь четвероногого друга, но все вокруг считали, что мне еще рано. Однако, как показывают более поздние события моей собственной жизни, девять месяцев — вполне подходящий возраст: именно тогда моя Джиллиан завела дружбу со щенком бультерьера, с которым не расставалась до тех пор пока тот не вырос.

Первыми животными, с которыми мне довелось близко познакомиться, были две молодые шимпанзе, принадлежавшие рабочему зоопарка, с которым крутила любовь моя нянька. Поскольку мы жили в непосредственной близости от зоопарка, мы посещали его дважды в день, хотя мать думала, что я дышу свежим воздухом в Риджент-парке.

Мне было тогда около года, и поэтому общение с обезьянками доставляло мне массу удовольствия. Стоило мне подумать «я хочу винограду» и тут же одна из них выбирала кисточку из лежащей рядом корзинки и подносила ее к моему рту. Они понимали меня так же легко, как и я их. Они прилежно расчесывали мне волосы пальцами, а я надевала им нагруднички, и мы втроем усаживались за стол и пили молоко из белых эмалированных кружек.

Дети способны устанавливать причинно-следственную связь явлений гораздо раньше, чем мы думаем. Но если их инициатива игнорируется и не вызывает заслуженной похвалы или порицания, они могут быть весьма обеспокоены этим: либо станут хуже думать о взрослых (ибо как можно полагаться на людей, которых так легко обмануть?), либо ребенок может посчитать свои усилия лишенными всякого смысла. На этой почве может возникнуть чувство нереальности своего существования, не говоря уж о комплексе неполноценности — что, безусловно, в дальнейшем приводит к неврозу. Мне было около года, когда я стала невольной свидетельницей разговора матери с моей сводной сестрой Айрис об устройстве автоматического пожарного сигнала, установленного над кроватью родителей. Мать объясняла ей, как он работает, а и затем сказала, что пользоваться им следует в исключительных случаях, когда с пожаром невозможно справиться с помощью обычных огнетушителей. И вдобавок пояснила, что по этому сигналу сюда немедленно прибудет целая бригада пожарников на машине.

Во время этого занимательного разговора у меня тотчас возникло желание при первой же возможности вызвать этих самых пожарников. Для этого мне нужно было всего лишь остаться одной в спальне, вылезти из кроватки без помощи взрослых, придумать, как получше разбить предохранительное стекло, и потянуть на себя блестящую медную кнопку. Я прекрасно понимала, что это будет чрезвычайно дерзкой выходкой с моей стороны и что я получу хорошую взбучку. Самое меньшее, чего можно было ожидать, это что меня хорошенько отругают. Самое же большее — снимут штанишки и посадят голой попой на холодную мраморную плиту высокого комода — это наказание было для меня весьма унизительным. Мало того, еще я очень боялась, что свалюсь с комода и разобьюсь. Дело в том, что я уже тогда знала: в одной из своих инкарнаций я погибла, упав с большой высоты.

Спустя неделю, проведенную в прилежных тренировках, я научилась взбираться на высокую кровать. После этого мне удалось выскользнуть из детской в момент, когда створки двери, ведущей на лестничную площадку, не были закрыты на щеколду, и незамеченной проникнуть в спальню родителей. Там я забралась на кровать, дотянулась до стекла сигнала, подложив под ноги стопку книг, и разбила его, воспользовавшись стоявшей рядом бутылкой из-под содовой. Следующей проблемой оказалась сама кнопка, но тут мне помог случай: стоя на стопке книг, я изо всех сил тянула на себя кнопку, она всё не поддавалась. Подставка из книг поехала у меня из-под ног, я поневоле изо всех сил вцепилась в эту злосчастную кнопку и вытащила ее до отказа, используя силу тяжести съезжающего вниз тела.

К тому времени, когда к дому подъехала пожарная машина, я уже стояла у окна, прижав нос к стеклу, и с волнением наблюдала за развитием событий. Одни пожарники побежали к нашему подъезду, другие стали спешно раскатывать шланг и раздвигать лестницы. Затем я услышала, как внизу отец пытался убедить их, что у нас в доме все в порядке и что нет никакого пожара но далее началась перепалка на повышенных тонах. Понимая, что наступил момент моего триумфа, я поспешила вниз, ожидая вначале похвалы, а уж потом наказания. Обратившись к огромному дяде в пожарном шлеме, я закричала «я! я!», тыча себя в грудь. Но чем громче я кричала, тем строже на меня шикали взрослые, призывая успокоиться и замолчать. Когда меня унесли на руках в детскую, всё во мне просто кипело от негодования: взрослые совсем не желают считаться со мной!

Если чувство справедливости, присущее детям, заслоняется «правилами», вбиваемыми в их головы взрослыми во время очередного «промывания мозгов», у них может возникнуть такое «чувство вины», которое вынудит их быть более жестокими в своих действиях, чем взрослые.

Когда мне было около четырех лет, нянька, которую я очень любила, уехала на лето в отпуск и на ее место взяли «временную», которую я тотчас возненавидела. Мой кузен Вестри, которому тогда было шесть и он был довольно рослым для своего возраста (к совершеннолетию он вымахал под два метра), был на, этот счет того же мнения. «Временная» не только невзлюбила нас обоих, но почему-то еще питала лютую неприязнь к мышам. Она повсюду расставляла мышеловки, и даже не пружинные, убивавшие их наповал, а проволочные клетки с кусочками сыра, в которые она заманивала бедных животных, а потом топила их в тазу, любуясь их предсмертными корчами.

Мы мстили за мышей как могли, стараясь превратить жизнь Злодейки в сущий ад, но она была слишком здорова и сильна, чтобы мы смогли досадить ей по-настоящему. Злодейка постоянно ябедничала на нас родителям, а мы отвечали жалобами на нее, хотя почему-то их никто не принимал во внимание из-за непонятного нам довода: «У нее прекрасные рекомендации».

Однажды она поставила меня в угол, и когда это не подействовало, потому что я стояла там, распевая во весь голос: «Как мне нравится стоять в углу и не видеть жуткой рожи няньки!», — она так сильно дернула меня за волосы, что в руках у нее остался целый клок. В это время Вестри, который всегда был верным другом, сидел на полу, стягивая с ноги тяжелую футбольную бутсу. Покраснев от ярости, Злодейка воззрилась на меня, и я поняла, что она сейчас начнет трясти меня за плечи, пока я не начну клацать зубами. И в этот момент Вестри с бутсой в руках поднялся с пола, тщательно прицелился и метнул ею в няньку. Бутса попала ей в висок, она рухнула на пол как подкошенная и через мгновение лежала, растянувшись во весь рост на спине без движения.

— Похоже, я ее укокошил, — спокойно заявил Вестри.

— И правильно сделал, — ответила я в сердцах.

— Вот будет шуму, — сказал Вестри. — Теперь на неделю оставят без ужина.

— Ничего, переживем, — успокоила его я. — Вспомни, сколько мышей она утопила. Для нее это слишком хорошая смерть. — Затем, чтобы брат не подумал, что я не оценила его поступок по достоинству, поспешила добавить:

— Нам все равно не удалось бы утопить ее в тазу, она слишком большая для этого.

Ни он, ни я не испытывали ни малейших угрызений совести. Убийство мышей более чем оправдывало нашу расправу со Злодейкой.

В этот момент в комнату вошла наша мать и, увидев лежащую на полу няньку, воскликнула:

— Она что — напилась или в обмороке?

Я хотела было сказать, что Злодейка испустила дух, не зная, стоит ли сообщать, что это наших рук дело, как вдруг, к нашему ужасу, она открыла глаза. Не заметив матери, она с такой злобой воззрилась на нас, что мать, повысив голос, сказала:

— Пойдите полежите на кушетке: у вас же припадок! Как не стыдно наниматься на работу няней, ведь у вас эпилепсия!

В тот момент мне было почти жаль Злодейку: чем больше она старалась объяснить матери, что Вестри уложил ее бутсой, тем больше мать убеждалась, что нянька не только эпилептик, но и явно не в своем уме, ибо страдает галлюцинациями. Вестри и меня увели из комнаты, и больше мы Злодейку не видели: она имела глупость нагрубить матери и тут же была уволена без выходного пособия.

В тот день нас все жалели, всячески стараясь выказать свое сочувствие по поводу «страшного шока, который мы испытали»; втихаря же, мы просто давились от смеха. После того как Вестри уехал, я рассказала отцу, как все было. Он посоветовал мне, как я и предполагала, ничего не говорить матери, а потом смеялся так, что был вынужден протереть повлажневшие от слез стекла очков.

Я не получила никакого религиозного образования, и никто из тех, кого я знала тогда, не имел привычки ходить в церковь, но у меня было твердое убеждение, что даже самые «недалекие» из моих знакомых взрослых знают, что между своими инкарнациями они посещали место, которое я называла «Прекрасная страна». Одно время мне даже казалось, что я смогла бы попасть в эту страну, если бы, к примеру, зашла в море во время тихого прилива и медленно шла дальше и дальше, пока у меня над головой не всплыла бы моя шляпка. Пару раз я попыталась сделать это, на рассвете, когда моя нянька еще спала, но оба раза мне хватило решимости дойти до места, где вода доходила мне только до подбородка.

Поэтому, когда я внезапно поняла, что мужчина, сидевший напротив меня за обедом, умрет той же ночью, мне казалось естественным поздравить его с тем, что завтра у него будет самый счастливый в его жизни день рождения. Это был очень приятный человек, врач по профессии, поэтому мне жалко было расставаться с ним хоть на время, но я понимала, что эти чувства были проявлением эгоизма.

— Мой день рождения не завтра, — мягко поправил он меня, и я поспешила пояснить, что имею в виду день рождения, который наступает после смерти.

Меня тут же выпроводили из гостиной, потом в детскую вошла мать и строго отчитала меня за «недостойное поведение за столом». Мои заверения в том, что у меня и в мыслях не было обидеть человека, поздравляя его с таким важным событием в его жизни, были с гневом отвергнуты. Все кончилось тем, что я расплакалась, но то были не слезы раскаяния, как подумала мать, а слезы бессильной ярости на взрослых, которые не хотят меня понять. Меня заставили пообещать никогда больше не пытаться подобным образом «привлечь внимание к собственной персоне». Наконец, мать несколько успокоилась, сказав, что наверняка доктор не очень-то обиделся на меня, ведь ему было всего 55 лет и он никогда не жаловался на здоровье. Однако настоящий скандал разгорелся следующим утром, когда нас известили, что доктор той ночью тихо ушел из жизни: уснул и не проснулся.

Полагаю, эти два эпизода служат хорошей иллюстрацией отношения нормальных детей к смерти. Их врожденная интуиция говорит им, что в смерти нет ничего особенного: это событие, с которым они сталкивались не раз и нечего здесь бояться. Страх смерти внушают детям взрослые, вместе со сказками о «мстительном божестве», готовым наказать всякого, кто преступает пресловутую «мораль», или описаниями ужасов преисподней, или подслушанными слезливыми рассказами взрослых об умерших, из которых у них может сложиться впечатление, что после смерти человек остро нуждается в сочувствии. Роскошные похороны — особенно выставленный напоказ труп усопшего, превращенного искусными бальзамировщиками в раскрашенную куклу, и на здорового ребенка может навести ужас, чреватый кошмарами, что является еще одним поводом осуждения современных ритуальных обрядов.

В понимании здоровых детей, смерть — это «уход куда-то», поэтому что может быть более естественным, чем их острое желание тем из домашних, особенно им досаждающим и чье присутствие нежелательно, чтобы они ушли туда, откуда уже не возвращаются.

Заверения психоаналитиков, будто маленькие мальчики, выйдя из грудного возраста, страдают «эдиповым комплексом» готовы расправиться со своими отцами, ревнуя их к матерям, лишены всякого смысла. Просто родители постоянно ссорятся друг с другом, и дети, от которых ничего не скроешь, даже если это делается в их отсутствие, поневоле хотят, чтобы кто-нибудь из спорщиков покинул дом и прекратил раздоры. Зигмунд Фрейд сам вырос в доме, где жил не только капризный отец, но и обитали вместе с ним еще два поколения предков, от которых он, по вполне естественным причинам, желал отделаться. Однако с патриархами он ничего не мог поделать даже в своих фантазиях, ибо выше их был только Иегова, безжалостный бог, требовавший от иудеев таких невероятных жертв, как жертвоприношение собственного сына или обрезание у мальчиков крайней плоти. Поэтому вполне здоровое желание Фрейда обрести самостоятельность было изгнано им в подсознательное, откуда оно и появилось на свет божий с ярлыком «эдипова комплекса».

Ребенок, притупивший свое восприятие, может получить от этого временную выгоду: если он достаточно умен, чтобы заморочить голову окружающим, он может на время стать предметом их постоянного беспокойства и тревоги, а если он к тому же еще и злой по натуре, может превратиться в безжалостного тирана. Но это временное равновесие с окружением достигается ценой обесценивания собственной личности. Ибо, будучи не в состоянии видеть себя и других в реальном свете (неважно, будет ли видение хуже или лучше, чем в воображении), он способен судить о ближних только по их положению в обществе, которое редко соответствует их душевным качествам. И хотя он может пользоваться успехом в обществе и у женщин, он навсегда останется одиноким, если не восстановит прирожденную остроту восприятия. Ибо человек, ставший чужим самому себе, живет среди чужих.

Существование такого человека было бы достаточно печальным, даже если бы в нем не было естественных разрывов временной последовательности. Но иногда он пробуждается, чтобы изучить то, что ему следует делать, пока он спим; он рождается, чтобы обрести сочувствие (сострадание), за что он получит одобрение от своих предков (предшественников). Чтобы заслужить их одобрение, человек часто умирает лишь для того, чтобы понять, что смерть развеивает самые дорогие иллюзии.

Поскольку человек боится стать нагим и лишенным стыда, он мечется в поисках очередного фигового листа, чтобы прикрыть свою естественную наготу. Но в конце концов он обретет любовь и будет любим настолько, что сможет принять себя таким, каким он был когда-то, каков он есть сейчас и будет в будущем: фиговые листочки нужны только тем, кто изгнан из Рая.


11 июн 2010, 11:52
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Дэнис Келси
8. РОДИТЕЛЬСКАЯ НАУКА


— Вам действительно хочется ребенка ?

— А ребенку действительно хочется вас?


Влияние, которое родители оказывают на детей, всегда было предметом оживленной дискуссии. Однако есть один аспект родительского бремени, который до сих пор остается незамеченным, а именно — влияние, которое дети оказывают на их родителей.

Организациям, ведающим усыновлением детей, настолько хорошо известно о том, к какому стрессу может привести появление в семье ребенка, что они регулярно подвергают будущих приемных родителей продолжительной и детальной проверке. Обычно она начинается с выяснения их финансовых возможностей, жилищных условий и всех обстоятельств жизни, а затем переходит на вопросы религиозных и общественных интересов, трудоустройства и укоренившихся привычек.

Потребуется информация не только о состоянии здоровья усыновителей, но также и сведения о здоровье их непосредственных родственников: нет ли в семье плохой наследственности, будь то рак или болезни сердца, или других недугов, сокращающих продолжительность жизни? К этим вопросам имеют непосредственное отношение и их любимые виды отдыха и развлечений.

Затем следует экспертная оценка психологического состояния супружеской пары. Занимаясь этим вопросом, организация рассмотрит историю психического развития семей каждого из супругов, а потом уже и самой пары. Экспертов заинтересует не только состояние нервной системы будущих приемных родителей, но и их успехи в школе и на работе. Они также постараются выяснить, насколько глубоки взаимоотношения супругов, и они с особым интересом выслушают доводы, которые каждый из них приводит в обоснование своего желания взять в семью приемного ребенка. Это может пролить свет на волнующий экспертов вопрос: способны ли усыновители справиться с задачей, за которую решили взяться. Ибо супруги смогут оказывать на ребенка благотворное влияние только в том случае, если у них достаточно душевных и физических сил для борьбы с давлением новых обстоятельств жизни.

Но даже удостоверившись, что данная пара обладает всеми качествами приемных родителей, эксперты не закрывают дела. Они не просто передадут им очередного стоящего в очереди на усыновление ребенка, но заставят их ждать, пока не найдется такой ребенок, воспитание которого принесет взаимное удовлетворение и родителям, и малышу.

Появление в доме ребенка станет проверкой трех основных составляющих благополучного брака: личности мужа, личности жены и их психологической совместимости. В разные периоды супружеской жизни давлению подвергается та или иная составляющая, но и остальные две также подвергнутся испытанию, и если одна из них не выдержит его, может обвалиться само здание супружеской жизни. Если такое случится, это нанесет большой вред развитию приемного ребенка, что будет наверняка замечено его ближайшим окружением. Однако при всем этом часто забывают, что родители — тоже люди: их жизнь также зависит от разных обстоятельств, имеющих печальным следствием разрыв семейных отношений. Особенно печальным, если он происходит в момент принятия такого критического решения, как усыновление ребенка.

Однако, в отличие от довольно жесткой процедуры отбора, которой подвергаются будущие приемные родители, другие, кто хочет обзавестись собственным ребенком, могут делать это когда им захочется и безо всякого давления извне. Напротив, их способность взвалить на себя родительское бремя не подвергается сомнению, и спустя некоторое время после свадьбы их буквально подталкивают к принятию этого жизненно важного решения. Многие молодые супружеские пары уступают давлению со стороны своих родителей и оказываются перед лицом грядущей семейной катастрофы.

Начнем с утверждения, что женский организм самой природой предназначен для размножения. Многие женщины никогда не чувствуют себя так хорошо, как во время беременности, особенно в начале ее, вплоть до момента, когда на первый план выступают трудности позднего вынашивания плода. Частично ощущение довольства жизнью вызвано тем, что в этот период у нее полная гармония в отношениях с мужчиной, будь то любящий супруг или партнер. Какой бы страстью он ни пылал к ней до этого, теперь, когда она носит под сердцем его ребенка, он начинает относиться к ней с особой нежностью и заботой. К тому же, понимая, что впереди предстоит событие, связанное, в лучшем случае, с большими треволнениями, а в худшем — с риском для жизни, он готов исполнять все ее капризы.

После рождения ребенка начало послеродового периода приносит матери много радостных забот, связанных с уходом за младенцем. И как ни странно, ее муж поначалу тоже испытывает определенную гордость и удовлетворение от впервые обретенного чувства отцовства. И он делает все, чтобы угодить молодой матери и ее младенцу. Но лишь некоторое время.

У животных эта фаза заканчивается, когда детеныши становятся способны заботиться о себе сами. Однако в человеческом сообществе мать может считать, что ей крупно повезло, если она (эта фаза) продлится до конца грудного вскармливания. Именно в тот момент, когда у матери ослабевают ее животные инстинкты, а у отца притупляется чувство новизны его положения, и начинается трудная родительская работа. На нее уходит как минимум лет шестнадцать, и каждый год связан с новыми неожиданностями, как для матери, так и для отца — и для их совместной жизни.

Появление грудного ребенка в доме требует от родителей полностью пересмотреть и изменить свой быт. Теперь в доме постоянно должен находиться еще кто-то, ибо молодой маме попросту не хватает сил и времени выполнять все свалившиеся на нее обязанности практически без чьей-либо помощи. Обязанности же только возрастают.

Женщина постоянно недосыпает, мелкие заботы приводят ее в отчаяние, она ни на минуту не может расслабиться. Строгий режим кормления вносит свои коррективы в распорядок дня. Ей приходится мириться с тем, что она даже не может выйти из дому, не договорившись с кем-нибудь посидеть с ее ребенком, а если берет малыша с собой, то должна везде подстраиваться под его ритм жизни.

Когда ребенок начинает ползать, матери с удвоенным вниманием приходится следить за его передвижениями: смотреть, чтобы он не заполз в камин, не наткнулся на что-нибудь острое и т. д., и вскоре она уже ни на минуту не может оставить его без присмотра, боясь, что с ним в любой момент может произойти несчастный случай. Пройдет еще какое-то время — и появятся новые заботы: бесконечные капризы и требования читать по вечерам его любимую сказку, не пропустив при этом ни одного абзаца.

Однако все эти факторы — лишь малая часть того, что включает в себя уход за здоровым, спокойным, родным дитятей. Я не коснулся таких проблем, как чувство личной беспомощности, вызванное продолжительным плачем ребенка, которого ничто не может успокоить, кроме его собственного истощения сил. Чувство это может перейти в раздражение и гнев, который нелегко подавить в себе. Как это происходит, я убедился на собственном опыте. Однажды, еще когда я жил со своей первой женой и был молод, у нас ночью начала плакать наша девочка. Смена пеленок ее не успокоила, а бутылочка со смесью была ею отвергнута с возмущением и презрением. Я взял дочь на руки и с полчаса походил с ней по комнате, но это тоже не помогло. Потом как врач решил ее обследовать. Ощупал ее шею на предмет менингита, осмотрел ротик в поисках режущегося зуба или начинающейся ангины, проверил ушки. Стянув с нее до колен спальный комбинезончик, я прослушал ее легкие, ощупал животик и, да полноты картины, даже осмотрел задний проход. Убедившись, что с ней все в порядке снова уложил ее кроватку. Но плач ребенка не прекращался до тех по пока, совершенно не обессилев, дочь не забылась сном.

Вот в эти-то два часа мучительного бдения я и понял, как легко чувство собственного бессилия может обернуться гневом и озлобленностью на ни в чем не повинного ребенка. Я благодарю Бога, что этого не случилось, ибо утром выяснилось, что причиной ее крика, о которой я не мог догадываться, была попавшая между пальцами ноги лямка комбинезона, которая до боли натерла нежную кожу.

Ясно, что все эти расстройства и разочарования вовсе не свидетельствуют о плохом характере молодость матери, а говорят лишь о том, что она находится на грани нервного срыва. Стоит ей перейти эту грань, последствия будут катастрофическими как для нее самой, так и для семьи в целом. Однако еще более коварная опасность таится в ее отношениях с мужем, и из-за своей постоянной усталости ей уже не в радость – ни секс, ни приготовление вкусного обеда, а ее раздражение в первую очередь выльется в нападках на мужа.

Поэтому именно мужчине требуется огромное терпение, понимание и выдержка (на которые, кстати, многие мужья просто не способны), чтобы не вступать в перепалку и не усугублять и без того тяжелое положение жены. Многие мужья стараются отгородиться от возникших проблем стеной непонимания, которое очень быстро перерастает в разграничительную линию, разделяющую «его» и «ее» обязанности, разрушая общее здание семейного быта. Есть, правда, женщины, даже женщины с широким кругом интересов, для которых уход за грудным и начинающим ходить ребенком — самая большая радость в жизни и они ни с кем не хотят ею делиться. И это тоже опасно для семьи, ибо такая женщина настолько поглощена своим ребенком, что на время полностью забывает о существовании мужа, что, естественно, вызывает его ревность и неприязнь к существу, отобравшему у него любимую.

Муж, со своей стороны, хоть и согласен с тем, что ребенку нужна масса вещей, которые меняют облик дома, не может и не умеет быть доволен переменами. Он, конечно, понимает, что ребенка надо вечерами регулярно купать и что, поскольку жена не может «разорваться», ему надо забыть о своей привычке пропустить стаканчик с друзьями после работы, — но ему будет этого ужасно не хватать. Муж понимает, что ребенку отдается предпочтение во всем и что жена уже не может уделять ему столько же внимания, как прежде. Но теперь у него все чаще находятся дела вне дома, и он, сам того не осознавая, ищет повод куда-нибудь «улизнуть». Зайти с приятелем в пивную после работы? А почему бы нет — ведь жена все равно занята ребенком и освободится поздно — пока не уложит его спать. Пригласили на мальчишник на уикэнд? Отличная идея — уверен, что она будет не против.

Поначалу жена действительно не против, ибо еще не представляет себе (как, впрочем, и он) всех последствий такого развития событий. Все происходит незаметно, без драм и выяснения отношений. Никто никого не бросает, никто никому не изменяет. Муж еще не ревнует жену к ребенку. До него только смутно доходит, что та женщина, в которую он влюбился, на которой женился и с которой всегда хотел быть вместе, куда-то подевалась и ее больше нет рядом с ним. И он, совершенно не осознавая этого, начинает потихоньку подстраиваться к новой жизни с этим новым для себя человеком.

Конечно, если вдруг оба одновременно почувствуют надвигающиеся изменения, ситуацию еще не поздно будет исправить. Однако слишком часто лишь до одного из них — и неважно, до кого — доходит, что в их семье что-то пошло наперекосяк. Последующие за этим открытием ссоры, взаимные упреки и обвинения нанесут удар по их взаимоотношениям, от которого им уже не оправиться.

Чтобы понять, в чем родители являются особенно уязвимыми, необходимо рассмотреть психологические механизмы, задействованные в создании семьи. Возможно, наиболее важным фактором здесь является путаница, возникающая в понятиях «быть любимым» и «быть незаменимым».

Ни один по-настоящему любящий мужчина не захочет, чтобы его жена бедствовала в случае его непредвиденной смерти. Конечно, это будет для нее трагедией, ибо горе при расставании — та цена, которую мы платим за семейное счастье. Но ему будет неприятна сама мысль о том, что его любимый человек зависит от него материально, ибо любовь расцветает только в условиях взаимной свободы. Материальная зависимость ставит барьер свободному проявлению чувств. Из-за нее жене будет трудно поверить, что и муж живет с ней по любви, а не из чувства долга. Из-за нее она может даже возненавидеть себя, но перенесет эти чувства на мужа и, вопреки логике, начнет его недолюбливать. Он же, со своей стороны, тоже может вообразить, что она живет с ним по необходимости. «Ты меня не любишь, ты просто не можешь без меня обойтись!» — вот упрек, который так часто можно услышать от мужа в разгар перепалки. Человек любимый нужен всегда, но человек, поставивший целью стать незаменимым, вряд ли будет любим.

Многие люди, особенно из числа тех, кто слишком часто использует слово «любовь», отождествляют это чувство со своей незаменимостью в жизни другого человека. Такую ошибку делает женщина, которая настолько упивается зависимостью ребенка от нее, что перестает замечать своего супруга. А когда ребенок, по вполне разумным причинам, начинает приучаться к самостоятельности, она, вместо того чтобы радоваться этому, приходит в отчаяние, видя в этом охлаждение чувств и, соответственно, потерю своего влияния на него. Тревога, которую она испытывает, может толкнуть ее в сторону мужа. Она захочет «прибрать мужа к рукам», что не замедлит сказаться на их взаимоотношениях.

Отец ребенка уязвим в другом отношении. Он не понимает, что его основной вклад в появление младенца на свет заключался лишь в предоставлении спермы, оплодотворившей яйцеклетку. Несомненно, сперма заключает в себе определенные гены, позволившие сверхфизическому сконструировать конкретную телесную оболочку организма — или его сому, — и понятно, что сома является неотъемлемой частью его личности. Однако отец может легко вообразить себе, будто ребенок — продолжение его самого, и это может дать ему пищу для самых невообразимых фантазий. Источником их является неосознанное желание отца компенсировать с помощью ребенка свои собственные жизненные неудачи и провалы. Эти фантазии могут сильно исказить объективную оценку способностей ребенка, внушить ему неверное представление о себе. Если развитие ребенка не превышает среднего уровня, по самолюбию отца наносится ощутимый удар. Его чувства собственной неполноценности и нелюбви к самому себе вспыхивают в нем с новой силой, но теперь они вероятно будут направлены на ребенка, не оправдавшего надежд отца. Это случается особенно часто, когда сын ли дочь не проявляют способностей в той области, где отец считает себя докой, экспертом. По наследству способности передаются крайне редко. Как говорится, «на детях гениев природа отдыхает». Можно, конечно, научить детей владеть инструментом (если папа столяр или слесарь), играть на фортепиано (если папа музыкант), разговаривать на других языках (если папа переводчик-лингвист), но это при условии, что у папы хватит терпения, времени и такта, а главное — умения (что непросто!), а у ученика — способностей, трудолюбия, а главное — желания овладевать этими навыками и уменьями.

Бывает, однако, и противоположная тенденция, результаты которой становятся очевидными в отроческом возрасте. Сын, к примеру, вполне оправдывает надежды возложенные на него родителем в детстве. Отец испытывает законную гордость своим чадом. Но наступает момент, когда его успехи настолько превосходят достижения отца в этой области, что тот начинает видеть в них угрозу самому себе, и это порождает острую неприязнь к ребенку. Сын становится соперником, конкурентом. Такие чувства никогда не будут возникать у того отца, кто всегда считал своего ребенка личностью, обладающей врожденными способностями, унаследованными ею в ходе ее различных инкарнаций.

Если один из родителей озлобится на ребенка и начнет всячески притеснять его, другой может встать на его защиту. Однако, не понимая скрытых причин неприязни, он в своем противостоянии нанесет еще один непоправимый удар по семейному благополучию. Бывает и наоборот: родители объединяются в своем несправедливом отношении к ребенку, на время это даже скрепляет их брачный союз. Но поскольку эта связь основана на негативных чувствах, она не может быть прочной.

Родители, понимающие, что основные жизненные установки ребенка были заложены еще до его рождения и что их невозможно исправить простым обучением, не станут корить себя за то, что он в чем-то не симпатичен. Однако, если они решат, что неприятные черты его характера достались ему в наследство от них или что это следствие их неумения как родителей, у них появится чувство вины, которую они постараются свалить друг на друга. Эти неверные представления могли бы и не появиться, если бы родители с самого начала воспринимали своего ребенка как личность.

Мне довелось работать со многими пациентами, которые поначалу представляли собой картину людей, ставших жертвами деспотичных или чрезмерно заботливых родителей, или родителей, которые отвергли их или не захотели приучить к самодисциплине. Но, по мере того как развертывались их жизненные истории, мне становилось ясно, что ребенок, попавший в руки властных родителей, был только рад освободиться от необходимости думать за себя: отвергнутый же родителями ребенок просто безуспешно пытался привлечь к себе безраздельное внимание матери; недовольный всем бунтарь был задирой с самого начала. Неизбежно приходит время, когда ребенок покидает дом и начинает самостоятельную жизнь. В идеале сожаление, которое испытают его родители при расставании с ним, не будет таким тяжелым от сознания того, что теперь-то наконец они смогут полностью посвятить себя друг другу и будут далее крепить семейные узы. Однако для тех родителей которым ребенок мешал укреплять семейные узы, его уход может стать тяжелым моральным испытанием. Если ребенок был причиной их открытой вражды друг к другу, он также служил чем-то вроде буфера. Теперь же, когда буфера не стало, вражда может разгореться с новой силой. Нечто подобное может быть вызвано и другими причинами. Если ребенок, к примеру, служил удобной мишенью, по которой родители били своей неприязнью друг к другу, они тем самым обходили настоящий источник этой неприязни. Но таким образом они лишали себя возможности вскрыть этот нарыв и раз и навсегда покончить с ним, а теперь, когда явной мишени нет, им придется направить острия своих нападок друг на друга.

С другой стороны, если их взаимный интерес к ребенку был средством укрепления их семейной связи, с его уходом возникнет ситуация, в которой они окажутся совершенно чужими друг другу. Хорошо, если у них хватит мужества признать это и появится искреннее желание снова сблизиться и начать жить в любви и согласии. Если же нет, то они могут совсем отдалиться друг от друга и начать жить своей собственной жизнью, в которой не будет места для партнера. Трудности такого развития событий не уменьшаются, а только возрастают со вступлением человечества в эпоху автоматики, освобождающей человека от тяжелого бремени физического труда и отодвигающей пенсионный возраст. Пройдет немало лет, прежде чем человечество сможет адаптироваться к новым условиям жизни.

Чувство собственного достоинства, которое человек испытывает от занятий общественно полезным трудом, является лишь одной из составляющих его самооценки. Не менее важным для него является чувство уважения со стороны его близких, в первую очередь жены. Если этого нет, в критический момент ухода на пенсию мужчине необходимо быстро найти себе какое-то дело в жизни. Иначе он окажется перед лицом серьезного кризиса.

Его жена к тому времени, вероятно, найдет себе применение в семейном кругу, но мужчина вряд ли смирится с отведенной ему ролью ее помощника. В этих условиях у него может начаться сильная депрессия, которая не всегда поддается медикаментозному лечению. Найти себе занятие будет довольно трудно, равно как и убедить его в том, что он еще нужен жене и что годы, проведенные с ней в браке, были прожиты не напрасно.

Если ему удастся избежать депрессии и найти, по возможности, дело по душе, он проведет оставшуюся часть жизни с пользой. В противном же случае скука и одиночество могут толкнуть его на поиски другой женщины. Однако это не меняет сути дела, так же как и то, что его жена тоже может попытаться подыскать ему замену. Таким образом, человек, стоящий перед угрозой одиночества или потери престижа, отказывается «взглянуть правде в глаза» и признать свой брак фарсом, но вместо того чтобы отпустить своего партнера «с миром», будет вести «до победного конца», пока сама смерть не вмешается и не разлучит их навсегда. В ходе этой «войны» обе стороны могут полностью разочароваться в жизни. Горький опыт, накопленный ими за годы постоянной вражды и выяснения отношений, превратит их в обозленные жизнью личности. Если бы со смертью человека исчезала и его личность, то их можно было бы назвать просто неудачниками. Однако, как я понимаю теперь, последствия такой жизни гораздо серьезнее. Вместо того чтобы в конце жизни решить накопившиеся проблемы, они только добавили к ним новые: нужно всегда помнить, что обозленный жизнью старик вновь появится на свет обозленным ребенком.

На все это можно возразить, что я нарисовал слишком мрачную картину трудностей, связанных с родительскими обязанностями; что она субъективна, поскольку будучи психиатром я сталкивался в основном с теми, кто был сломлен эмоциональным стрессом, и что супруги, чья жизнь стала гораздо насыщеннее с рождением ребенка, обошли меня своим вниманием.

Действительно, в этой главе я не касаюсь радостей, связанных с родительскими заботами, ибо о них написано достаточно много. Так же верно и то, что ко мне на консультацию не приходят люди, живущие полной жизнью и решившие рассказать мне о ней. Однако психиатр не проводит всю жизнь у себя в кабинете. Как и все, он общается с людьми на обычном, бытовом уровне. И хотя в быту он старается забыть о своей профессии, ему в глаза часто бросается в поведении людей то, что может ускользнуть от внимания человека, не имеющего соответствующей подготовки.

Если допустить, что мое описание трудностей, связанных с родительской ролью людей, отражает более-менее реальную картину, уместно будет спросить: а какие практические выводы можно сделать из всего этого?

Во-первых, будущие родители должны рассмотреть данный вопрос на интеллектуальном уровне. Необходимо понять, что поскольку наше общество постоянно усложняется, испытания, через которые надо пройти родителям, становятся все более тяжелыми и продолжительными.

Технический прогресс движется так стремительно, что время, которое молодой человек или девушка вынуждены тратить на учебу, постоянно увеличивается, а предметы, о которых их отцы и деды не имели представления, стоят в списке обязательных дисциплин средней школы. Этим, пожалуй, вызвано то пренебрежительное отношение молодежи к их родителям, которые уже больше не могут полагаться на свой авторитет в вопросах воспитания и образования.

Если же они обладают достаточной мудростью, то их дети со временем могут согласиться с мнением Марка Твена, который сказал, что когда в свои семнадцать лет он уходил из дому, он думал, что его отец — полный дурак, а когда в 23 он вернулся, он с удовлетворением обнаружил, что его отец за время его отсутствия заметно поумнел. Супружеской паре будет нелегко, учитывая различные влияния, трезво взвесить свои шансы на успех в качестве родителей. Если по истечении двух-трех лет совместной жизни они не проявят особой склонности обзавестись потомством, тем самым они могут породить слухи, что у них не все в порядке, или глухое недовольство, что они «не выполняют своего долга перед обществом». Если принять во внимание, что сейчас повсеместно бьют тревогу по поводу демографического взрыва населения на планете, я не вижу никакого повода для беспокойства. Однако этот предрассудок сохраняется и по сей день, и на пары, «выполнившие свой долг», произведя на свет пару-тройку отпрысков, почему-то смотрят более благосклонно, нежели на бездетную пару. Дело доходит до того, что ребенок дает его родителям статус более полноценных граждан. Я даже знаю несколько пар, признавшихся мне, что они обзавелись ребенком, чтобы не выглядеть неудачниками в глазах соседей. Потенциальные бабушки и дедушки — еще один источник давления на молодых, толкающий их на раннее зачатие ребенка. Пару раз во время свадебной церемонии я слышал, как мать невесты выражала уверенность, что ее внук или внучка уже «на подходе». В первом случае у меня не было сомнения в том, что эта необдуманное высказывание отражает желание женщины как-то заполнить пустоту, образовавшуюся с уходом дочери из семьи. Во втором, полагаю, оно основывалось на примитивной вере, что ребенок «скрепит брачные узы». Давление, оказываемое потенциальными бабушками и дедушками на сына, обычно проявляется не сразу, но рано или поздно они потребуют от него «продолжателя рода». Появление наследника может дать родителям определенные преимущества при распределении наследства, но в целом оно «погоды не делает», поскольку самое большое, что здесь можно ожидать — это набор определенных физиологических признаков, перешедших к нему с генами от родителей, за что им придется заплатить слишком высокую цену, взваливая на себя задачу, к которой они могут быть вовсе не готовы. Одной из причин страстного желания старых людей иметь наследника является весьма спорная идея о том, что это своего рода паспорт в бессмертие. Все это, конечно, глупости и предрассудки: истинное бессмертие — в самом человеке. Безусловно, мы все надеемся, что нас будут с любовью вспоминать в будущем, однако наличие родственников это совсем не гарантирует.

Хочу еще раз со всей ответственностью подчеркнуть, что появление на свет ребенка вовсе не обязательно делает супружеские узы более прочными. Напротив это может непоправимо испортить их и даже превратить в оковы. Чтобы союз стал крепким, требуется время и усилия со стороны обоих супругов, и тогда — с появлением ребенка — брак станет более закаленным, а не ослабеет. Поэтому важным шагом в этом направлении было бы общественное порицание намерения молодых пар завести ребенка в первые два года супружеской жизни.

Молодые люди вообще не обязаны заводить ребенка. Мир и так перенаселен, и если какой-нибудь будущий гений ждет своей участи выбраться в этот мир, для него всегда найдется свободная яйцеклетка. Вполне возможно, что своей жизнью в любви и согласии супружеская пара уже выполняет свой долг на земле, ибо счастливые люди сами по себе представляют огромную ценность для общества.

До сих пор я пытался обрисовать мотивы, лежащие в основе желания молодых людей обзавестись ребенком, которые внушают мне опасение за их будущее. В целом их можно объединить, охарактеризовав следующим образом: любая супружеская пара, стремящаяся извлечь какую-либо выгоду из рождения ребенка, ставит под угрозу само свое существование.

Объективно говоря, определенные выгоды такого мероприятия есть. Супруги получат от ребенка самую искреннюю благодарность за их труды, и его любовь будет им наградой. Они испытают моральное удовлетворение от сознания того, что вырастили достойного человека, который принесет пользу многим людям. Однако не исключено, что даже самым умным и любящим родителям не достанется ничего, кроме удовлетворения, что они в силу своих возможностей справились с возложенной на них задачей.

Родители должны усвоить себе одну непреложную истину: их ребенок им ничего не должен и он не обязан возмещать родителям вложенные в него силы и средства. Его долг перед обществом состоит в том, что постараться передать все, чему его обучили, новому поколению, включая его собственных детей, если таковые у него со временем появятся. И дабы не подумали, что я склоняю всех к мысли, что будто воспитание детей требует огромных жертв, хочу сразу сказать, что это вовсе не входит в мои намерения. Доктор может ворчать по поводу того, что его «три раза подымали с постели среди ночи на прошлой неделе» и что ему приходится терпеть всякие другие неудобства, связанные с его профессией. Но ведь знал же он, еще до того как вступить на эту стезю, что такие вещи случаются с людьми его профессии. Если ему вдруг покажется, что он жертвует сном или хорошей компанией ради визита к больному, считайте, что он потерял любовь к своему призванию и ему пора менять профессию.

Вот и родительские обязанности не менее, чем призвание врача, налагают определенные ограничения на уклад жизни, и если супруги смотрят на них как на своего рода самопожертвование, им лучше вообще не браться за это дело.

* * *

Современные родители всегда покорно берут на себя большую часть вины за неудачи в воспитании детей, нежели это есть на самом деле. Происходит это из-за их глупой приверженности к философии, отрицающей тот факт, что человек сам отвечает за особенности своего характера. Не понимая этого, современная психиатрия постулирует, что личность ребенка формируется под влиянием взрослых, и в первую очередь родителей. На самом же деле родители лишь модифицируют характер, с которым ребенок появился на свет, а именно: усиливают его положительные стороны и ослабляют установки, мешающие его развитию. В этом и заключается сущность родительского долга — воспитать в ребенке личность, а не просто воспроизводить себе подобных.

В отсутствие специальной Комиссии Экспертов, устанавливающей пригодность супружеской пары для выполнения вышеуказанной задачи, предлагаю два вопроса, которые будущие родители должны задать себе сами: «А достаточно ли взрослые мы сами?» и «Расстались ли мы со всеми нашими детскими замашками и привязанностью к родителям?»

Молодая пара, которая все еще чувствует себя эмоционально зависимой от родителей, либо перенесет на своего ребенка нормы поведения, усвоенные ими от своих родителей, либо будет из кожи вон лезть, чтобы оградить свое чадо от подобных влияний. И в том, и в другом случае их воспитанию будет не хватать последовательности и чувства меры. Только увидев родителей глазами взрослых, они смогут понять, чтб в их собственном воспитании следует передать ребенку, а от чего решительно отказаться.

На основе своей врачебной практики я могу сказать, что если пациент, лежа на кушетке, пользуется детскими словечками вроде «мама» и «папа» вместо нейтральных «мать» и «отец», он или она все еще находятся в эмоциональной зависимости от родителей, которая и является основой невроза.

Один такой пациент, тридцатилетний мужчина, рассказывал о чрезмерном раздражении, которое он испытывал к своему шестилетнему сыну. По его словам, мальчик был «плаксой», и в качестве иллюстрации отец описал, как тот, свалившись со стула, с ревом побежал к его «мамочке». Но пациент нечаянно оговорился, сказав: мальчик «побежал к моей мамочке» вместо «к его мамочке», и в этом-то и был ключ ко всей ситуации. Значительная часть личности этого человека, который во многих отношениях является весьма почитаемым гражданином, видел в своей жене повторение своей матери и поэтому с неприязнью относился к сыну — как к своему сопернику, пользующемуся расположением его любимой «мамочки». Только избавившись от своей инфантильности, этот человек смог по-настоящему проявить отцовские чувства.

Не так давно одна веселая, жизнерадостная девушка с энтузиазмом расписывала мне свою предстоящую свадьбу и рисовала радужные планы на будущее. Она решила сразу же обзавестись ребенком. Ее будущий муж ничего не имел против. Говоря об этом, девушка воскликнула: «Папочка будет в восторге!»

Потом я узнал, что у нее на кровати лежит кукла, с которой она не расстается с самого детства. По привязанности к этой игрушке я понял, что имею дело с человеком, не желающим расстаться с детскими иллюзиями. Наконец, когда я спросил ее о положении в семейной иерархии, я услышал ответ, который всегда звучит для меня зловеще: «Я — всеми любимая малышка!». Позднее я с облегчением узнал о том, что ее помолвка расторгнута. С облегчением — потому что муж для нее был бы забавой вместо куклы, затем эта «малышка» так же стала играть с ребенком, и ничего хорошего ни мужу, ни ребенку эти инфантильные игры не принесли бы.

Когда ребенок становится объектом фантазий самовлюбленной матери, у него может развиться синдром ностальгии по младенчеству. Суть его в том, что младенческие годы кажутся ему такими прекрасными, что он (или она) всю жизнь будет пытаться возвратить это состояние. Привыкший к обожанию, которое окружало его с раннего детства, он будет всеми силами сопротивляться переменам, не желая играть в жизни более активную, взрослую, ответственную роль. (Вспомним «маленькую княгиню» у Льва Толстого, которая играла роль капризной девочки и боялась родов, а на смертном одре лежала с видом всеми обиженной куклы: «Что вы со мной сделали?» — Прим. ред.)

Другим аспектом этого синдрома может стать чувство постоянной тревоги и даже паники, которое возникает у человека, привыкшего с детства к чрезмерным ласкам и вниманию, а теперь вдруг обнаружившего, что в новом окружении его оценивают только по его делам. Пытаясь завоевать былое обожание, он может совершать поступки, которые вызовут лишь неприязнь окружающих. Поэтому ему будет явно не хватать уверенности в себе. Свою неуверенность он попытается скрыть за фасадом грубой самоуверенности или, наоборот, настолько потеряется в жизни, что может превратиться в полностью закомплексованного человека.

Следующий вопрос (который они должны себе задать) касается будущей матери: нет ли у нее безотчетного страха перед беременностью и родами, ибо в этом случае ей необходимо сделать все возможное, чтобы как-то себя успокоить, а не идти на материнство как на плаху. Я говорю «безотчетного» страха, потому что именно такой страх легче всего передается плоду в утробе: его можно уподобить крику матери «я не хочу тебя — ты пугаешь меня до ужаса!»

Весьма вероятно (хотя это еще не доказано), что превалирующее настроение матери как-то отражается в химическом составе ее крови. Поэтому, если ее беременность пройдет в состоянии панического страха, тонкие изменения в составе ее крови могут внести патологию во внутриутробное развитие плода. Как показывает опыт, если плод «чувствует», что его присутствие в утробе искренне приветствуется, он может выдержать самые тяжкие испытания, такие как дорожные аварии и бомбардировки, не испытывая ни малейшего физического и психологического стресса: он защищен сильной матерью! Многие пациенты, под гипнозом доведенные до состояния, соответствующего последним неделям внутриутробной жизни, вновь переживали ощущения, вызванные половым актом между родителями. Если акт проходил мягко и доставлял будущей матери удовольствие, он был также приятен и плоду. Но если женщину фактически на сносях муж — вопреки запретам врачей — принудил к сексу, плод интерпретирован его как насилие над собой, что дало ему лишний повод бояться жестокого мира, в котором ему предстояло появиться.

Если женщина становится матерью, удовлетворяя свои собственные нужды — из эгоистических побуждений или из желания удержать своего мужа, — ее чувства как бы замыкаются на ней самой и обходят стороной ее будущего ребенка, оставляя его, так сказать, в эмоциональном вакууме. В результате он уже в утробе чувствует себя одиноким и брошенным, что не замедлит сказаться на его развитии. Ощущая всем своим существом безразличие матери, он начинает бояться, что она совсем отвернется от него, увидев его стремление к самостоятельности. Поэтому, вместо того чтобы развиваться в этом направлении, он постарается привязать к себе мать, проявляя полную беспомощность.

Став убежденным сторонником идеи реинкарнации, я понял, что раньше придавал слишком большое значение дородовому развитию ребенка. Тем не менее и на этой ступени надо создать ребенку такие условия, чтобы и в утробе матери он не ощущал себя лишним и никому не нужным. Потому что в этом случае у него могут развиться нездоровые тенденции, унаследованные им от предыдущих поколений.

Сам процесс появления ребенка на свет, даже если роды врач признал «нормальными» и сама мать назовет их «легкими», представляет собой тяжкое испытание для новорожденного. Можно предположить, что даже самый опытный акробат на трапеции, всякий раз выступая под куполом цирка, никогда не забывает, что он рискует жизнью. Точно так же и новорожденный, имея за плечами опыт бесчисленных рождений, все равно понимает, что всякий раз он рискует. Опыт работы с моими пациентами убедил меня: новорожденному известно, чтб ему предстоит, так же как все мы понимаем неминуемость смерти, и он может быть не вполне готов к этому испытанию. Я вспоминаю одну женщину, которая под моим гипнозом регрессировала до периода, непосредственно предшествовавшего родам. Так вот, в тот момент она вдруг воскликнула: «Я сама знаю, когда мне надо родиться!» Она находилась в лобном предлежании и хорошо помнила, что нарочно поставила головку в это положение в попытке приостановить процесс родов, и ей это удалось, так как ее головка препятствовала продвижению по детородному проходу.

Можно констатировать, что если внутриутробный период пройден удовлетворительно, плод сам стремится вырваться из плена утробы в более независимый и красочный мир новой жизни. Однако если все это время у него было ощущение постоянной угрозы его существованию, тогда и в выталкивающих его наружу силах он видит всего лишь попытку матери избавиться от него окончательно.

Поскольку многие мои пациенты упоминали о боли, вызванной внезапным действием шума и света при выходе из утробы матери, я полагаю, что было бы желательно по возможности снизить эти факторы. Необходимо следить за тем, чтобы не напугать ребенка громкими голосами и резким клацаньем инструментов о металлические части, и т.д.

Также было бы жестом доброй воли, если бы в момент появления головки новорожденного из утробы матери уменьшали освещение в родовой палате. Чтобы как-то смягчить чувство одиночества и отчужденности, которое, по-видимому, является одним из наиболее острых ощущений при рождении, малыша следует укладывать голеньким прямо на материнской груди. У талии матери можно установить экран, отгородив женщину и дитя от акушеров, занимающихся устранением плаценты.

При наличии свободного времени новорожденного можно искупать, но потом его следует вернуть матери и, вновь раздев донага, уложить у ее груди. В этот период тактильный контакт матери и ребенка особенно важен, ибо он дает младенцу необходимое чувство безопасности. Поэтому его необходимо сохранять как можно дольше, особенно при кормлении. Также очень важно, чтобы ребенок как можно чаще слышал ободряющий голос кого-то из взрослого персонала. Я нахожу совершенно неприемлемой практику укладывания детей отдельно от матерей, в общей детской, где они полностью предоставлены самим себе и могут часами надрываться от крика, пытаясь привлечь к себе внимание.

Несколько моих пациентов, находясь под гипнозом, вновь пережили неприятные ощущения, когда их несколько мгновений держали вниз головой и шлепали по попке, пытаясь заставить дышать. Любые действия, направленные на оказание экстренной помощи ребенку, должны производиться с величайшей осторожностью. Например, у ребенка с перерезанной пуповиной при виде щипцов, свисающих к ней под собственной тяжестью, может возникнуть ощущение, будто из него вытягивают внутренности.

Не может быть большей ошибки, чем предполагать, что новорожденный ничего не видит и не слышит. Как я уже не раз отмечал, он фиксирует все, что с ним и вокруг него происходит, но поскольку недостаток интеллектуальных средств не дает ему возможности правильно интерпретировать события, он реагирует на все болезненные ощущения как на враждебный выпад.

Это было хорошо продемонстрировано одним моим пациентом, который, придя в себя после первого сеанса гипноза, стал судорожно тереть нижнюю губу, жалуясь на покалывания и жжение в этом месте. Ощущение это вскоре пропало, но оно возвращалось всякий раз, когда он выходил из транса. До этого он рассказал мне, когда я писал историю его болезни, что при рождении он не мог сосать грудь и что когда ему было всего две недели от роду, ему вырезали гланды. Однажды, в ходе лечения, он внезапно регрессировал в период, как раз охватывающий первые недели младенчества. Широко открыв рот, как будто ему всадили распорку, он растерянно вертел головой из стороны в сторону, издавая нечленораздельные звуки отчаяния. Сквозь его бессвязное лопотание прорывались отдельные фразы вроде: «Мне больно! Они делают мне больно! Они обожгли мне горло!» Когда я спросил, зачем они это делают, он ответил: «Чтобы не давать мне больше бутылочку!»

Не успели эти слова вырваться из его уст, как он, с трудом выйдя из гипноза, тут же воскликнул:

— Боже мой! Неужели это был я? Затем, потерев нижнюю губу, добавил:

— Теперь я понимаю, почему так жжет губу. Это связано с операцией.

В связи с этим я убежден, что обрезание крайней плоти в младенчестве может нанести ребенку непоправимую психологическую травму. Если исходить из предположения, что индивид начинает каждое свое воплощение, не имея подсознательного, эта болезненная операция — мощный стимул для создания такового без промедления. Во-первых, даже если принять, что ребенок не воспринимает боль так же остро, как взрослый, нанесение такого увечья без всякого наркоза является варварским актом. Естественно, ребенок винит во всем родителей, понимая, что его существование зависит от них, он не может допустить и мысли, будто они такие плохие. Поэтому его страх перед родителями переходит в подсознательное, из которого он может снова выйти в виде глубокого недоверия к людям вообще, боязни быть обманутым и решимости «бороться за свое».

Вдобавок даже у человека со сбалансированной личностью бывали воплощения, в которых секс ассоциировался с несчастьем, или чувством вины, или страхом, и ничто так не будит скрытые воспоминания и не переносит на современную почву, как подобные надругательства над его природой. Любой, кто видел страдания пациентов, вновь — находясь под гипнозом — переживающих боль в момент обрезания, согласится со мной, что этот ритуал нельзя проводить на младенцах, за исключением тех случаев, когда операция вызвана острой медицинской необходимостью.

Будущие родители также должны задуматься над тем, насколько хорошо они эрудированны, чтобы распознать скрытые мотивы, движущие поведением их детей. Хотя я совершенно не согласен с теми, кто утверждает, что личность ребенка представляет собой набор антисоциальных инстинктов, которые необходимо «облагородить», было бы неразумным отрицать наличие у него целого ряда установок, которые необходимо изменить. Если родители не признают этого факта, — а эти установки могут оставаться в тени до поры до времени, — они тем самым позволят ребенку воспитать в себе те стороны своей личности, от которых он сам же может страдать впоследствии.

Однако признание неприемлемых аспектов личности ребенка — это всего лишь первый шаг. Важно, чтобы родители знали, как направить ребенка на устранение этих недостатков. Детей ни в коем случае нельзя запугивать, ибо страх в этом деле не помощник: он может заставить человека изменить свои действия, но эти изменения не будут добровольными. Единственным эффективным средством, которым родители могут воспользоваться для «перенацеливания» душевных порывов ребенка, будет воспитание у него чувства любви и уважения к ним как родителям. Чтобы добиться этого от ребенка, его родители должны обладать чертами мудрых наставников.

Какими же свойствами должен обладать руководитель? Это наверняка должен быть человек, который научился делать правильный выбор в любой ситуации и имеет достаточно мужества осуществлять принятые решения. Если действия потенциального лидера совпадают с действиями окружающих его людей, то это — его решение, а не подчинение себя корпоративной воле. И наоборот, когда он идет наперекор толпе, это — тоже его выбор, не бравада и стремление выделиться из толпы. Поскольку он всегда принимает решения сам, он постигает опыт, который помогает ему принимать оптимальные решения в наиболее короткие сроки. Поэтому он всегда впереди. Когда приходит время организованных действий, он, естественно, становится лидером.

Каждый раз, когда ребенку обманом удается настоять на своем и заставить родителей изменить решение в его пользу, его уважение к ним падает, а вместе с ним снижается и возможность оказать ему действенную помощь. Понятно, что даже достойные восхищения родители не всегда во всем правы, но если они откровенно признают свою ошибку, это проявление человеческой слабости ни в коей мере не уменьшит уважение к ним ребенка. Я не согласен с точкой зрения, по которой ребенок никогда не должен чувствовать себя отверженным, и полагаю, что в определенных обстоятельствах сам факт отторжения может сыграть положительную роль. Ничто не действует на ребенка так отрезвляюще, заставляя изменить какую-то черту своего характера, как мысль о том, что люди, кого он больше всех любит и обожает, находит ее неприемлемой. Супруги, которые научились любить друг друга, нагляднее всего доведут до него мысль, что любовь нужно заработать, сделав себя достойным чьей-то любви.


12 июн 2010, 10:34
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Дэнис Келси
8. РОДИТЕЛЬСКАЯ НАУКА


— Вам действительно хочется ребенка ?

— А ребенку действительно хочется вас?


Влияние, которое родители оказывают на детей, всегда было предметом оживленной дискуссии. Однако есть один аспект родительского бремени, который до сих пор остается незамеченным, а именно — влияние, которое дети оказывают на их родителей.

Организациям, ведающим усыновлением детей, настолько хорошо известно о том, к какому стрессу может привести появление в семье ребенка, что они регулярно подвергают будущих приемных родителей продолжительной и детальной проверке. Обычно она начинается с выяснения их финансовых возможностей, жилищных условий и всех обстоятельств жизни, а затем переходит на вопросы религиозных и общественных интересов, трудоустройства и укоренившихся привычек.

Потребуется информация не только о состоянии здоровья усыновителей, но также и сведения о здоровье их непосредственных родственников: нет ли в семье плохой наследственности, будь то рак или болезни сердца, или других недугов, сокращающих продолжительность жизни? К этим вопросам имеют непосредственное отношение и их любимые виды отдыха и развлечений.

Затем следует экспертная оценка психологического состояния супружеской пары. Занимаясь этим вопросом, организация рассмотрит историю психического развития семей каждого из супругов, а потом уже и самой пары. Экспертов заинтересует не только состояние нервной системы будущих приемных родителей, но и их успехи в школе и на работе. Они также постараются выяснить, насколько глубоки взаимоотношения супругов, и они с особым интересом выслушают доводы, которые каждый из них приводит в обоснование своего желания взять в семью приемного ребенка. Это может пролить свет на волнующий экспертов вопрос: способны ли усыновители справиться с задачей, за которую решили взяться. Ибо супруги смогут оказывать на ребенка благотворное влияние только в том случае, если у них достаточно душевных и физических сил для борьбы с давлением новых обстоятельств жизни.

Но даже удостоверившись, что данная пара обладает всеми качествами приемных родителей, эксперты не закрывают дела. Они не просто передадут им очередного стоящего в очереди на усыновление ребенка, но заставят их ждать, пока не найдется такой ребенок, воспитание которого принесет взаимное удовлетворение и родителям, и малышу.

Появление в доме ребенка станет проверкой трех основных составляющих благополучного брака: личности мужа, личности жены и их психологической совместимости. В разные периоды супружеской жизни давлению подвергается та или иная составляющая, но и остальные две также подвергнутся испытанию, и если одна из них не выдержит его, может обвалиться само здание супружеской жизни. Если такое случится, это нанесет большой вред развитию приемного ребенка, что будет наверняка замечено его ближайшим окружением. Однако при всем этом часто забывают, что родители — тоже люди: их жизнь также зависит от разных обстоятельств, имеющих печальным следствием разрыв семейных отношений. Особенно печальным, если он происходит в момент принятия такого критического решения, как усыновление ребенка.

Однако, в отличие от довольно жесткой процедуры отбора, которой подвергаются будущие приемные родители, другие, кто хочет обзавестись собственным ребенком, могут делать это когда им захочется и безо всякого давления извне. Напротив, их способность взвалить на себя родительское бремя не подвергается сомнению, и спустя некоторое время после свадьбы их буквально подталкивают к принятию этого жизненно важного решения. Многие молодые супружеские пары уступают давлению со стороны своих родителей и оказываются перед лицом грядущей семейной катастрофы.

Начнем с утверждения, что женский организм самой природой предназначен для размножения. Многие женщины никогда не чувствуют себя так хорошо, как во время беременности, особенно в начале ее, вплоть до момента, когда на первый план выступают трудности позднего вынашивания плода. Частично ощущение довольства жизнью вызвано тем, что в этот период у нее полная гармония в отношениях с мужчиной, будь то любящий супруг или партнер. Какой бы страстью он ни пылал к ней до этого, теперь, когда она носит под сердцем его ребенка, он начинает относиться к ней с особой нежностью и заботой. К тому же, понимая, что впереди предстоит событие, связанное, в лучшем случае, с большими треволнениями, а в худшем — с риском для жизни, он готов исполнять все ее капризы.

После рождения ребенка начало послеродового периода приносит матери много радостных забот, связанных с уходом за младенцем. И как ни странно, ее муж поначалу тоже испытывает определенную гордость и удовлетворение от впервые обретенного чувства отцовства. И он делает все, чтобы угодить молодой матери и ее младенцу. Но лишь некоторое время.

У животных эта фаза заканчивается, когда детеныши становятся способны заботиться о себе сами. Однако в человеческом сообществе мать может считать, что ей крупно повезло, если она (эта фаза) продлится до конца грудного вскармливания. Именно в тот момент, когда у матери ослабевают ее животные инстинкты, а у отца притупляется чувство новизны его положения, и начинается трудная родительская работа. На нее уходит как минимум лет шестнадцать, и каждый год связан с новыми неожиданностями, как для матери, так и для отца — и для их совместной жизни.

Появление грудного ребенка в доме требует от родителей полностью пересмотреть и изменить свой быт. Теперь в доме постоянно должен находиться еще кто-то, ибо молодой маме попросту не хватает сил и времени выполнять все свалившиеся на нее обязанности практически без чьей-либо помощи. Обязанности же только возрастают.

Женщина постоянно недосыпает, мелкие заботы приводят ее в отчаяние, она ни на минуту не может расслабиться. Строгий режим кормления вносит свои коррективы в распорядок дня. Ей приходится мириться с тем, что она даже не может выйти из дому, не договорившись с кем-нибудь посидеть с ее ребенком, а если берет малыша с собой, то должна везде подстраиваться под его ритм жизни.

Когда ребенок начинает ползать, матери с удвоенным вниманием приходится следить за его передвижениями: смотреть, чтобы он не заполз в камин, не наткнулся на что-нибудь острое и т. д., и вскоре она уже ни на минуту не может оставить его без присмотра, боясь, что с ним в любой момент может произойти несчастный случай. Пройдет еще какое-то время — и появятся новые заботы: бесконечные капризы и требования читать по вечерам его любимую сказку, не пропустив при этом ни одного абзаца.

Однако все эти факторы — лишь малая часть того, что включает в себя уход за здоровым, спокойным, родным дитятей. Я не коснулся таких проблем, как чувство личной беспомощности, вызванное продолжительным плачем ребенка, которого ничто не может успокоить, кроме его собственного истощения сил. Чувство это может перейти в раздражение и гнев, который нелегко подавить в себе. Как это происходит, я убедился на собственном опыте. Однажды, еще когда я жил со своей первой женой и был молод, у нас ночью начала плакать наша девочка. Смена пеленок ее не успокоила, а бутылочка со смесью была ею отвергнута с возмущением и презрением. Я взял дочь на руки и с полчаса походил с ней по комнате, но это тоже не помогло. Потом как врач решил ее обследовать. Ощупал ее шею на предмет менингита, осмотрел ротик в поисках режущегося зуба или начинающейся ангины, проверил ушки. Стянув с нее до колен спальный комбинезончик, я прослушал ее легкие, ощупал животик и, да полноты картины, даже осмотрел задний проход. Убедившись, что с ней все в порядке снова уложил ее кроватку. Но плач ребенка не прекращался до тех по пока, совершенно не обессилев, дочь не забылась сном.

Вот в эти-то два часа мучительного бдения я и понял, как легко чувство собственного бессилия может обернуться гневом и озлобленностью на ни в чем не повинного ребенка. Я благодарю Бога, что этого не случилось, ибо утром выяснилось, что причиной ее крика, о которой я не мог догадываться, была попавшая между пальцами ноги лямка комбинезона, которая до боли натерла нежную кожу.

Ясно, что все эти расстройства и разочарования вовсе не свидетельствуют о плохом характере молодость матери, а говорят лишь о том, что она находится на грани нервного срыва. Стоит ей перейти эту грань, последствия будут катастрофическими как для нее самой, так и для семьи в целом. Однако еще более коварная опасность таится в ее отношениях с мужем, и из-за своей постоянной усталости ей уже не в радость – ни секс, ни приготовление вкусного обеда, а ее раздражение в первую очередь выльется в нападках на мужа.

Поэтому именно мужчине требуется огромное терпение, понимание и выдержка (на которые, кстати, многие мужья просто не способны), чтобы не вступать в перепалку и не усугублять и без того тяжелое положение жены. Многие мужья стараются отгородиться от возникших проблем стеной непонимания, которое очень быстро перерастает в разграничительную линию, разделяющую «его» и «ее» обязанности, разрушая общее здание семейного быта. Есть, правда, женщины, даже женщины с широким кругом интересов, для которых уход за грудным и начинающим ходить ребенком — самая большая радость в жизни и они ни с кем не хотят ею делиться. И это тоже опасно для семьи, ибо такая женщина настолько поглощена своим ребенком, что на время полностью забывает о существовании мужа, что, естественно, вызывает его ревность и неприязнь к существу, отобравшему у него любимую.

Муж, со своей стороны, хоть и согласен с тем, что ребенку нужна масса вещей, которые меняют облик дома, не может и не умеет быть доволен переменами. Он, конечно, понимает, что ребенка надо вечерами регулярно купать и что, поскольку жена не может «разорваться», ему надо забыть о своей привычке пропустить стаканчик с друзьями после работы, — но ему будет этого ужасно не хватать. Муж понимает, что ребенку отдается предпочтение во всем и что жена уже не может уделять ему столько же внимания, как прежде. Но теперь у него все чаще находятся дела вне дома, и он, сам того не осознавая, ищет повод куда-нибудь «улизнуть». Зайти с приятелем в пивную после работы? А почему бы нет — ведь жена все равно занята ребенком и освободится поздно — пока не уложит его спать. Пригласили на мальчишник на уикэнд? Отличная идея — уверен, что она будет не против.

Поначалу жена действительно не против, ибо еще не представляет себе (как, впрочем, и он) всех последствий такого развития событий. Все происходит незаметно, без драм и выяснения отношений. Никто никого не бросает, никто никому не изменяет. Муж еще не ревнует жену к ребенку. До него только смутно доходит, что та женщина, в которую он влюбился, на которой женился и с которой всегда хотел быть вместе, куда-то подевалась и ее больше нет рядом с ним. И он, совершенно не осознавая этого, начинает потихоньку подстраиваться к новой жизни с этим новым для себя человеком.

Конечно, если вдруг оба одновременно почувствуют надвигающиеся изменения, ситуацию еще не поздно будет исправить. Однако слишком часто лишь до одного из них — и неважно, до кого — доходит, что в их семье что-то пошло наперекосяк. Последующие за этим открытием ссоры, взаимные упреки и обвинения нанесут удар по их взаимоотношениям, от которого им уже не оправиться.

Чтобы понять, в чем родители являются особенно уязвимыми, необходимо рассмотреть психологические механизмы, задействованные в создании семьи. Возможно, наиболее важным фактором здесь является путаница, возникающая в понятиях «быть любимым» и «быть незаменимым».

Ни один по-настоящему любящий мужчина не захочет, чтобы его жена бедствовала в случае его непредвиденной смерти. Конечно, это будет для нее трагедией, ибо горе при расставании — та цена, которую мы платим за семейное счастье. Но ему будет неприятна сама мысль о том, что его любимый человек зависит от него материально, ибо любовь расцветает только в условиях взаимной свободы. Материальная зависимость ставит барьер свободному проявлению чувств. Из-за нее жене будет трудно поверить, что и муж живет с ней по любви, а не из чувства долга. Из-за нее она может даже возненавидеть себя, но перенесет эти чувства на мужа и, вопреки логике, начнет его недолюбливать. Он же, со своей стороны, тоже может вообразить, что она живет с ним по необходимости. «Ты меня не любишь, ты просто не можешь без меня обойтись!» — вот упрек, который так часто можно услышать от мужа в разгар перепалки. Человек любимый нужен всегда, но человек, поставивший целью стать незаменимым, вряд ли будет любим.

Многие люди, особенно из числа тех, кто слишком часто использует слово «любовь», отождествляют это чувство со своей незаменимостью в жизни другого человека. Такую ошибку делает женщина, которая настолько упивается зависимостью ребенка от нее, что перестает замечать своего супруга. А когда ребенок, по вполне разумным причинам, начинает приучаться к самостоятельности, она, вместо того чтобы радоваться этому, приходит в отчаяние, видя в этом охлаждение чувств и, соответственно, потерю своего влияния на него. Тревога, которую она испытывает, может толкнуть ее в сторону мужа. Она захочет «прибрать мужа к рукам», что не замедлит сказаться на их взаимоотношениях.

Отец ребенка уязвим в другом отношении. Он не понимает, что его основной вклад в появление младенца на свет заключался лишь в предоставлении спермы, оплодотворившей яйцеклетку. Несомненно, сперма заключает в себе определенные гены, позволившие сверхфизическому сконструировать конкретную телесную оболочку организма — или его сому, — и понятно, что сома является неотъемлемой частью его личности. Однако отец может легко вообразить себе, будто ребенок — продолжение его самого, и это может дать ему пищу для самых невообразимых фантазий. Источником их является неосознанное желание отца компенсировать с помощью ребенка свои собственные жизненные неудачи и провалы. Эти фантазии могут сильно исказить объективную оценку способностей ребенка, внушить ему неверное представление о себе. Если развитие ребенка не превышает среднего уровня, по самолюбию отца наносится ощутимый удар. Его чувства собственной неполноценности и нелюбви к самому себе вспыхивают в нем с новой силой, но теперь они вероятно будут направлены на ребенка, не оправдавшего надежд отца. Это случается особенно часто, когда сын ли дочь не проявляют способностей в той области, где отец считает себя докой, экспертом. По наследству способности передаются крайне редко. Как говорится, «на детях гениев природа отдыхает». Можно, конечно, научить детей владеть инструментом (если папа столяр или слесарь), играть на фортепиано (если папа музыкант), разговаривать на других языках (если папа переводчик-лингвист), но это при условии, что у папы хватит терпения, времени и такта, а главное — умения (что непросто!), а у ученика — способностей, трудолюбия, а главное — желания овладевать этими навыками и уменьями.

Бывает, однако, и противоположная тенденция, результаты которой становятся очевидными в отроческом возрасте. Сын, к примеру, вполне оправдывает надежды возложенные на него родителем в детстве. Отец испытывает законную гордость своим чадом. Но наступает момент, когда его успехи настолько превосходят достижения отца в этой области, что тот начинает видеть в них угрозу самому себе, и это порождает острую неприязнь к ребенку. Сын становится соперником, конкурентом. Такие чувства никогда не будут возникать у того отца, кто всегда считал своего ребенка личностью, обладающей врожденными способностями, унаследованными ею в ходе ее различных инкарнаций.

Если один из родителей озлобится на ребенка и начнет всячески притеснять его, другой может встать на его защиту. Однако, не понимая скрытых причин неприязни, он в своем противостоянии нанесет еще один непоправимый удар по семейному благополучию. Бывает и наоборот: родители объединяются в своем несправедливом отношении к ребенку, на время это даже скрепляет их брачный союз. Но поскольку эта связь основана на негативных чувствах, она не может быть прочной.

Родители, понимающие, что основные жизненные установки ребенка были заложены еще до его рождения и что их невозможно исправить простым обучением, не станут корить себя за то, что он в чем-то не симпатичен. Однако, если они решат, что неприятные черты его характера достались ему в наследство от них или что это следствие их неумения как родителей, у них появится чувство вины, которую они постараются свалить друг на друга. Эти неверные представления могли бы и не появиться, если бы родители с самого начала воспринимали своего ребенка как личность.

Мне довелось работать со многими пациентами, которые поначалу представляли собой картину людей, ставших жертвами деспотичных или чрезмерно заботливых родителей, или родителей, которые отвергли их или не захотели приучить к самодисциплине. Но, по мере того как развертывались их жизненные истории, мне становилось ясно, что ребенок, попавший в руки властных родителей, был только рад освободиться от необходимости думать за себя: отвергнутый же родителями ребенок просто безуспешно пытался привлечь к себе безраздельное внимание матери; недовольный всем бунтарь был задирой с самого начала. Неизбежно приходит время, когда ребенок покидает дом и начинает самостоятельную жизнь. В идеале сожаление, которое испытают его родители при расставании с ним, не будет таким тяжелым от сознания того, что теперь-то наконец они смогут полностью посвятить себя друг другу и будут далее крепить семейные узы. Однако для тех родителей которым ребенок мешал укреплять семейные узы, его уход может стать тяжелым моральным испытанием. Если ребенок был причиной их открытой вражды друг к другу, он также служил чем-то вроде буфера. Теперь же, когда буфера не стало, вражда может разгореться с новой силой. Нечто подобное может быть вызвано и другими причинами. Если ребенок, к примеру, служил удобной мишенью, по которой родители били своей неприязнью друг к другу, они тем самым обходили настоящий источник этой неприязни. Но таким образом они лишали себя возможности вскрыть этот нарыв и раз и навсегда покончить с ним, а теперь, когда явной мишени нет, им придется направить острия своих нападок друг на друга.

С другой стороны, если их взаимный интерес к ребенку был средством укрепления их семейной связи, с его уходом возникнет ситуация, в которой они окажутся совершенно чужими друг другу. Хорошо, если у них хватит мужества признать это и появится искреннее желание снова сблизиться и начать жить в любви и согласии. Если же нет, то они могут совсем отдалиться друг от друга и начать жить своей собственной жизнью, в которой не будет места для партнера. Трудности такого развития событий не уменьшаются, а только возрастают со вступлением человечества в эпоху автоматики, освобождающей человека от тяжелого бремени физического труда и отодвигающей пенсионный возраст. Пройдет немало лет, прежде чем человечество сможет адаптироваться к новым условиям жизни.

Чувство собственного достоинства, которое человек испытывает от занятий общественно полезным трудом, является лишь одной из составляющих его самооценки. Не менее важным для него является чувство уважения со стороны его близких, в первую очередь жены. Если этого нет, в критический момент ухода на пенсию мужчине необходимо быстро найти себе какое-то дело в жизни. Иначе он окажется перед лицом серьезного кризиса.

Его жена к тому времени, вероятно, найдет себе применение в семейном кругу, но мужчина вряд ли смирится с отведенной ему ролью ее помощника. В этих условиях у него может начаться сильная депрессия, которая не всегда поддается медикаментозному лечению. Найти себе занятие будет довольно трудно, равно как и убедить его в том, что он еще нужен жене и что годы, проведенные с ней в браке, были прожиты не напрасно.

Если ему удастся избежать депрессии и найти, по возможности, дело по душе, он проведет оставшуюся часть жизни с пользой. В противном же случае скука и одиночество могут толкнуть его на поиски другой женщины. Однако это не меняет сути дела, так же как и то, что его жена тоже может попытаться подыскать ему замену. Таким образом, человек, стоящий перед угрозой одиночества или потери престижа, отказывается «взглянуть правде в глаза» и признать свой брак фарсом, но вместо того чтобы отпустить своего партнера «с миром», будет вести «до победного конца», пока сама смерть не вмешается и не разлучит их навсегда. В ходе этой «войны» обе стороны могут полностью разочароваться в жизни. Горький опыт, накопленный ими за годы постоянной вражды и выяснения отношений, превратит их в обозленные жизнью личности. Если бы со смертью человека исчезала и его личность, то их можно было бы назвать просто неудачниками. Однако, как я понимаю теперь, последствия такой жизни гораздо серьезнее. Вместо того чтобы в конце жизни решить накопившиеся проблемы, они только добавили к ним новые: нужно всегда помнить, что обозленный жизнью старик вновь появится на свет обозленным ребенком.

На все это можно возразить, что я нарисовал слишком мрачную картину трудностей, связанных с родительскими обязанностями; что она субъективна, поскольку будучи психиатром я сталкивался в основном с теми, кто был сломлен эмоциональным стрессом, и что супруги, чья жизнь стала гораздо насыщеннее с рождением ребенка, обошли меня своим вниманием.

Действительно, в этой главе я не касаюсь радостей, связанных с родительскими заботами, ибо о них написано достаточно много. Так же верно и то, что ко мне на консультацию не приходят люди, живущие полной жизнью и решившие рассказать мне о ней. Однако психиатр не проводит всю жизнь у себя в кабинете. Как и все, он общается с людьми на обычном, бытовом уровне. И хотя в быту он старается забыть о своей профессии, ему в глаза часто бросается в поведении людей то, что может ускользнуть от внимания человека, не имеющего соответствующей подготовки.

Если допустить, что мое описание трудностей, связанных с родительской ролью людей, отражает более-менее реальную картину, уместно будет спросить: а какие практические выводы можно сделать из всего этого?

Во-первых, будущие родители должны рассмотреть данный вопрос на интеллектуальном уровне. Необходимо понять, что поскольку наше общество постоянно усложняется, испытания, через которые надо пройти родителям, становятся все более тяжелыми и продолжительными.

Технический прогресс движется так стремительно, что время, которое молодой человек или девушка вынуждены тратить на учебу, постоянно увеличивается, а предметы, о которых их отцы и деды не имели представления, стоят в списке обязательных дисциплин средней школы. Этим, пожалуй, вызвано то пренебрежительное отношение молодежи к их родителям, которые уже больше не могут полагаться на свой авторитет в вопросах воспитания и образования.

Если же они обладают достаточной мудростью, то их дети со временем могут согласиться с мнением Марка Твена, который сказал, что когда в свои семнадцать лет он уходил из дому, он думал, что его отец — полный дурак, а когда в 23 он вернулся, он с удовлетворением обнаружил, что его отец за время его отсутствия заметно поумнел. Супружеской паре будет нелегко, учитывая различные влияния, трезво взвесить свои шансы на успех в качестве родителей. Если по истечении двух-трех лет совместной жизни они не проявят особой склонности обзавестись потомством, тем самым они могут породить слухи, что у них не все в порядке, или глухое недовольство, что они «не выполняют своего долга перед обществом». Если принять во внимание, что сейчас повсеместно бьют тревогу по поводу демографического взрыва населения на планете, я не вижу никакого повода для беспокойства. Однако этот предрассудок сохраняется и по сей день, и на пары, «выполнившие свой долг», произведя на свет пару-тройку отпрысков, почему-то смотрят более благосклонно, нежели на бездетную пару. Дело доходит до того, что ребенок дает его родителям статус более полноценных граждан. Я даже знаю несколько пар, признавшихся мне, что они обзавелись ребенком, чтобы не выглядеть неудачниками в глазах соседей. Потенциальные бабушки и дедушки — еще один источник давления на молодых, толкающий их на раннее зачатие ребенка. Пару раз во время свадебной церемонии я слышал, как мать невесты выражала уверенность, что ее внук или внучка уже «на подходе». В первом случае у меня не было сомнения в том, что эта необдуманное высказывание отражает желание женщины как-то заполнить пустоту, образовавшуюся с уходом дочери из семьи. Во втором, полагаю, оно основывалось на примитивной вере, что ребенок «скрепит брачные узы». Давление, оказываемое потенциальными бабушками и дедушками на сына, обычно проявляется не сразу, но рано или поздно они потребуют от него «продолжателя рода». Появление наследника может дать родителям определенные преимущества при распределении наследства, но в целом оно «погоды не делает», поскольку самое большое, что здесь можно ожидать — это набор определенных физиологических признаков, перешедших к нему с генами от родителей, за что им придется заплатить слишком высокую цену, взваливая на себя задачу, к которой они могут быть вовсе не готовы. Одной из причин страстного желания старых людей иметь наследника является весьма спорная идея о том, что это своего рода паспорт в бессмертие. Все это, конечно, глупости и предрассудки: истинное бессмертие — в самом человеке. Безусловно, мы все надеемся, что нас будут с любовью вспоминать в будущем, однако наличие родственников это совсем не гарантирует.

Хочу еще раз со всей ответственностью подчеркнуть, что появление на свет ребенка вовсе не обязательно делает супружеские узы более прочными. Напротив это может непоправимо испортить их и даже превратить в оковы. Чтобы союз стал крепким, требуется время и усилия со стороны обоих супругов, и тогда — с появлением ребенка — брак станет более закаленным, а не ослабеет. Поэтому важным шагом в этом направлении было бы общественное порицание намерения молодых пар завести ребенка в первые два года супружеской жизни.

Молодые люди вообще не обязаны заводить ребенка. Мир и так перенаселен, и если какой-нибудь будущий гений ждет своей участи выбраться в этот мир, для него всегда найдется свободная яйцеклетка. Вполне возможно, что своей жизнью в любви и согласии супружеская пара уже выполняет свой долг на земле, ибо счастливые люди сами по себе представляют огромную ценность для общества.

До сих пор я пытался обрисовать мотивы, лежащие в основе желания молодых людей обзавестись ребенком, которые внушают мне опасение за их будущее. В целом их можно объединить, охарактеризовав следующим образом: любая супружеская пара, стремящаяся извлечь какую-либо выгоду из рождения ребенка, ставит под угрозу само свое существование.

Объективно говоря, определенные выгоды такого мероприятия есть. Супруги получат от ребенка самую искреннюю благодарность за их труды, и его любовь будет им наградой. Они испытают моральное удовлетворение от сознания того, что вырастили достойного человека, который принесет пользу многим людям. Однако не исключено, что даже самым умным и любящим родителям не достанется ничего, кроме удовлетворения, что они в силу своих возможностей справились с возложенной на них задачей.

Родители должны усвоить себе одну непреложную истину: их ребенок им ничего не должен и он не обязан возмещать родителям вложенные в него силы и средства. Его долг перед обществом состоит в том, что постараться передать все, чему его обучили, новому поколению, включая его собственных детей, если таковые у него со временем появятся. И дабы не подумали, что я склоняю всех к мысли, что будто воспитание детей требует огромных жертв, хочу сразу сказать, что это вовсе не входит в мои намерения. Доктор может ворчать по поводу того, что его «три раза подымали с постели среди ночи на прошлой неделе» и что ему приходится терпеть всякие другие неудобства, связанные с его профессией. Но ведь знал же он, еще до того как вступить на эту стезю, что такие вещи случаются с людьми его профессии. Если ему вдруг покажется, что он жертвует сном или хорошей компанией ради визита к больному, считайте, что он потерял любовь к своему призванию и ему пора менять профессию.

Вот и родительские обязанности не менее, чем призвание врача, налагают определенные ограничения на уклад жизни, и если супруги смотрят на них как на своего рода самопожертвование, им лучше вообще не браться за это дело.


13 июн 2010, 13:38
Профиль
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 июн 2009, 00:05
Сообщения: 7311
Сообщение Re: Многие жизни. Реинкарнация
Современные родители всегда покорно берут на себя большую часть вины за неудачи в воспитании детей, нежели это есть на самом деле. Происходит это из-за их глупой приверженности к философии, отрицающей тот факт, что человек сам отвечает за особенности своего характера. Не понимая этого, современная психиатрия постулирует, что личность ребенка формируется под влиянием взрослых, и в первую очередь родителей. На самом же деле родители лишь модифицируют характер, с которым ребенок появился на свет, а именно: усиливают его положительные стороны и ослабляют установки, мешающие его развитию. В этом и заключается сущность родительского долга — воспитать в ребенке личность, а не просто воспроизводить себе подобных.

В отсутствие специальной Комиссии Экспертов, устанавливающей пригодность супружеской пары для выполнения вышеуказанной задачи, предлагаю два вопроса, которые будущие родители должны задать себе сами: «А достаточно ли взрослые мы сами?» и «Расстались ли мы со всеми нашими детскими замашками и привязанностью к родителям?»

Молодая пара, которая все еще чувствует себя эмоционально зависимой от родителей, либо перенесет на своего ребенка нормы поведения, усвоенные ими от своих родителей, либо будет из кожи вон лезть, чтобы оградить свое чадо от подобных влияний. И в том, и в другом случае их воспитанию будет не хватать последовательности и чувства меры. Только увидев родителей глазами взрослых, они смогут понять, чтб в их собственном воспитании следует передать ребенку, а от чего решительно отказаться.

На основе своей врачебной практики я могу сказать, что если пациент, лежа на кушетке, пользуется детскими словечками вроде «мама» и «папа» вместо нейтральных «мать» и «отец», он или она все еще находятся в эмоциональной зависимости от родителей, которая и является основой невроза.

Один такой пациент, тридцатилетний мужчина, рассказывал о чрезмерном раздражении, которое он испытывал к своему шестилетнему сыну. По его словам, мальчик был «плаксой», и в качестве иллюстрации отец описал, как тот, свалившись со стула, с ревом побежал к его «мамочке». Но пациент нечаянно оговорился, сказав: мальчик «побежал к моей мамочке» вместо «к его мамочке», и в этом-то и был ключ ко всей ситуации. Значительная часть личности этого человека, который во многих отношениях является весьма почитаемым гражданином, видел в своей жене повторение своей матери и поэтому с неприязнью относился к сыну — как к своему сопернику, пользующемуся расположением его любимой «мамочки». Только избавившись от своей инфантильности, этот человек смог по-настоящему проявить отцовские чувства.

Не так давно одна веселая, жизнерадостная девушка с энтузиазмом расписывала мне свою предстоящую свадьбу и рисовала радужные планы на будущее. Она решила сразу же обзавестись ребенком. Ее будущий муж ничего не имел против. Говоря об этом, девушка воскликнула: «Папочка будет в восторге!»

Потом я узнал, что у нее на кровати лежит кукла, с которой она не расстается с самого детства. По привязанности к этой игрушке я понял, что имею дело с человеком, не желающим расстаться с детскими иллюзиями. Наконец, когда я спросил ее о положении в семейной иерархии, я услышал ответ, который всегда звучит для меня зловеще: «Я — всеми любимая малышка!». Позднее я с облегчением узнал о том, что ее помолвка расторгнута. С облегчением — потому что муж для нее был бы забавой вместо куклы, затем эта «малышка» так же стала играть с ребенком, и ничего хорошего ни мужу, ни ребенку эти инфантильные игры не принесли бы.

Когда ребенок становится объектом фантазий самовлюбленной матери, у него может развиться синдром ностальгии по младенчеству. Суть его в том, что младенческие годы кажутся ему такими прекрасными, что он (или она) всю жизнь будет пытаться возвратить это состояние. Привыкший к обожанию, которое окружало его с раннего детства, он будет всеми силами сопротивляться переменам, не желая играть в жизни более активную, взрослую, ответственную роль. (Вспомним «маленькую княгиню» у Льва Толстого, которая играла роль капризной девочки и боялась родов, а на смертном одре лежала с видом всеми обиженной куклы: «Что вы со мной сделали?» — Прим. ред.)

Другим аспектом этого синдрома может стать чувство постоянной тревоги и даже паники, которое возникает у человека, привыкшего с детства к чрезмерным ласкам и вниманию, а теперь вдруг обнаружившего, что в новом окружении его оценивают только по его делам. Пытаясь завоевать былое обожание, он может совершать поступки, которые вызовут лишь неприязнь окружающих. Поэтому ему будет явно не хватать уверенности в себе. Свою неуверенность он попытается скрыть за фасадом грубой самоуверенности или, наоборот, настолько потеряется в жизни, что может превратиться в полностью закомплексованного человека.

Следующий вопрос (который они должны себе задать) касается будущей матери: нет ли у нее безотчетного страха перед беременностью и родами, ибо в этом случае ей необходимо сделать все возможное, чтобы как-то себя успокоить, а не идти на материнство как на плаху. Я говорю «безотчетного» страха, потому что именно такой страх легче всего передается плоду в утробе: его можно уподобить крику матери «я не хочу тебя — ты пугаешь меня до ужаса!»

Весьма вероятно (хотя это еще не доказано), что превалирующее настроение матери как-то отражается в химическом составе ее крови. Поэтому, если ее беременность пройдет в состоянии панического страха, тонкие изменения в составе ее крови могут внести патологию во внутриутробное развитие плода. Как показывает опыт, если плод «чувствует», что его присутствие в утробе искренне приветствуется, он может выдержать самые тяжкие испытания, такие как дорожные аварии и бомбардировки, не испытывая ни малейшего физического и психологического стресса: он защищен сильной матерью! Многие пациенты, под гипнозом доведенные до состояния, соответствующего последним неделям внутриутробной жизни, вновь переживали ощущения, вызванные половым актом между родителями. Если акт проходил мягко и доставлял будущей матери удовольствие, он был также приятен и плоду. Но если женщину фактически на сносях муж — вопреки запретам врачей — принудил к сексу, плод интерпретирован его как насилие над собой, что дало ему лишний повод бояться жестокого мира, в котором ему предстояло появиться.

Если женщина становится матерью, удовлетворяя свои собственные нужды — из эгоистических побуждений или из желания удержать своего мужа, — ее чувства как бы замыкаются на ней самой и обходят стороной ее будущего ребенка, оставляя его, так сказать, в эмоциональном вакууме. В результате он уже в утробе чувствует себя одиноким и брошенным, что не замедлит сказаться на его развитии. Ощущая всем своим существом безразличие матери, он начинает бояться, что она совсем отвернется от него, увидев его стремление к самостоятельности. Поэтому, вместо того чтобы развиваться в этом направлении, он постарается привязать к себе мать, проявляя полную беспомощность.

Став убежденным сторонником идеи реинкарнации, я понял, что раньше придавал слишком большое значение дородовому развитию ребенка. Тем не менее и на этой ступени надо создать ребенку такие условия, чтобы и в утробе матери он не ощущал себя лишним и никому не нужным. Потому что в этом случае у него могут развиться нездоровые тенденции, унаследованные им от предыдущих поколений.

Сам процесс появления ребенка на свет, даже если роды врач признал «нормальными» и сама мать назовет их «легкими», представляет собой тяжкое испытание для новорожденного. Можно предположить, что даже самый опытный акробат на трапеции, всякий раз выступая под куполом цирка, никогда не забывает, что он рискует жизнью. Точно так же и новорожденный, имея за плечами опыт бесчисленных рождений, все равно понимает, что всякий раз он рискует. Опыт работы с моими пациентами убедил меня: новорожденному известно, чтб ему предстоит, так же как все мы понимаем неминуемость смерти, и он может быть не вполне готов к этому испытанию. Я вспоминаю одну женщину, которая под моим гипнозом регрессировала до периода, непосредственно предшествовавшего родам. Так вот, в тот момент она вдруг воскликнула: «Я сама знаю, когда мне надо родиться!» Она находилась в лобном предлежании и хорошо помнила, что нарочно поставила головку в это положение в попытке приостановить процесс родов, и ей это удалось, так как ее головка препятствовала продвижению по детородному проходу.

Можно констатировать, что если внутриутробный период пройден удовлетворительно, плод сам стремится вырваться из плена утробы в более независимый и красочный мир новой жизни. Однако если все это время у него было ощущение постоянной угрозы его существованию, тогда и в выталкивающих его наружу силах он видит всего лишь попытку матери избавиться от него окончательно.

Поскольку многие мои пациенты упоминали о боли, вызванной внезапным действием шума и света при выходе из утробы матери, я полагаю, что было бы желательно по возможности снизить эти факторы. Необходимо следить за тем, чтобы не напугать ребенка громкими голосами и резким клацаньем инструментов о металлические части, и т.д.

Также было бы жестом доброй воли, если бы в момент появления головки новорожденного из утробы матери уменьшали освещение в родовой палате. Чтобы как-то смягчить чувство одиночества и отчужденности, которое, по-видимому, является одним из наиболее острых ощущений при рождении, малыша следует укладывать голеньким прямо на материнской груди. У талии матери можно установить экран, отгородив женщину и дитя от акушеров, занимающихся устранением плаценты.

При наличии свободного времени новорожденного можно искупать, но потом его следует вернуть матери и, вновь раздев донага, уложить у ее груди. В этот период тактильный контакт матери и ребенка особенно важен, ибо он дает младенцу необходимое чувство безопасности. Поэтому его необходимо сохранять как можно дольше, особенно при кормлении. Также очень важно, чтобы ребенок как можно чаще слышал ободряющий голос кого-то из взрослого персонала. Я нахожу совершенно неприемлемой практику укладывания детей отдельно от матерей, в общей детской, где они полностью предоставлены самим себе и могут часами надрываться от крика, пытаясь привлечь к себе внимание.

Несколько моих пациентов, находясь под гипнозом, вновь пережили неприятные ощущения, когда их несколько мгновений держали вниз головой и шлепали по попке, пытаясь заставить дышать. Любые действия, направленные на оказание экстренной помощи ребенку, должны производиться с величайшей осторожностью. Например, у ребенка с перерезанной пуповиной при виде щипцов, свисающих к ней под собственной тяжестью, может возникнуть ощущение, будто из него вытягивают внутренности.

Не может быть большей ошибки, чем предполагать, что новорожденный ничего не видит и не слышит. Как я уже не раз отмечал, он фиксирует все, что с ним и вокруг него происходит, но поскольку недостаток интеллектуальных средств не дает ему возможности правильно интерпретировать события, он реагирует на все болезненные ощущения как на враждебный выпад.

Это было хорошо продемонстрировано одним моим пациентом, который, придя в себя после первого сеанса гипноза, стал судорожно тереть нижнюю губу, жалуясь на покалывания и жжение в этом месте. Ощущение это вскоре пропало, но оно возвращалось всякий раз, когда он выходил из транса. До этого он рассказал мне, когда я писал историю его болезни, что при рождении он не мог сосать грудь и что когда ему было всего две недели от роду, ему вырезали гланды. Однажды, в ходе лечения, он внезапно регрессировал в период, как раз охватывающий первые недели младенчества. Широко открыв рот, как будто ему всадили распорку, он растерянно вертел головой из стороны в сторону, издавая нечленораздельные звуки отчаяния. Сквозь его бессвязное лопотание прорывались отдельные фразы вроде: «Мне больно! Они делают мне больно! Они обожгли мне горло!» Когда я спросил, зачем они это делают, он ответил: «Чтобы не давать мне больше бутылочку!»

Не успели эти слова вырваться из его уст, как он, с трудом выйдя из гипноза, тут же воскликнул:

— Боже мой! Неужели это был я? Затем, потерев нижнюю губу, добавил:

— Теперь я понимаю, почему так жжет губу. Это связано с операцией.

В связи с этим я убежден, что обрезание крайней плоти в младенчестве может нанести ребенку непоправимую психологическую травму. Если исходить из предположения, что индивид начинает каждое свое воплощение, не имея подсознательного, эта болезненная операция — мощный стимул для создания такового без промедления. Во-первых, даже если принять, что ребенок не воспринимает боль так же остро, как взрослый, нанесение такого увечья без всякого наркоза является варварским актом. Естественно, ребенок винит во всем родителей, понимая, что его существование зависит от них, он не может допустить и мысли, будто они такие плохие. Поэтому его страх перед родителями переходит в подсознательное, из которого он может снова выйти в виде глубокого недоверия к людям вообще, боязни быть обманутым и решимости «бороться за свое».

Вдобавок даже у человека со сбалансированной личностью бывали воплощения, в которых секс ассоциировался с несчастьем, или чувством вины, или страхом, и ничто так не будит скрытые воспоминания и не переносит на современную почву, как подобные надругательства над его природой. Любой, кто видел страдания пациентов, вновь — находясь под гипнозом — переживающих боль в момент обрезания, согласится со мной, что этот ритуал нельзя проводить на младенцах, за исключением тех случаев, когда операция вызвана острой медицинской необходимостью.

Будущие родители также должны задуматься над тем, насколько хорошо они эрудированны, чтобы распознать скрытые мотивы, движущие поведением их детей. Хотя я совершенно не согласен с теми, кто утверждает, что личность ребенка представляет собой набор антисоциальных инстинктов, которые необходимо «облагородить», было бы неразумным отрицать наличие у него целого ряда установок, которые необходимо изменить. Если родители не признают этого факта, — а эти установки могут оставаться в тени до поры до времени, — они тем самым позволят ребенку воспитать в себе те стороны своей личности, от которых он сам же может страдать впоследствии.

Однако признание неприемлемых аспектов личности ребенка — это всего лишь первый шаг. Важно, чтобы родители знали, как направить ребенка на устранение этих недостатков. Детей ни в коем случае нельзя запугивать, ибо страх в этом деле не помощник: он может заставить человека изменить свои действия, но эти изменения не будут добровольными. Единственным эффективным средством, которым родители могут воспользоваться для «перенацеливания» душевных порывов ребенка, будет воспитание у него чувства любви и уважения к ним как родителям. Чтобы добиться этого от ребенка, его родители должны обладать чертами мудрых наставников.

Какими же свойствами должен обладать руководитель? Это наверняка должен быть человек, который научился делать правильный выбор в любой ситуации и имеет достаточно мужества осуществлять принятые решения. Если действия потенциального лидера совпадают с действиями окружающих его людей, то это — его решение, а не подчинение себя корпоративной воле. И наоборот, когда он идет наперекор толпе, это — тоже его выбор, не бравада и стремление выделиться из толпы. Поскольку он всегда принимает решения сам, он постигает опыт, который помогает ему принимать оптимальные решения в наиболее короткие сроки. Поэтому он всегда впереди. Когда приходит время организованных действий, он, естественно, становится лидером.

Каждый раз, когда ребенку обманом удается настоять на своем и заставить родителей изменить решение в его пользу, его уважение к ним падает, а вместе с ним снижается и возможность оказать ему действенную помощь. Понятно, что даже достойные восхищения родители не всегда во всем правы, но если они откровенно признают свою ошибку, это проявление человеческой слабости ни в коей мере не уменьшит уважение к ним ребенка. Я не согласен с точкой зрения, по которой ребенок никогда не должен чувствовать себя отверженным, и полагаю, что в определенных обстоятельствах сам факт отторжения может сыграть положительную роль. Ничто не действует на ребенка так отрезвляюще, заставляя изменить какую-то черту своего характера, как мысль о том, что люди, кого он больше всех любит и обожает, находит ее неприемлемой. Супруги, которые научились любить друг друга, нагляднее всего доведут до него мысль, что любовь нужно заработать, сделав себя достойным чьей-то любви.


14 июн 2010, 09:11
Профиль
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 35 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3  След.


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти: