Галактика

Сознание Современного Человека
Текущее время: 12 дек 2018, 11:41

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 22 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:37 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
СТРЕЛЯЮЩИЙ

Особое положение в бригаде позволяло мне при формировании экипажей в
какой-то мере "проявлять капризы", как выражался по этому поводу адьютант
старший батальона. К этим капризам он относился подобно тюремщику, который
принимает заказ на последний ужин от арестанта, приговоренного к смертной
казни.
Дело в том, что бригада наша несколько отличалась от подобных
подразделений, входивших в состав танковых корпусов, Необычность отдельной
гвардейской танковой бригады прорыва заключалась в том, что задача ее -
прорыв обороны противника любой ценой, чтобы в проделанную нами брешь могли
хлынуть танковые соединения.
Термин "любой ценой" по-разному трактовался начальством и танкистами.
Для первых это была потеря техники, а для вторых - самоубийство. Батальон, в
котором я служил, был ударным, то есть именно он, как правило, шел впереди
атакующей бригады. А мой взвод в этом батальоне выделялся в боевую разведку,
назначением которой было вызвать на себя огонь противника, чтобы идущие за
мной танки могли увидеть огневые средства немцев.
Вот почему адьютант старший только матюкался про себя, когда в
очередной раз я отвергал кандидатуру командира орудия.
Бригада вышла из боя в конце октября и сразу приступила к формированию.
Через несколько дней на станцию Козла Руда пришло пополнение - новенькие
танки с экипажами. Танки сгрузили с платформ. Экипажи выстроились перед
машинами. А мы, уцелевшие командиры, прохаживались перед их строем, как
работорговцы на невольничьем рынке.
В одном из экипажей обратил на себя внимание молоденький старшина,
командир орудия.
Не молодостью отличался он. Во всех экипажах были пацаны. Даже
командиры машин. Старшина выделялся подтянутостью, аккуратностью,
подогнанностью убогого хлопчатобумажного обмундирования.
Мы прогуливались перед строем, рассматривая танки и экипажи, и
комментировали увиденное на своем языке, в котором среди матерного потока
иногда появлялось слово, напечатанное в словаре.
Адьютант старший пришел со списком и вместе с командиром маршевой роты
начал перекличку. Все шло своим чередом до того момента, пока капитан
прочитал: "Старшина Калинюк Антонина Ивановна". "Я!" - отозвался старшина,
на которого мы обратили внимание.
Лично мне в эту минуту стало очень неловко за обычный в нашей среде
лексикон, не очень пригодный для общения с женщиной.
Выяснилось, что Антонина Калинюк добровольно пошла в армию, чудом
попала в учебно-танковый полк, вышла замуж, чтобы быть зачисленной в один
экипаж со своим мужем, и таким невероятным способом оказалась в маршевой
роте. Ее муж - башнер, рядом с ней по другую сторону орудия.
Ну и дела! Девушка в экипаже!
На минуту я представил себе, как мы перетягиваем гусеницы, как тяжелым
бревном, раскачивая этот таран, по счету "Раз-два, взяли!" ударяем по
ленивцу, как стонет каждая мышца - и это у здоровых мужчин. Каково же
девушке? А каково экипажу, у которого не достает пусть не лошадиной, а всего
лишь одной
человеческой силы?
Правда, до нас дошли слухи, что в 120-й танковой бригаде есть женщина
механик-водитель. Чего только не бывает на фронте.
Но когда ко мне подошла старшина Антонина Калинюк и, доложив по всей
форме, попросилась в мой экипаж, я, еще не успев переварить услышанного, не
сомневался в том, что ни при каких условиях не соглашусь на присутствие
женщины в моей машине.
Отказывал я ей очень деликатно.
- Видите ли, у меня уже есть башнер, - начал я
- Но ведь я не башнер, а стреляющий.
- Да, но вы, повидимому, хотите быть в одном экипаже с мужем?
- Он фиктивный муж. Нас ничего не связывало и не связывает. Я
благодарна ему за то, что он согласился на фиктивный брак, который помог мне
попасть в экипаж.
Ее грамотная речь звучала несколько непривычно для моего уха,
адаптированного к танкистскому лексикону.
Выяснилось, что Антонина Калинюк до войны успела окончить первый курс
филологического факультета Черновицкого университета. Ко мне она обратилась
не случайно. Ей сказали, что я командир взвода боевой разведки. Именно в
таком экипаже место добровольцу.
- Вы правы, но я уже пообещал адьютанту старшему взять стреляющего из
подбитого танка.
Не знаю, покраснел ли я , соврав, но было очевидно, что она не поверила
мне и ушла обиженная.
Вместе со своим фиктивным мужем Антонина Калинюк попала в экипаж моего
друга Петра Аржанова.
Петр был самым старым в нашем батальоне. Ему было уже под сорок.
Степенный такой, почти не матерщиник. Антонину он хвалил.
На второй день наступления их машину подбили. Первым из своего люка
выскочил башнер, фиктивный муж Антонины. Как ошпаренный заяц он шарахнулся
от танка в ближайшую воронку. А Петр в это время вытаскивал из своего
тесного люка Антонину с перебитыми ногами. И не было рядом никого, кто мог
бы подсобить. Счастье еще, что атакующие танки пошли вперед, и машина
Аржанова не обстреливалась немецкой пехотой.
Но все это случилось уже потом. А при формировании на станции Козла
Руда я так и остался без стреляющего.
Однажды в дождливый ноябрьский вечер в конюшню, приспособленную моим
взводом под жилище, ввалилось странное существо.
При слабом свете коптилок сперва показалось, что к нам пожаловал
медведь, ставший на задние лапы. Хотя, откуда взяться медведю в юнкерском
поместьи в Восточной Пруссии? Существо обратило на себя внимание всех
четырнадцати человек, населявших конюшню. Я разглядывал его, пока оно что-то
выясняло у ребят, оказавшихся у входа.
Танкошлем торчал на макушке головы невероятных размеров. На лицо
Господь не пожалел материала, но, навалив его, забыл придать ему форму.
Только из узких амбразур глазниц лукаво глядели два полированных антрацита,
в которых то ли отражались огоньки коптилок, то ли горел свой собственный
бесовский огонек. Ватник на бочкообразном корпусе с покатыми плечами был
перепоясан немецким ремнем. Ватные брюки втиснулись в широкие раструбы
голенищ немецких сапог.
Было очевидно, что этот танкист уже успел понюхать пороху. Из
учебно-танковых полков в таком обмундировании не поступают.
Получив информацию, кто командир взвода, медведь неторопливо
приблизился ко мне, вяло приложил руку к дуге танкошлема, нелепо вывернув ее
ладонью вперед, и загремел:
- Товарищ гвардии лейтенант! Доблестный сын татарского народа, гвардии
старший сержант Захарья Калимулович Загиддулин явился в ваше распоряжение
для дальнейшего прохождения службы! Вольно!
Взвод с явным удовольствием выслушал этот необычный доклад.
Что касается меня, то два противоречивых чувства отчаянно сражались в
моей душе. Мальчишке, который и сам не прочь нашкодить, сходу понравился
этот новоявленный Швейк. Но служака-командир обязан был немедленно пресечь
нарушение дисциплины. Причем, сделать это следовало в том же юмористическом
ключе, чтобы не уронить себя в глазах подчиненных.
- Отлично, доблестный сын. Для начала пойдете к старшине Карпухину и
получите мой дополнительный паек. А затем подтвердите свою доблесть, будучи
дневальным по взводу всю ночь без смены.
На сей раз старший сержант откозырял как положено, повернулся кругом и
пошел к выходу, не выяснив, кто такой старшина Карпухин и где его искать в
непроницаемой темноте с потоками холодного дождя в одиннадцати километрах от
переднего края.
Два экипажа, каждый своим кружком, приступили к ужину. А мы решили
подождать возвращения нового стреляющего.
Отсутствовал он минут двадцать, время незначительное, чтобы по
чавкающей глине добраться до фургона старшины Карпухина и получить у него,
обстоятельного, медлительного, дополнительный офицерский паек.
Старшина трижды пересчитывал каждую галету и взвешивал развесное с
аптекарской точностью. В каждом получавшем у него дополнительный паек или
другое довольствие он подозревал жулика, родившегося специально для того,
чтобы обворовать его, старшину Карпухина, так удобно жившего в своем фургоне
на кузове видавшего виды "газика".
Поэтому взвод по-достоинству оценил расторопность старшего сержанта
Загиддулина, вернувшегося так быстро, да еще не с пустыми руками.
Но когда выяснилось, что Загиддулин принес два дополнительных пайка -
две пачки печенья, две банки рыбных консервов и дважды по двести граммов
шпика, - взвод замер от изумления.
Каким образом у старшины Карпухина, у этого скупердяя можно получить
что-нибудь в двойном размере? А ведь своровать там просто невозможно.
Старшина выдавал продукты из двери фургона. Внутрь не попал бы даже командир
бригады.
Тщетно я пытался узнать, как новичок получил два дополнительных пайка.
Из ответов можно было выяснить только то, что старший сержант Загиддулин -
законченый идиот. Но не мог же идиот обжулить или обворовать пройдоху
Карпухина? А из ответов Загиддулина следовало, что не произошло ничего
необычного.
Мы сели ужинать. Я уже собирался нарезать только что принесенный шпик,
но Загиддулин попросил меня не делать этого.
- Знаете, товарищ гвардии лейтенант, я мусульманин, я не кушаю свинину.
Экипаж с пониманием отнесся к просьбе новичка и решил не портить ему
первый ужин на новом месте.
Вскоре после ужина мы легли спать, а наказанный Загиддулин остался
дневалить всю ночь без смены.
Утром за завтраком экипажи тремя кружками уселись вокруг своих
котелков. Я вспомнил, что у нас есть шпик. Новичку мы оказали уважение, не
съев свинину во время ужина. Но не станем же мы ради него соблюдать
коллективную диету?
Башнер развязал вещмешок, чтобы достать сало. Но сала в вещмешке не
оказалось. Я вопрошающе посмотрел на Загиддулина.
За все время моей службы в бригаде я не слышал о случаях воровства в
экипажах.
У меня не было ни тени сомнения в том, что никто из моего взвода не
шарил ночью в нашем вещмешке. Кроме того, в помещении ведь был дневальный.
- Где шпик? - спросил я у Загиддулина.
- Понятия не имею, - ответил он, уставившись в меня невинным чеснейшим
взглядом.
- Но ведь сюда не мог попасть посторонний?
- Не мог. Я был дневальным.
- Так где же шпик?
Взвод с интересом наблюдал за нашим диалогом. Загиддулин задумался.
- Понимаете, командир, ночь очень длинная. А после госпиталя я еще не
привык к таким большим перерывам между жратвой. Аппетит, понимаете.
Я смотрел на невозмутимую физиономию со щелками хитрющих глаз и ждал
продолжения. Но Загиддулин умолк и беспомощно смотрел на ребят, словно
надеялся получить у них поддержку.
- Не слышал ответа.
- Как не слышали, командир? Неужели вы такой непонятливый? Шпик я
скушал.
- Четыреста граммов?
- А что такое четыреста граммов при моем аппетите?
- Но вы ведь мусульманин и вообще не едите свинины?
- Правильно. В нормальных условиях. Но когда человек дневалит всю ночь
без смены,он забывает о религии, если очень хочется жрать.
Ребята рассмеялись. Луше всего, подумал я, прекратить разговор о шпике.
После завтрака я пошел к адьютанту старшему выяснить, кого именно он
внедрил в мой экипаж. Капитан знал только, что Загиддулин направлен в
бригаду из запасного полка, куда он был выписан из госпиталя после ранения.
- И это все? - возмутился я. - Мне ведь положен хороший командир
орудия!
- Правильно. Посмотри на его морду. Разве ты не видишь, что это
отличный танкист?
Не знаю почему, но я не возразил капитану.
У ремонтников я нашел полуметровый кусок фанеры и, прикрепив к нему
лист бумаги, соорудил нехитрое приспособление.
Танки с развернутыми кзади пушками были вкопаны в землю. Они стояли на
двух продольных бревнах словно в гаражах, перекрытые брезентовыми крышами, а
вместо ворот были соломеные маты.
По приказу командующего бронетанковыми войсками фронта после каждого
выезда мы должны были не просто чистить танк, но из каждого трака
выковыривать грязь и протирать траки до одурения, чтобы, не дай Бог, когда
этот сукин сын вдруг нагрянет в бригаду и станет проверять, на его носовом
платке не появилось пятна, вызывающего сомнение в нашей боеспособности.
Поэтому мы проклинали каждый выезд из окопа, становившийся мукой для
экипажа.
Но у меня не было выхода. Я обязан был выехать, чтобы развернуть башню
по ходу танка. Кто знает, когда состоится очередное учение? А мне не
терпелось проверить нового стреляющего. Конечно, о стрельбе не могло быть и
речи. Поэтому я прибег к испытанию, которое не могло заменить стрельбы, но,
тем не менее, позволяло получить представление о реакции и координации
командира орудия.
К дульному срезу я прикрепил карандаш, который касался бумаги на
фанерном щите. Метрах в двадцати перед танком я прикрепил к дереву кусок
картона с начерченным на нем открытым конвертом. При помощи подъемного
механизма пушки и поворотного механизма башни в течение тридцати секунд
стреляющий должен вести стрелку прицела вдоль линий конверта, и карандаш на
конце пушки точно вычертит каждое движение стреляющего. С вертикальными и
горизонтальными линиями не было никаких проблем. Но вот плавно вычертить
диагонали! Даже у редчайших снайперов пушечной стрельбы получались ступени.
Когда Загиддулин подошел к машине, я велел ему надеть танкошлем как
положено, чтобы он не торчал на макушке, словно шутовской колпак.
Но выяснилось, что Загиддулин не виноват. Просто в Красной армии не
было танкошлема шестьдесят первого размера, а именно такой оказалась голова
нового командира орудия. Пришлось сзади подпороть танкошлем, чтобы наушники
были на ушах, а не на темени.
Загиддулин залез в башню. Экипаж стоял рядом со мной у щита с листом
бумаги.
- Огонь! - Скомандовал я, нажав на кнопку хронографа. Такого я еще не
видел! Почти ровные линии диагоналей и клапана конверта!
Ребята зааплодировали, чем привлекли внимание соседних экипажей. Вскоре
у танка собралась почти вся рота. Загиддулин все снова и снова повторял
фокус, ни разу не выйдя за пределы тридцати секунд. Среди зрителей оказался
и адьютант старший.
- Ну, - обратился он ко мне, - а ты мне морочил .... Загиддулин вылез
из башни. Его багрово-синяя физиономия со щелочками глаз излучала добродушие
и удовольствие.
- Славяне, дайте кто-нибудь закурить.
К нему подскочило сразу несколько человек.
- Хлопаете!.. Дайте мне выспаться и хорошо закусить, так я вам нарисую
не конверт, а "Мишку на севере".
В знак уважения к Загиддулину соседние экипажи помогали нам
выковыривать грязь из траков по мере того, как танк сползал на бревна в
окопе. А мы дружно материли генерал-полковника танковых войск товарища
Родина, по чьему дурацкому приказу танкисты были вынуждены заниматься этим
онанизмом.
Каждое утро во взводе начиналось с того, что Захарья Загиддулин
рассказывал приснившийся ему сон. Никто не сомневался в том, что он сочинял
экспромтом очередную фантастическую историю. Но слушать его было интересно.
Непременным завершением сна была сцена, когда он, получив звание Героя,
возвращался в родной Аткарск и посещал пикантную молодку, а все предыдущие,
покинутые им, преследовали его с вилами наперевес. Закончив рассказ, он
обращался к слушателям с непременной просьбой:
- Славяне, дайте закурить.
С куревом в эту осень у нас действительно были проблемы. Но все в
равной степени страдали от эрзац табака, так называемого - филичового,
которым снабжали нас тылы. Поэтому просьба Захарьи воспринималась нами как
деталь придуманного сна.
В начале декабря нас вывели на тактические учения. Я попросил командира
батальона разрешить мне несколько выстрелов из пушки, чтобы проверить
командира орудия. Гвардии майор согласился, но предупредил, что я лично
отвечаю за то, чтобы в районе цели не было живого существа.
Это условия оказалось вовсе непростым. Вся территория, на которой
проводились учения, была забита войсками. Наконец, мы нашли безлюдное место.
Метрах в восьмистах от болотистой поймы, у края которой остановился
танк, торчали телеграфные столбы. Перед одним из них куст с опавшей листвой
был избран мной в качестве мишени. Но сперва я приказал отвернуть башню чуть
ли не девяносто градусов, чтобы куст не был в поле зрения стреляющего. А
затем я подал команду.
Первым же снарядом Загиддулин снес телеграфный столб над самым кустом.
Весь экипаж, не исключая меня, был уверен в том, что это случайное
попадание. Но вторым выстрелом Захарья перебил телеграфный столб метрах в
пятидесяти от первого. И третьим снарядом он снес телеграфный столб.
- Тебе, я вижу, даже не нужен снаряд для пристрелки? - Спросил я.
- Не нужен. Нулевые линии выверены. А расстояние до цели я могу
определить на глазок очень точно.
- Но ведь стрелку прицела ты видишь более толстой, чем телеграфный
столб?
Захарья неопределенно приподнял плечи, и я больше не задавал ему
вопросов, понимая, что мне достался необыкновенный стреляющий.
Еще раз мы выехали на ученья в конце декабря. Сейчас нам не
представилась возможность стрелять. Но Загиддулин отличился и в этот выезд.
Тема учений - танки в обороне при возможном наступлении противника.
Как и обычно, прибыв на место, мы не получили ни четкой команды, ни
объяснения того, что собирается нам преподнести начальство.
Танки стояли посреди заснеженного поля - отличные мишени для немецкой
авиации. Благо, уже несколько дней мы не видели самолетов противника.
Захарья по большой нужде забрался в неглубокий окопчик. Именно в этот
момент почти вплотную к моему танку подкатила кавалькада "виллисов".
Никогда еще мне не приходилось видеть одновременно такого количества
генералов.
Командующий фронтом генерал армии Черняховский едва успел произнести
первую фразу, как из окопчика раздался рокочущий баритон Загиддулина:
- Эй, славяне, дайте закурить.
И тут же появилась круглая багрово-синяя физиономия с танкошлемом на
макушке, л вслед за ней над относительно мелким окопом выросла вся нелепая
медведеподобная фигура Захарьи со спущенными ватными брюками.
Увидев Черняховского со всей свитой, Загиддулин смутился, по-моему,
впервые в жизни. Он приложил ладонь к дуге танкошлема и замер по стойке
смирно.
Взрыв неудержимого хохота прогремел над замерзшим полем.
Черняховский указательным пальцем смахивал слезы. Хохотали генералы и
старшие офицеры. Хохотали солдаты роты охранения. Хохотал я, высунувшись по
пояс из башни. И только Загиддулин оставался серьезным, застыв по стойке
смирно со спущенными штанами.
Черняховский открыл пачку "Казбека" и протянул ее Захарье. Тот
деликатно взял папиросу.
- Спасибо, товарищ генерал армии. Разрешите еще одну для моего
командира?
Черняховский, продолжая хохотать, закрыл коробку и вручил ее
Загиддулину.
Захарья снова поблагодарил, застегнул штаны и выбрался из окопчика.
Стреляющий уже угощал нас папиросами, а генералы все еще смеялись,
продолжая реагировать на уникальную сцену.
Почти в течение двух месяцев знакомства с Загиддулиным я впервые увидел
его не в своей тарелке.
А еще несколько раз - серьезным. Это когда он говорил о Коране, о
мусульманстве, о исламе.
Захарья был очень удивлен, узнав, что я еврей. В Аткарске, уже перейдя
в десятый класс, он впервые увидел эвакуированных евреев. Оказалось, что это
обычные люди. Но он был наслышан, что евреи не воюют. Правда, среди
эвакуированных евреев почему-то почти не было мужчин призывного возраста. Но
ведь говорили.
И вдруг выяснилось, что его непосредственный командир, занимавший самую
опасную должность в самом опасном батальоне самой опасной бригады, - еврей.
На первых порах Захарья не скрывал своего удивления.
К сожалению, я не мог ничего рассказать ему ни о нашей религии, ни о
нашей истории. Увы, я не знал.
А Захарья рассказывал о Мухамеде, о Коране, о величии мусульман, о их
империи от Гибралтара до Индии. Как правило, завершал он беседу
неопределенной фразой: "Вот вернусь я в Аткарск с Золотой звездой Героя...".
Почти такой же фразой он завершал шутовские рассказы о выдуманных снах. Но
как по-разному они звучали!
Тринадцатого января 1945 года мы вступили в бой. У меня был очень
хороший экипаж. Но о командире орудия гвардии старшем сержанте Загиддулине
можно было говорить только в превосходной степени. Спокойствие в самой
сложной обстановке. Мгновенная реакция на мою команду. Абсолютно точная
стрельба - поражение цели с первого снаряда.
На шестой день наступления четыре уцелевших танка нашей роты спрятались
за длинным кирпичным строением. В полукилометре на запад от него перед
жидкой посадкой молодых елей нагло, не маскируясь, стоял "тигр". Что могли
сделать наши снаряды трехсотмиллиметровой лобовой броне этого танка? А он
мог прошить нас насквозь. Поэтому мы и носа не смели высунуть из-за
строения.
Четыре офицера тщательно изучали карту. Мы выискивали хоть какую-нибудь
возможность незаметно зайти "тигру" в тыл, или хотя бы во фланг.
В этот миг мы вдруг услышали моторы тридцатьчетверок. Трудно было
поверить своим глазам. Слева от нас, подставив беззащитные бока под
болванки, на юг колонной, словно на параде, шли десять новеньких
тридцатьчетверок.
Я выбежал из-за укрытия, пытаясь привлечь внимание несчастных
танкистов, пытаясь увести танки в укрытие. Вспыхнула головная машина.
Вторая. Третья.
Я метался по заснеженному полю, забыв об опасности. Я чуть не плакал.
Что же они делают?
Наконец, меня заметили и поняли, что я не просто так размахиваю руками,
а подаю команду.
В укрытие мне удалось увести четыре оставшихся танка. Юные офицеры,
испуганные, подавленные, рассказали, что это машины Первого Балтийского
корпуса, что свежее пополнение, только что из маршевой роты, понятия не
имело о реальной обстановке, что какой-то идиот или мерзавец приказал им
выйти на исходную позицию, где они получат приказ на атаку. Они были
поражены, узнав, что эта позиция расположена далеко в немецком тылу.
Вероятно, отдавший приказ был мерзавцем, а не идиотом. Вероятно, он
надеялся на то, что необстрелянные младшие лейтенанты, не понимая, на что
они идут, проскочат на шоссе. Но какого чорта надо было пересекать полосу
наступления нашего батальона?
Я размышлял над тем, как использовать дымы шести пылающих
тридцатьчетверок, чтобы пробраться мимо "тигра", в котором сейчас наверно,
ликуют по поводу легкой победы. Нет, никаких шансов. И тут мне в голову
пришла идея.
Справа от строения, за которым мы скрывались, небольшой яблоневый сад
был отгорожен от поля высоким забором, увитым диким виноградом. И сад и
забор оголены и заснежены. Но сюда можно незаметно выкатить машину. Я позвал
Загиддулина и показал ему позицию.
- Единственный шанс - попасть в пушку "тигра" первым же снарядом. Если
ты не попадешь, нам крышка.
Захарья долго разглядывал "тигр" в бинокль.
- Давай, лейтенант. Аллах милостив.
Механик-водитель осторожно выехал на намеченное мною место.
Мне показалось, что Загиддулин выстрелил слишком поспешно. Но когда
рассеялся дым, мы увидели "тигр" с отсеченой пушкой.
Четыре танка выскочили из-за укрытия и понеслись к посадке. А вслед за
нами пошли четыре уцелевших танка Первого Балтийского корпуса.
Попасть в орудие танка на расстоянии пятисот метров с первого выстрела!
Только Загиддулин был способен на это.
Мои командиры - от ротного до командира бригады - не скрывали восторга.
Прошло еще два дня и три ночи. Мы были уже на пределе. Единственное
желание - спать. Я не представляю себе, где мы черпали силы на очередную
атаку или даже на непродолжительный марш.
Из остатков машин нашей бригады, тяжелотанкового полка и полка
стопятидесятидвухмиллиметровых самоходок соорудили сводную роту, и я в
награду удостоился чести командовать этим неуправляемым подразделением. Так
на один день я стал командиром роты.
Утром 21 января я получил приказ на атаку. Еще не рассвело, когда я
влез в свою машину. Экипаж ждал меня с завтраком. Мы стали разливать водку.
Захарья накрыл свою кружку ладонью.
- Я мусульманин. Перед смертью пить не буду.
Никто ничего не сказал. Мы чувствовали, мы знали, что на сей раз он не
шутит.
Загиддулин подбил немецкий артштурм в тот самый миг, когда артштурм
выпустил болванку по нашей машине. Не знаю, были ли еще на войне подобные
случаи. К счастью, наш танк не загорелся.
Раненый в голову и в лицо, я почти не реагировал на происходившее.
Может быть, я так продолжал бы сидеть, глотая кровь, противно пахнущую
водкой. Но к действию, как выяснилось потом, к неразумному действию, меня
пробудил едва слышныый голос моего стреляющего:
- Командир, ноги оторвало.
С усилием я глянул вниз. Захарья каким-то образом удержался на своем
сидении. Из большой дыры в окровавленной телогрейке вывалились кишки. Ног не
было. Но и культей сверху я не увидел.
Не знаю, был ли он еще жив, когда, преодолевая невыносимую боль в лице,
я пытался вытащить его из люка. Длинная автоматная очередь полосанула по
нас. Семь пуль впились в мои руки.
Я выпустил безжизненное тело моего стреляющего, спасшего меня от
множества остальных пуль очереди.
Чуть больше двух месяцев в одном экипаже с Захарьей Загиддулиным.
Девять неполных дней вместе в бою. Небольшой промежуток времени для тех, кто
не знает, что такое время на войне.
Но это целая эпоха для тех, кому война отмеряла секунды в ударной
танковой бригаде.
Именно поэтому так часто я вспоминаю моего друга Захарью.
А сейчас я еще вспоминаю все то, что он рассказывал мне о исламе.
Хорошие и нужные уроки. Мог ли я предполагать, что они так понадобятся мне?
Я вспоминаю, как в конюшне, превращенной в казарму, представился мне
новый стреляющий.
И, перечеркнув присущую ему насмешку над всем, в том числе и над собой,
я очень серьезно повторяю: доблестный сын татарского народа , гвардии
старший сержант Захарья Калимулович Загиддулин.
1992 г.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:38 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
НИЗКОВОДНЫЙ МОСТ

- Ну вот, Счастливчик, тебе снова представляется возможность
отличиться.
-Лучше бы мне представилась возможность поспать.
- Раньше от тебя такого не слышали.
- А слыхали, что можно восемь суток воевать без сна, ни на минуту не
выходя из боя?
- Есть в этом какая-то правда. Есть. Но на тебя с гордостью смотрит вся
бригада.
- Вся бригада... Вся бригада в могилах и в сгоревших машинах. От самой
границы. А это - сброд блатных и нищих.
- Хватит, товарищ гвардии лейтенант! Распустились! Я еще не выяснил,
кто дал вам право бить по физиономии офицера Красной армии.
- Да это же...
- Садитесь! Карту достаньте!
Я огляделся, куда сесть. Ничего, кроме пузатого пуфика. Командир
батальона сидел на краю огромной кровати. Иш, барин какой! Под командный
пункт выбрал себе спальню. Другого места не нашлось в этом проклятом имении.
Я не сомневался в том, что он снова прикажет наступать через мост. Черт
возьми, какая кровать! Весь экипаж мог бы на ней поместиться. Хоть вдоль,
хоть впоперек. И мягкая, должно быть. Никогда раньше я даже не предполагал,
что бывают такие кровати. Ни слова больше не скажу о грузоподъемности моста.
Хватит.
Лужица стаявшего снега растеклась по ковру от моих сапог. Красивый
ковер. Ну и пусть. Свой дом я им не украшу.
- Ясно, товарищ гвардии лейтенант?
- Ясно. Я вложил карту в планшет и встал.
- Разрешите идти?
- Идите. Да только не вздумай снова раздавать зуботычины.
Я махнул рукой и вышел.
Заходящее солнце окровавило снег. Деревья окутаны инеем. Небо
синее-синее. А на кой черт мне эта красота? Ночью будет мороз. И вообще до
ночи еще надо дожить.
Я прошел мимо танков и стал спускаться к мосту. Командиры машин
настороженно смотрели, ожидая, что я скажу. Но я молчал. Они молча пошли за
мной. Я их не звал. Хотят - пусть идут. Здесь не опасно. Мотострелки
захватили небольшой плацдарм на левом берегу. Они уже на тех высотах, метрах
в ста
пятидесяти от берега.
Конечно, мост не выдержит тяжести танка. Но я больше ни слова не скажу
комбату. Что они там, с ума посходили?
По реке плыло "сало" и маленькие льдинки. Вода густая, черная. Офицеры
рядом со мной у перил. Стоят. Молчат. И этот здесь - младший лейтенант.
Жмется, как пес с поджатым хвостом. Фонарь под глазом у него и взаправду
здоровенный. Рука у меня тяжеловата. Но, слава Богу, что обошлось без
пистолета. Мог и прикончить под горячую руку.
Офицер Красной армии... Комбату лишь бы читать мне мораль. Посмотрел бы
он...
Этот сукин сын кантовался в тылу чуть ли не год. Охранял знамя бригады.
Люди воевали, гибли, а он охранял знамя. Сегодня к утру почти не стало
бригады. Смели под метелку все, что оставалось. Получилась сборная рота. Вот
он и попал ко мне.
Шоссе было заминировано. Когда еще подойдут саперы! А успех операции
зависел от скорости. Пошли по самому краю болота. Я приказал всем танкам
идти точно по моей колее. Этот сам сел за рычаги. Сказал, что не ручается за
своего механика-водителя. Все осторожно проползли. А он, гад, посадил машину
в болото. Еле вытащили. Потеряли время, которое могло спасти многие жизни.
То самое время, которое я не смел потратить на ожидание саперов. Ну, я его,
конечно... Ясно ведь, что этот гад хотел вместо боя отсидеться в болоте, как
раньше в штабе, охраняя знамя бригады.
А это кого еще черт несет к мосту? Комбат, адъютант старший. А это кто?
Сам комбриг? Впрочем, чему удивляться. Кроме моей сборной роты и кучки
мотострелков , у него никого не осталось.
Еще не доходя до моста, он крикнул:
- Пора, Счастливчик, мотострелкам неуютно без вас на том берегу.
Я помедлил немного. Не хотел снова говорить о грузоподъемности моста.
Вот если бы я не был евреем... Неужели они считают меня таким трусом?
Неожиданно мне на помощь пришел старший лейтенант:
- Товарищ гвардии полковник, мост не выдержит.
- Выдержит. На карте отмечено тридцать тонн. На немецкой карте. Значит
есть еще запас прочности.
- Так это немцы когда напечатали карту!
- Товарищ гвардии полковник, гляньте, балки уже малость трухлявые.
- Ниже по течению есть каменный мост.
- Каменный мост, товарищи офицеры, еще в руках противника, и
неизвестно, оставит ли он его целым.
Черт знает что такое! Действительно сброд блатных и нищих. Ну кто в
моей роте посмел бы митинговать в присутствии комбрига?
- Кончай базар! Есть, переправиться на левый берег, товарищ гвардии
полковник!
Со стыдом и болью посмотрел я на старшего лейтенанта. Он вернулся из
госпиталя, получил отремонтированную старую тридцатьчетверку с
семидесятишестимиллиметровой пушкой.
Машина на четыре тонны легче, чем у остальных. Ему идти первым.
Подло устроен этот мир. У старшего лейтенанта еще не окрепли рубцы.
Воюет он, как зверь. Честный, скромный, смелый. Лучшего товарища не сыщешь.
И вот - пожалуйста.
- Давай, товарищ старший лейтенант. На самом малом газу.
Комбат одобрительно кивнул и вместе с комбригом и адъютантом старшим
отошел от въезда на мост. Как только заработал мотор, немцы открыли огонь из
минометов. Пристреляли мост, гады.
Старенькая заплатанная тридцатьчетверка медленно вползла на мост.
Старший лейтенант спокойно шел впереди машины. Словно не было ни одного
разрыва.
Черт возьми, и такого человека я должен первым послать на смерть!
Танк поравнялся со мной. Я оторвался от перил и пошел рядом со старшим
лейтенантом. Хоть этим искупить вину перед ним.
Мы прошли чуть больше половины. Осталось метров пятнадцать. Вдруг я
почувствовал, что настил уходит из-под ног. Мы ускорили шаг. Побежали. Танк
газанул и рывком выскочил на берег.
Нас уже ждал командир роты мотострелков, обвешанный подсумками с
гранатами.
Бегом я вернулся на правый берег. Мост еще раскачивался и дрожал от
боли. Гусеницы изуродовали настил. Мины шлепались в воду. Справа вырвало
кусок перил вместе с настилом. Попадают, гады.
За спиной стукнуло танковое орудие. Так. Старший лейтенант вступил в
бой.
Офицеры напряженно следили за моим приближением.
Танки у всех одинаковы. Чего это я всегда должен быть первым? Как бы
чего не подумали?
Хрен с ним. Пусть думают. Мне и по штату сейчас не полагается быть
первым.
- Товарищ гвардии младший лейтенант, вперед, на левый берег.
У него побледнел даже фонарь под глазом. Жалко, конечно. Беззащитный он
какой-то. Необстрелянный. Я добавил уже не по-командирски:
- Поставите машину под тем деревом. Это вне огня. Ждите моей команды.
Он пошел к танку так, словно не было ног в его ватных брюках. И полез в
башню. Ах ты, говнюк! Мин испугался! Ведь насколько спокойнее водителю, если
на трудном участке перед машиной идет командир А водитель у него
действительно не очень опытный. Дергает. То чуть не глушит, то рвет газ.
Я уже собрался догнать их и провести. Но мост вдруг пьяно качнулся и
рухнул.
Танк погрузился в воду по самую башню. Этот, с фонарем под глазом,
выскочил первым и стал карабкаться по сломанной ферме. Выбрался башнер, но
снова полез в люк за товарищами.
Так. Все живы. Больше нет у меня дела к ним.
Черт возьми! Окончилась для него война. А говорят, что выживают
лучшие...
Комбриг поманил меня пальцем.
- Займешь оборону фронтом на север.
Голос у него не такой уверенный, как всегда. Полковник. Хоть бы
инженера своего позвал, прежде чем пороть херню. Сказал бы я ему!
Вот так всю дорогу. Субординация не позволяет сказать очередному херу
моржовому, что он ни за что ни про что губит человеческие жизни.
Полковник...
А может быть и он думает о субординации? Полковник подошел к мосту. На
том краю стоял командир мотострелков.
- Держитесь, мотопехота, помните, что вы гвардейцы знаменитой танковой!
Командир роты вяло козырнул и, пригибаясь, пошел к холмику.
Поменять бы их местами.
Сгущались сумерки.
Подъехал "виллис". Комбриг сел в него и укатил. Комбат и адъютант
старший поднялись в имение.
Огромные морозные звезды зажглись над войной. Горели пожары.
Я проверил посты и залез в танк. Ребята играли в подкидного дурака.
- Ждем тебя, командир, пора перекусить.
Башнер убрал карты и расстелил брезент. Лобовой стрелок передал мне
флягу. Трофейная водка пахла тмином. Пить не хотелось. Но меховая безрукавка
поверх гимнастерки и свитера была не лучшей защитой от пробиравшего до
костей холода. Шинель, чтобы не мешала в танке, я оставил в батальонном
тылу. Жаль. Днем оно ничего, а сейчас у меня даже душа замерзла.
Рядом со стреляющим я свернулся калачиком на дне башни.
Механик-водитель и лобовой стрелок откинулись на своих сидениях. Башнер
взобрался на мое. Выключили плафон.
На приборном щитке ярко фосфоресцировали цифры и стрелки. Двадцать
часов, одна минута...
Я открыл глаза. Фосфоресцировал щиток. Двадцать часов, двенадцать
минут. А мне показалось, будто прошла вечность. Что-то разбудило нас.
Обычные звуки ночного боя не должны были разбудить.
Механик открыл люк.
К реке подходили солдаты.
Мы выбрались из машины и молча смотрели, как сваливают на землю тяжелые
бревна, принесенные на солдатских плечах.
Еще подтягивался хвост колонны, а у реки уже стучали топоры саперов.
Крепко запахло пиленой сосной.
Ко мне подошел капитан. Знакомое лицо. Конечно! Мы встречались с ним за
Смоленском. Он был тогда лейтенантом.
- Здорово, Утюги. Вы ломаете - мы строим. Разделение труда.
- Строить - это дело хорошее.
- Смотря как и где строить. Вот мои ребята должны вам к утру построить
низководный мост.
- К утру?!
- Ага. К восьми ноль-ноль.
- Ну, это вы, товарищ капитан, малость загнули, - сказал кто-то из
танкистов. Капитан посмотрел на него и грустно улыбнулся.
Из-за реки, наростая, наваливался на нас сатанинский свист мины. Я уже
собрался пригнуться. Но капитан стоял, словно ничего не происходит. И черт
его знает , каким усилием я удержал невероятно отяжелевшую голову.
Мина доконала мост. Осколки и щепки наполнили воздух жужжанием и воем.
- Эгей! Санинструктора скорее!
Только сейчас я заметил, что у берега солдаты стоят по грудь в ледяной
воде и заколачивают сваи.
Комбата я тоже заметил только в эту минуту. Он сидел на моем танке и
полой шинели полировал наборный мундштук.
Мины рвались уже без перерыва. На развалинах моста. На левом берегу. На
крыше утонувшего танка.
- Видите, капитан, - сказал комбат, - я предупреждал вас. Немцы
пристреляли мост . А вы строите в сорока метрах от него. Дальше надо бы.
- Приказ есть приказ, товарищ майор. Я не могу передвинуть точку,
поставленную на моей карте.
- У вас будут большие потери. Хорошо еще, что немцы не могут
корректировать огонь.
Капитан изо всей силы ударил ледышку носком сапога. Ледышка
отрикошетила метров на пятнадцать, ударившись в каток танка.
- Точка на карте... Такая злость иногда берет. Такая злость. Что ж вы,
бляди, людей губите? Ведь можно воевать думаючи. Точка на карте...
Гвардии майор посмотрел по сторонам и тихо сказал:
- Вы уж лучше ледышки футбольте. Хорошо у вас получается. Не то дойдет
до смерша... знаете...
Капитан безнадежно махнул рукой.
- Такое чувство у меня сегодня, что смерть убережет меня от смерша.
Надраться бы. Так ведь обстановка не позволяет. Точка на карте, ... их мать
в три эталона мелких, как пшено, боженят мать!
Огромный сапер с ведром в руке подошел к соседней машине.
- Братцы, бензинчику у вас нельзя разжиться?
- У нас газойль, дизельное топливо.
- А мне все одно. Лишь бы горело.
Через минуту он выплеснул газойль на дощатую стенку большого сарая.
Ленивое пламя лизнуло заплесневелую доску Мгновение - и яростный огонь
охватил сарай. Со всех сторон гигантский костер окружили вымокшие в реке
саперы. Некоторые прямо здесь, на снегу, раздевались до гола и сушили
обмундирование. Сюда же приносили раненых.
Стоны и плач. Дикие тени, пляшущие на почерневшем снегу. Матерщина
невероятная, не понятно даже, как такое можно придумать. Саперы в ледяной
воде. Всплески минных разрывов. "Раз-два, взяли! Еще взяли!" Стук "бабы",
заколачивающей сваи.
Все спуталось в моем засыпающем мозгу. Иногда мне просто казалось, что
я вижу во сне преисподню.
Мы отдали саперам водку до последней капли. Комбат приказал принести из
имения все, что может согреть.
Сарай догорал. На берегу зажигались новые костры. Саперы у моста
менялись. Одни приходили. Другие возвращались на мост. Постоянными были
только трупы. Их складывали на берегу и укрывали плащ-палатками. Некоторых
унесла вода. Мост уходил все дальше к левому берегу. Мы уже не сомневались,
что к утру его построят. Если только к утру всех не перебьют.
Снова пришел капитан. С полы его шинели свисали сосульки. Он потащил
меня к костру. Мы сели на снарядный ящик. Капитан отцепил флягу и протянул
ее мне. Я отказался. Капитан жадно отхлебнул несколько глотков и громко
выдохнул воздух.
- Эх, брат, сейчас бы на печь. Да бабу под бок. Жаркую такую. А кругом
тепло. И тихо. Вот так бы в последний раз. На прощание перед отбытием. Ох бы
и вжарил!
Я молчал. Я не любил, когда говорили об этом. Что-то тревожное
переворачивало мое нутро. Я еще не знал, что оно такое - любовь. В школе,
правда, я как-то влюбился. Но это было другое. А потом война. Так ни разу не
довелось. Ребята подтрунивали надо мной, заводили охальные разговоры. Я
вскакивал и убегал. А в догонку раздавался жирный смех моих нечутких друзей.
Черт возьми! Некому сейчас надо мной подтрунивать. Пошли девятые сутки
наступления.
Минные разрывы внезапно перенеслись к переднему краю. На холмах,
захлебываясь, заговорили пулеметы. Выстрелило танковое орудие. Заработал
мотор тридцатьчетверки.
Саперы на мосту перестали стучать топорами и смотрели туда, где разрывы
гранат слились в сплошной гул.
Над танком старшего лейтенанта взметнулось пламя. Взрыв. Над передовой
повисла осветительная ракета. На холмах схватились в рукопашную. Низко над
нашими головами прошлась пулеметная трасса.
К берегу прибежал командир роты мотострелков. Задыхаясь, он закричал:
- Счастливчик! Гвардии лейтенант! Давай! Бей из орудий! Нас жмут к
воде! Не выдержу! Моих почти не осталось! Кучка всего!
Давай! Не думай!
Мы с капитаном молча переглянулись. Я не мог ответить на его молчаливый
вопрос. Не мог. Даже для того, чтобы показаться решительнее и старше. Я
неуверенно качнул головой из стороны в сторону.
Капитан тихо сказал:
- Правильно, Утюг. Нельзя бить по своим. - Он помолчал и добавил: -
Правду говоря, я еще с вечера боялся, что этим кончится.
Капитан посмотрел на саперов, застывших на мосту. Зычная команда
вонзилась в грохочущую ночь:
- Батальон! В ружье!
Мне захотелось обнять этого замечательного человека. Но я всегда боялся
казаться сентиментальным. Да и вообще мне следовало всегда выглядеть более
мужественным, чем другим.
Саперы мгновенно расхватали автоматы и огнеметы. Тяжелый топот сапог и
ботинок по бревнам настила. Рывок на понтон. На берег. И уже нарастающее
"ура!" понеслрось к холмам. Тугие бичи пламени из огнеметов исхлестали
темноту.
Я подумал, что огнеметы - не лучшее оружие для рукопашного боя. Но
молодцы саперы. Не только отбили атаку, даже расширили плацдарм.
Мост, как позвоночник ископаемого ящера, низко пригнулся нал водой,
мертвый и покинутый. Не сдержал капитан обещания.
Через полчаса из тыла пришли другие саперы. И снова стук топоров. И
снова разноголосый визг пил. И когда слипаются веки, мне чудится доброе
солнце, теплая полянка в лесу, скользкий прутик с ободранной корой,
облепленный муравьями. Я стряхиваю их, облизываю прутик и снова сую его в
муравейник. Но, когда я с трудом раздирал глаза, была морозная ночь, горящие
холмы и мост, облепленный саперами.
Небо становилось синим и фиолетовым. Седые кудри инея неподвижно
повисли на черных ветвях. Побледнели огни пожаров. Экипажи не спали.
Может быть, в эту ночь мы по-настоящему осознали, что на войне тяжело
не только танкистам.
Мост прикоснулся к левому берегу. Последние балки настила туго ложились
одна к другой., как патроны в обойме.
Уже по мосту выносили раненых. Я ждал. Я надеялся увидеть старшего
лейтенанта или кого-нибудь из его экипажа. Тот, с подбитым глазом, дрыхнет,
небось, где-то в тылу. Ненавижу!
Вестовой передал приказ комбата - явиться в имение.
Гвардии майор был все в той же спальне. Пахло копотью и спиртом.
Голубое утро пробивалось сквозь вычурные кружева широкого занавеса. На голом
цветном матраце спал адъютант старший. Штрипки брюк выбились из-под шинели.
Комбат обеими руками облокотился о столик трельяжа. Большая русая голова
навалилась на ладони.
Коптилка из гильзы восьмидесятипятимиллиметрового снаряда. Алюминиевый
бидончик. В таких мы храним воду. Эмалированная кружка.
Неземная тоска сжала меня сейчас сильнее, чем ночью на берегу.
- Товарищ гвардии майор! Явился по вашему приказанию!
Вымученно посмотрел он на меня красными глазами. Поднялся, как старец,
и усадил меня вместо себя на пуфик.
- Пей, Счастливчик.
- Спасибо, не хочу,
- Пей! ... твою мать!
Комбат всегда такой выдержанный, ироничный, покровительствованный.
Что-то случилось. Я посмотрел на бидончик со спасительной жидкостью. Я
плеснул ее в кружку. Спирт опалил меня. Стало теплее.
Свет угасавшей коптилки и возникавшего дня укутывал предметы в
фантастические покрывала. Полированная поверхность трельяжа тускнела,
расплывалась. В зеркалах в фас и в профиль я все еще различал лейтенанта с
измученными ввалившимися глазами. Повзрослел я. Сколько тысячелетий
прибавила уползавшая ночь?
- Еще немного? Я кивнул.
Комбат ходил по спальне. Из угла в угол. Из угла в угол.
- Вернулся кто-нибудь из экипажа старшего лейтенанта?
-Нет.
- А... как там... а отдохнули экипажи?
- Нет, товарищ гвардии майор.
- Так. В общем, давай карту. Выведешь роту на шоссе. Речку перейдешь по
каменному мосту и сразу разворачивайся в линию. Передний край здесь, возле
Вильгельмсдорфа.
- По каменному мосту?
- Сиди, сиди. Ты что думаешь, мне легче? Стоп! Больше не пей,
охмелеешь. - Он подсел на край пуфика и обнял меня за плечи.
- Да, брат, такие бывают дела. Вечером разведка тихо взяла каменный
мост. Сейчас на широком плацдарме уже вся дивизия. Нас ждут.
- Еще вечером? И вы знали?
-Откуда? Я узнал только ночью, когда саперы пошли в атаку.
- Мы обязаны пройти по низководному мосту!
- Товарищ гвардии лейтенант, вам ясен приказ? Не дури, Счастливчик.
Здесь нет пехоты. У противника сильная оборона. А там вся стрелковая
дивизия.
- Но ведь и вчера там не было пехоты, кроме мотострелков. И вчера у
противника была сильная оборона. Зачем же нужна была эта ночь?
- Ты что, первый день на войне?
Я шел пошатываясь. Нет, не спирт. Что-то болело во мне и ныло. Что-то
раздирало на части. Я боялся, что разревусь, как девчонка.
Не помню, как я очутился на мосту.
Льдинки с тихим шелестом обходили сосновые сваи. Спокойная вода. Свежие
балки звенели под сапогами, как деревяшки детского ксилофона. Будто и не
было ночи.
К чертовой матери! Вот возьму и проведу роту по мосту. А убьют - тем
лучше. Придумали прозвище - Счастливчик. Ну и пусть убивают.
Я быстро пошел к берегу по звенящим балкам.
Саперы рыли братскую могилу. Я постарался незаметно проскользнуть мимо
них. Хорошо, что здесь нет капитана. Только сейчас я вспомнил о нем. Хорошо?
А может быть его вообще уже нет?
Командиры машин собрались возле моего танка. Экипажи ждут команды.
Хорошие ребята, дотянувшие почти до конца войны. Они не знают обстановки.
Ничего они не знают. Моя команда для них закон. А для меня - команда
комбата. А для него... Как сказал капитан? Нельзя переставить точки на
карте.
Действительно, я не первый день на войне.
Я проглотил душившие меня слезы и спокойно повторил приказ комбата.
1959 г


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:38 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
СВОБОДА ВЫБОРА

Последняя ночь моей недолгой жизни. Последние минуты. Я хотел успеть
попрощаться со всем, что так любил. Даже с тем, что ненавидел.
Там, недалеко, по правую руку, спит невидимое в темноте Море соли. А за
ним - горы, с которых по пути в Ханаан спустились мои предки, сыны Израиля.
Внизу, у подножья крепости, спит римский лагерь. Только часовые, освещенные
факелами, шевелятся между шатрами. Спит ненавистная башня, выросшая до
уровня стены на горе. Римляне гибли от наших стрел и упорно возводили ее,
чтобы проломить стену и добраться до нас. Завтра они доберутся. Но ни одного
еврея они не уведут в рабство.
Я хотел попрощаться с Иудейской пустыней. За три года войны в этой
крепости я изучил каждую складку гор, каждую морщину расщелин, по которым
зимой бешеные потоки рыжей воды низвергаются к Морю соли, Я даже был уверен
в том, что отличал одну ящерицу от другой, что узнавал их, когда из-под
камней они выбирались погреться на солнце.
Солнце... Я больше не увижу его. Может быть Господь наказал меня за то,
что я проклинал солнце, когда оно немилосердно жгло меня на стене крепости,
когда у меня не было времени вытереть пот, выедавший глаза, мешавший
прицелиться в римлянина, взбиравшегося на нашу гору.
Кто знает, за что наказал меня Господь? И можно ли было придумать
наказание страшнее этого?
Яир отобрал меня в десятку последних, кто останется в живых в нашей
крепости.
Только что мы попрощались с родными, с друзьями, с воинами, с которыми
еще в Иерушалаиме плечом к плечу сражались против римлян, а здесь за три
года обороны крепости стали роднее родных.
Мы убивали их, стараясь не плакать. Они умирали, стараясь не кричать.
У нас не было другого выхода. Завтра, нет, уже сегодня, - уже бледнеют
звезды и над Моавом рождается утро, - римляне из башни проломают стену.
Воины могли бы погибнуть в бою. А что будет с нашими женами и детьми? Мы
перестали быть рабами, когда Моше вывел наших праотцов из Египта. Мы не
хотели, чтобы наши жены и дети снова стали рабами.
Лучше увидеть мою Ципору и маленького Давида мертвыми, чем в римском
рабстве.
Я не увидел их мертвыми. Я убивал в соседней пещере. Я не знаю, кто из
моих друзей убил Ципору и маленького Давида.
А сейчас Яир убьет меня, и восьмерых моих друзей, и убьет себя.
Яир всегда любил меня. И я любил Яира. Ему нравились мои песни.
Странно. Яир - герой. А песни у меня грустные. Песни о войне.
Я хотел сочинять псалмы, как у царя Давида. Но у меня почему-то
получались грустные песни о войне. Сочинять я начал только здесь, в
крепости.
В бою я умел прятать свой страх. Друзья считали меня смелым. Даже Яир.
А из песен проступал мой страх. В песнях я был обнаженный, как
новорожденный.
Вот этот короткий римский меч, на котором еще не свернулась кровь
евреев, кровь самых близких мне людей, я однажды взял, чтобы доказать самому
себе, что я не трус.
Меня потом ругали все, кричали, что я мальчишка, что никому не был
нужен этот глупый героизм. Но я знал. Он был нужен мне.
Полгода назад, в такую же предутреннюю пору я тайком спустился по
Змеиной тропе в римский лагерь. Я задушил часового. Забрал у него этот меч.
Вырезал девять римлян в шатре. Ни один из них не успел проснуться. Я тихо
выбрался на Змеиную тропу и поднялся в крепость.
Яир кричал на меня. Но я знал, что в глубине души он гордится моей
проделкой.
Сейчас я должен вернуться к нему. Когда римляне ворвутся в крепость,
они найдут в ней достаточные запасы воды и пищи. Они заберут наше оружие. Но
ни один еврей не попадет к ним в рабство. Ни один.
Мне было невыносимо трудно убивать своих. Яиру будет очень трудно убить
меня.
Может быть, я сам?
С усилием я воткнул рукоятку римского меча в расщелину между камнями
стены. Конец лезвия возле левого соска. Прощай все, что я так любил, что я
так ненавидел. Изо всей силы я навалился на меч.
Боже мой, какая адская боль!

Печально, что эта душа вновь обречена претерпеть уже испытанные ею
страдания.
Счастье, что в новом теле она не помнит того, что было в прошлой жизни.
У души есть свобода выбора. В ситуации, подобной пережитой в прошлом, в
забытом, в неосознанном она не обязательно должна повторить все то, что
совершила тогда.
Новый поступок может изменить причинно-следственную цепь.
Душа не всегда обладает всеми шестью степенями свободы. Но даже одной
степени вполне достаточно, для большой амплитуды колебаний между Добром и
Злом. Бесчисленное количество отрезков на этой дуге. У души есть свобода
выбора любого из этих отрезков.

Сегодня ровно десять месяцев осады нашей крепости. Сегодня в полдень
истекает срок ультиматума, предъявленного полякам.
Вчера с высоты вала я видел, как этот убийца, Богдан Хмельницкий,
гарцевал на своем жеребце, подбадривая головорезов. Они убили почти всех
евреев в окружающих местечках. Только очень немногим удалось укрыться в
нашей крепости или удрать в леса за рекой.
Десять месяцев. Мы обложены со всех сторон. Сколько раз они бросались
на штурм, и каждый раз мы отражали их атаки. Каждый раз казаки оставляли у
подножья стены горы трупов. Даже сейчас, на исходе зимы, можно задохнуться
от смрада. А что было летом!
Из каждых десяти человек в крепости на трех поляков приходится семь
евреев. На стене мы сражались плечом к плечу. За эти десять месяцев поляки
стали относиться к нам значительно лучше, чем раньше. Они не перестают
удивляться нашему героизму. Они считали евреев покорненькими. А сейчас они
знают: не будь нас, казаки давно овладели бы крепостью.
Но сегодня, после десяти месяцев осады, они все -таки овладеют.
Уже на Суккот в крепости почти не осталось еды. Почти полгода мы жили
не известно чем.
Через месяц после Хануки умерших от голода уже не закапывали. Только
слегка присыпали промерзшей землей.
Не могу себе представить, каким образом Фейгале сохранила нашего
маленького Давида до этой ночи. Почти все старики и маленькие дети умерли
еще месяц назад.
Вчера казаки предъявили полякам ультиматум. Если они выдадут им жидов,
украинцы не только пощадят поляков, но даже сохранят оружие ясновельможному
пану.
Поляки голодают не меньше нас. У них уже нет сил сопротивляться. Но как
они могут выдать жидов, если нас больше, чем поляков?
Вечером рабби собрал в синагоге всех боеспособных мужчин. Не пришли
только те, кто караулил возле ворот вместе с поляками.
В последние дни в воздухе повисло недоверие. Мы боялись, что поляки
впустят в крепость украинцев. А тут еще этот ультиматум.
У нас очень умный рабби. Ему нравились мои стихи. Странно. Наш рабби -
герой. Во время каждой атаки рабби рядом с нами на стене. Он не только
молился за нас, но даже подавал ведра с расплавленной смолой. Ксендза мы
никогда не видели на стене. Он молился только в костеле.
Рабби действительно герой. Поэтому странно, что ему нравятся мои стихи.
Они грустные. Стихи о войне. Мне хотелось сочинять другие. О том, как я
люблю Фейгеле. О том, как красив лес - и осенью, когда он пылал желтым и
красным, и сейчас, зимой, уснувший под белым одеялом. О том, как красива
улыбка моего маленького Давида. Но он перстал улыбаться и только плакал от
голода.
До войны я не сочинял стихов.
В бою я умел преодолеть свой страх. В крепости меня считали смелым - и
свои, и поляки. Даже рабби. Хотя такой умный человек не мог не заметить
страха, пропитавшего мои стихи. В них я был обнаженным, как новорожденный.
Вот этот пистоль и дорогой кинжал я однажды взял, чтобы доказать самому
себе, что я не трус.
Это было осенью. Я уговорил Менаше помочь мне. Он долго не соглашался,
но потом махнул рукой. Он знал, что если я что-нибудь вбил себе в голову, то
никто не отговорит меня от задуманного.
Возле стены я соорудил ворот, а на стене укрепил блок. В такую же, как
сейчас, предрасветную пору я спустился со стены на канате.
Часовой, усатый казак, дремал, опершись на ружье. От него на версту
несло сивухой. Без труда я задушил часового и забрал у него дорогой кинжал.
В курене я вырезал шестерых спящих казаков. Взял еще этот пистоль.
Я тихо выбрался к стене крепости, три раза дернул канат, -так мы
договорились с Менаше, - и он поднял меня наверх.
Рабби кричал на меня. А ясновельможный пан обнял меня на виду у
поляков, глядевших с изумлением на эту сцену. Уже нет ни Менаше, ни рабби.
Вечером он собрал нас в синагоге. Он сказал, что рано или поздно поляки
откроют ворота, что лучше нам самим убить наших женщин и детей, чтобы они не
погибли в муках и позоре, когда крепость сдадут украинцам, что мы должны
убить друг друга, а последний должен покончить жизнь самоубийством.
Я посмел возразить рабби. Зачем кончать жизнь самоубийством? Лучше
погибнуть в бою с украинцами.
Но рабби сказал, что это может повредить евреям в других городах.
Согласно ультиматуму поляки обязаны выдать жидов. Мы должны пойти на это,
чтобы не повредить евреям в других городах.
С детства я привык к таким словам. Когда на нас нападали польские
мальчишки, родители не разрешали нам дать им, как мы умели, чтобы не
разгневать поляков и не повредить евреям.
Скоро рассвет. Кроме меня, в крепости не осталось ни одного живого
еврея. Только Господь знает, чего мне стоило убить рабби. Кто-то из наших
убил мою Фейгеле и маленького Давида.
Я еще не решил, что применить - кинжал или пистоль.
И все-таки рабби неправ. Один еврей не помешает полякам выполнить
требование ультиматума. Кроме кинжала и пистоля у меня еще есть канат.
Я укрепил его на уже ненужном блоке и бесшумно спустился в холодную
темноту.
Самоубийство ли это?
Можно ли назвать самоубийством смерть в бою, даже если цель этого боя -
самоубийство?
Одиннадцать убитых казаков и еще двое покалеченных - результат боя, в
котором он не надеялся уцелеть. Он даже не хотел этого. Условия не давали
ему возможности уцелеть. Но и в этих условиях у него была свобода выбора.
Частный случай. История одной души. Души, даже не заметившей разницы в
поведении евреев и поляков, разницы, которая определяется не свободой
выбора, а моралью народа
.
За три часа до рассвета меня вызвал к себе комбат. Я околевал от
холода. Шинель не самое удобное обмундирование для танкиста. Я оставил ее в
наших тылах. Гимнастерка поверх свитера. Меховая безрукавка. Днем еще куда
ни шло. Но сейчас, ночью! Поэтому стакан водки, которой угостил меня комбат,
оказался очень кстати. Правда, если майор угощает водкой лейтенанта - значит
за угощением последует какая-нибудь гадость.
Так оно и было. Ни пехоты, ни артиллерийской подготовки. Моя так
называемая рота с десантом мотострелков должна продвинуться как можно ближе
к Раушену. Оборона в конце атаки, если еще будет кому обороняться.
Обеспечение боеприпасами и горючим, взаимодействие с соседями - все на
авось.
Гвардии майор понимал, что это преступление. Гвардии майор понимал, что
и я понимаю, хотя не задал ему ни одного вопроса. Гвардии майор понимал, что
стакан водки - недостаточная плата человеку, посылаемому на смерть. Была бы
хоть рота как рота. А тут...
Ровно восемь суток назад, 13 января началось наступление. За всю войну
я не видел такой артиллерийской подготовки. Два километра фронта в течение
двух часов беспрерывно обрабатывали пятьсот орудий, не считая минометов и
"катюш".
Шестьдесят пять танков нашей отдельной гвардейской танковой бригады
ринулись в атаку.
Проходы в минных полях обеспечивали двадцать один танк-тральщик.
Два тяжелотанковых полка - сорок два танка "ИС" - шли вслед за нами, а
за ними - два самоходно-артиллерийских полка - еще сорок две машины со
стапятидесятидвухмиллиметровыми орудиями.
Задача прорыва для такой силищи была довольно скромной: к концу дня
занять Вилькупен, всего-навсего одиннадцать километров от переднего края.
Эту задачу мы выполнили только 16 января, на четвертые сутки
наступления.
Сейчас, к началу девятых суток, от всей силищи остались шесть
тридцатьчетверок, две иэски и четыре самоходки. Двенадцать несовместимых
машин из разных частей втиснули в одну роту, и меня, не знаю за какие грехи,
назначили командиром этого сборища.
С тридцатьчетверками я еще как-то справлялся. Это были люди хоть из
разных батальонов, но из нашей бригады. Командиры двух иэсок смотрели на
меня с высоты своего тяжелотанкового величия. Командиры самоходок цитировали
боевой устав, согласно которому они должны находиться не менее чем в
четырехстах метрах за линией атакующих танков.
Я не мог поплакаться даже своему экипажу. Ребята были на грани полного
физического истощения. Одно желание - спать. Кроме того, я постоянно должен
был скрывать свои страхи. Не дай Бог кому-нибудь заподозрить, что еврей -
трус.
Я прошел мимо кухни. Экипажам выдавали завтрак. Мои, оказывается, уже
получили. Но повар предложил мне стакан водки и котлету.
Тыловики любили меня. Экипажи были недолговечными. А тыловики
оставались все те же, которых я застал после первого моего боя в бригаде. Им
нравились мои стихи. Грустные стихи о войне.
Мне хотелось сочинять другие. Мне хотелось, чтобы стихи были такими,
как у настоящих советских поэтов - героическими, призывающими, гневными. Но
в стихах были кровь, и грязь, и страх, который так тщательно я пытался
скрыть от всех. В стихах я был обнаженный, как новорожденный.
Вот и сейчас я чувствовал, как из меня рвутся стихи. Два стакана водки
согрели меня. Снег скрипел под сапогами и диктовал ритм. Стихи снова были не
такими, какие хотелось бы мне услышать. Но я остановился, чтобы записать
вырвавшееся из меня четверостишие.
Я растегнул меховой жилет. В кармане гимнастерки не оказалось ручки. На
всякий случай я проверил второй карман. Нет. Холодный страх саваном окутал
все мое существо. Предвестник несчастья.
Ручка не была трофеем. Красивую перламутровую ручку еще летом подарил
мне взятый в плен гауптштурмфюрер. Именно подарил. Я не отнял ее у него.
Ручку я хранил, как талисман. И вот - талисман исчез.
Я залез в танк, стараясь не показать ребятам, что чувствую, как тяжелая
рука рока подбирается к нашему горлу.
Почему в течение почти четырех лет войны я не излечился от трусости?
Почему только еврей должен так тщательно скрывать эту трусость?
Лобовой стрелок расстелил брезент на снарядных чемоданах и разложил
еду. Механик-водитель стал щедро разливать водку из бачка. Водка была у нас
не только пайковая. Такими трофеями мы не пренебрегали. Я посмотрел в кружку
и подумал, не будут ли лишними этих двести граммов. Но я не успел решить.
Командир орудия прикрыл ладонью свою кружку, как только механик собрался
наклонить над ней бачок. - Не надо. Я мусульманин. Перед смертью не хочу
пить водки.
Мы переглянулись.
Стреляющий, пьянчуга, весельчак и мистификатор, на сей раз не
разыгрывал нас...
Залпом я выпил содержимое кружки. Молча выпили свою водку ребята. Молча
мы съели завтрак.
- Лейтенант, прочитай стихи об исходной позиции, - попросил башнер.
Я посмотрел на часы. До семи тридцати осталась одна минута. Некогда
читать стихи.
Я подключил колодку шнура танкошлема к рации и включил ее на прием.
Через минуту комбат выйдет на связь.
Я знал, что еще одиннадцать командиров с такой же тревогой вслушиваются
в эфир.
Прошло шесть бесконечных минут. В семь тридцать пять в наушниках
щелкнуло, и голос комбата прервал мучительное ожидание:
- Тюльпан, я Роза. Сто одиннадцать.
Это был приказ на атаку. По грудь я вылез из башни и повторил приказ.
Взревели двенадцать дизелей. Дымы выхлопов тридцатьчетверок у стены
длинной конюшни. Дымы выхлопов иэсок у амбара. Даже самоходки, стоявшие
посреди двора завели моторы. Десантники взобрались на корму машин. Я
скомандовал открытым текстом:
- Вперед, уступом влево.
Ни один танк не тронулся с места. Я повторил команду, прибавив
несколько крепких слов. Я представил себе, что думают по этому поводу комбат
и даже командир бригады, которые, безусловно, слушают, что творится в эфире.
Машины с ревущими дизелями словно примерзли к земле.
Немцы открыли минометный огонь. Десантники спрыгнули с танков и
прижались к стене конюшни. Я схватил ломик, выскочил из башни и подбежал к
ближайшей тридцатьчетверке.
Люки закупорены наглухо. Дизель работал на малых оборотах, но шума было
достаточно.
Я стал колотить ломиком по люку механика-водителя, сопровождая каждый
удар отборным матом. Никакой реакции.
Между минными разрывами я перебегал от машины к машине. У меня уже
болела кисть, в которой я держал бесполезный ломик.
Я залез в свой танк, присоединил колодку шнура танкошлема и включил
рацию.
Комбат, забыв про код, честил меня теми же выражениями, которыми я
сопровождал удары ломиком. Я переключил рацию и скомандовал:
- Делай, как я!
Мы выскочили из-за конюшни. В синих сумерках метрах в трехстах перед
нами угадывалась немецкая траншея. Мы открыли огонь, не сомневаясь в том,
что танки пойдут за мной. Я посмотрел в заднюю щель командирской башенки.
Танки не пошли. Но мне уже некогда было заниматься ими.
Короткая остановка на траншее. Десантники успели дать две очереди из
станкового пулемета. И снова вперед.
Я не увидел, а почувствовал опасность впереди справа и скомандовал в то
же мгновение, когда у кромки заснеженной рощи заметил старый
семидесятипятимиллиметровый артштурм.
- Пушку вправо! По артштурму! Бронебойным! Огонь!
Я успел заметить откат моей пушки. И тут же страшный удар сокрушил мое
лицо. Неужели взорвался собственный снаряд? -подумал я.
Могло ли прийти в голову, что случилось невероятное, что два танка
одновременно выстрелили друг в друга?
Кровь струилась с моего лица. Кровь, противно пахнувшая водкой,
наполняла мой рот, и я глотал ее, чтобы не задохнуться.
Когда-то в училище мой тренер по боксу сломал мне нос. Было очень
больно. Но можно ли то, что я испытывал сейчас, сравнить с той ничтожной
болью? И ко всему еще отвратительный запах водки. Я еще успел подумать, что
никогда в жизни после этого не смогу прикоснуться к спиртному.
Внизу на снарядных чемоданах неподвижно лежал окровавленный башнер. А
перед ним, на своем сидении - лобовой стрелок. Я осторожно отвернулся, чтобы
не видеть кровавого месива вместо его головы.
- Лейтенант, ноги оторвало... - простонал у меня в ногах стреляющий.
С трудом я откинул переднюю половину люка. Задняя была открыта. Я
схватил стреляющего под руки и стал выбираться из башни. Стотонная масса
снова саданула мое лицо.
Покидая машину, танкист не задумываясь отключает колодку шнура
танкошлема. Я не сделал этого и был наказан невыносимой болью.
Опустив стреляющего на его сидение, чтобы отключить колодку, я увидел
не только оторванные ноги. Из-под разодранной телогрейки волочились
окровавленные кишки.
Схватив под руки стреляющего, я стал протискиваться в люк. Автоматная
очередь хлестнула по откинутой крышке, по стреляющему, по моим рукам. Не
знаю, был ли еще жив мой стреляющий, когда он упал в танк, а я - на корму,
на убитого десантника. Автоматы били метрах в сорока впереди танка. Не думая
о боли, я быстро соскочил на землю и повалился в окровавленный снег рядом с
трупами двух мотострелков и опрокинутым станковым пулеметом. В тот же миг
надо мной просвистела автоматная очередь из траншеи, которую мы перемахнули.
В тот же миг вокруг танка стали рваться мины из ротного миномета.
Я хотел подползти вплотную к танку. Но та же сатанинская боль снова
обрушилась на мое лицо.
Я чуть не заплакал от досады. Подлая колодка шнура танкошлема попала в
станок разбитого пулемета, который провернулся при взрыве.
Из трех пулевых отверстий на правом рукаве гимнастерки и четырех - на
левом сочилась кровь. Руки не подчинялись мне. Мишень для минометчика, я
оказался привязанным к пулемету.
Танкошлем не был застегнут. Только пуговица на ремешке ларингофона
мешала мне избавиться от него.
Даже натягивая гусеницу или меняя бортовую передачу, я не прилагал
таких нечеловеческих усилий, как сейчас, когда я пытался растегнуть эту
проклятую пуговицу. Но мороз, сковавший пальцы, или перебитые предплечья
сводили на нет все мои попытки.
И вдруг пуговица расстегнулась
Я начал подползать к танку. С головы сполз танкошлем, привязанный к
пулемету. Кровь снова стала заливать глаза.
Я почувствовал удар по ногам и нестерпимую боль в правом колене. Ну
все, подумал я, оторвало ноги. С трудом я повернул голову и увидел, что ноги
волочатся за мной. Не отсекло. Только перебило.
Было уже совсем светло. На опушке рощи горел артштурм. Если бы я знал
до того, как выскочил из танка! Не было бы ранения рук и ног, и я бы
отсиделся в несгоревшей машине. Но я привык к тому, что за первым снарядом
последует второй. Я струсил.
Сейчас, беспомощный, беззащитный, я лежал между трупами десантников у
левой гусеницы танка. Из траншеи отчетливо доносилась немецкая речь. Я
представил себе, что ждет меня, когда я попаду в немецкие руки.
Явно еврейская внешность (мог ли я знать, что лицо мое расквашено и у
меня уже нет вообще никакой внешности). На груди ордена и гвардейский
значок. В кармане гимнастерки партийный билет. Надо кончать жизнь
самоубийством. Это самое разумное решение.
Я попытался слегка повернуться на бок, чтобы просунуть правую руку под
живот и достать из растегнутой кабуры "парабеллум".
Не знаю, сколько длилась эта мука. Минуты? Часы?
Ленивые снежинки нехотя опускались на землю. Потом припустил густой
снег. Потом прекратился.
Наконец я вытащил "парабеллум".
Я взял его летом у высокого, тощего оберлейтенанта. Мой танк подбили
пред самой траншеей. Башнер и я свалились чуть ли не на головы ошалевших от
неожиданности немцев. Башнер швырнул гранату, сгоряча забыв вытащить чеку.
К счастью, забыв. Граната пролетела не больше пяти метров. Если бы она
взорвалась, мы погибли бы вместе с немцами. Граната угодила в голову
оберлейтенанта, и, пока он приходил в себя, я успел схватить его за горло.
"Парабеллум" я заметил, когда он выпал из руки бездыханного оберлейтенанта
на носок моего сапога. С тех пор я не расставался с этим пистолетом.
В патроннике постоянно был девятый патрон. Надо было только перевести
предохранитель с "зихер" на "фоер". Но как его переведешь, когда пальцы
окоченели от холода, когда пистолет весит несколько тонн?
Время провалилось в бездну. Вселенная состояла из невыносимой боли в
голове и лице, заглушающей все остальные боли. Только при неосторожном
движении, когда хрустели обломки костей в перебитых руках и ногах, боль из
места хруста простреливала все естество, и сила боли становилась почти
такой, как в разваливавшейся голове.
Большой палец правой руки примерз к рычажку предохранителя. Для того,
чтобы раздавить кадык на тощей шее оберлейтенанта, мне не надо было
прилагать таких усилий. Я даже забыл, для чего мне нужно перевести рычажок.
Наконец предохранитель щелкнул. В патроннике девятый патрон.
Я вспомнил. Я отчетливо слышал немецкую речь. В воздухе висело едва
различимое урчание дизеля. А может быть, мне только показалось? Надо нажать
спусковой крючок, чтобы немцы не взяли меня живым.
Я пытался просунуть дуло в рот. Но рот не открывался. Только боль в
лице стала еще нестерпимее. Я слегка повернулся на левый бок и просунул
"парабеллум" под грудь. Боже, как мне хотелось спать!
Я вспомнил госпиталь, тот, в котором я лежал после второго ранения.
Койка, покрытая свежей белой простыней. Белая наволочка на мягкой подушке.
Белая простыня под шерстяным одеялом. Так тепло. И можно спать сколько
угодно. И никаких команд. Так тепло под шерстяным одеялом...
Самоубийство не было предотвращено. Это свобода выбора. Он не потерял
сознания, хотя уверен в этом. Он разумно сломанной рукой подавал команду
подъехавшему танку. Элементарных знаний механики достаточно для того, чтобы
понять невероятность сделанного им. Можно ли переломанной рукой поднять
тяжелый пистолет? Но он сделал это. Он перевел рычажок предохранителя,
что намного труднее, чем нажать спусковой крючок. Были устранены все
препятствия на пути к самоубийству.
Имело ли значение, что он моложе, чем в предыдущих жизнях, то, что у
него не было ни жены, ни детей?
Нет. Ему девятнадцать лет. Даже ближе к двадцати. После всего
пережитого на войне он вполне зрелый мужчина.
Это свобода выбора.
А жена и сын у него еще будут. И главное - он вернется на землю,
которая обещана его предкам - Аврааму, Ицхаку и Яакову. Он выбрал нужный
отрезок на дуге колебаний между Добром и Злом. На обещанной земле у его
народа больше никогда не будет необходимости кончать жизнь самоубийством.
1989 г.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:39 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
НА КОРОТКОМ ПОВОДКЕ С ПОРФОРСОМ

На светло-зеленом пластике стола лужица пролитого кофе и золотой блик,
прорвавшийся сквозь густую листву дерева, напоминающего акацию. Чем не
картина абстракциониста?
Он положил газету и откинулся от стола. Бумага порыжела, впитав
коричневую влагу. Не приближаясь к столу, он попытался снова прочитать уже
знакомые строки. Нет, невозможно. Будь газета на русском языке... Английским
он владеет в совершенстве, а поди, не прочитаешь. Забавно, что сейчас он
подумал об этом. Побочный продукт мышления? Побег от смысла газетной
заметки? Будь оно проклято! Ну, сбежал. Ну, попросил политическое убежище.
Не он первый. Не он последний. Правда, сбежал нe просто артист, а уникум.
Это ли так взволновало его в прочитанном сообщении?
Девочка-подросток с величественным догом на коротком поводке. Вместо
ошейника порфорс. Кто кого ведет?
Трое молодых мужчин за соседним столиком плотоядно захихикали. Он
расслышал арабскую речь. Поняв смысл, только сейчac заметил, что девочка в
шортах.
Сволочи! Она ведь еще дите. Вот они - кадры освободителей. Уже с утра
жарит невыносимо. А они в пиджаках. Небось, у кажого слева под мышкой
пушечка - мэйд ин Тула.
Родным соотечественникам аккуратно вдалбливают, что героические бойцы
за освобождение Палестины страдают в убогих лагерях беженцев. А героические
бойцы здесь, на Кипре, в кафе, в борделях и прочих местах, просаживают денег
побольше, чем пошло бы на содержание солидного лагеря беженцев, да еще
большой подмосковной деревни впридачу.
Родные соотечественники знают все абсолютно достоверно. Завтра или
послезавтра им сообщат, если вверху решат сообщить, что подлый предатель
сбежал на Запад, продался за грязные деньги капиталистов. И родные
соотечественники будут возмущаться и недоумевать. Чего ему надо было? В
Москве роскошная квартира, темновишневая "Волга", дача, деньги, жене не надо
выстаивать часами в очереди за куском несъедобного мяса. Как объяснить ему,
соотечественнику?
За несколько дней до командировки на Кипр он заскочил на денек к
родителям в Смоленск. Выпили с отцом. Разговорились. Спьяна он слегка
приоткрыл перед отцом тяжелый занавес, скрывающий пружины власти. Боже мой,
как разошелся старик! Я, мол, в партию вступил во время коллективизации,
лаптями щи хлебали, строили, воевали, восстанавливали. У тебя, мол, квартира
на Ленинском проспекте, какую наш помещик во сне не видывал. Всяких диковин
навез из-за границ. А еще критикуешь ее, эту власть, что открыла перед тобой
заграницы. Понятно сейчас, откуда у внучки такие настроения!
Добро, даже в хмелю он не теряет контроля. Быстро включил заднюю
передачу. Бессмысленно спорить со старым фанатиком. А остальные? Многие ли
понимают, что...
Собака прошествовала в обратном направлении, ведя за собой девочку в
шортах. Колючки порфорса вмиг вопьются в сильную шею собаки, если натянуть
поводок. Так-то оно. Многие ли понимают.
Он с неприязнью посмотрел на "героев-освободителей", проливающих слюни
при виде обнаженных бедер девочки, положил на газету деньги, добавил еще
тысячу милей и выбрался на тротуар, свободный от столиков.
Из соседнего кафе, метрах в пяти от него, вышел седеющий мужчина.
Пружинящая легкость, невероятная при такой массе.
Почти до пояса распахнутая рубашка обнажала широкую грудь, густо
заросшую шерстью. С бычьей шеи, весело играя солнечными зайчиками, на
цепочке свисала золотая шестиконечная звезда Давида.
Сумасшедший пижон! Выставлять напоказ свою неудобную национальность
здесь, где палестинских террористов больше, чем киприотов! Неужели этот
циркач считает, что советские пули недостаточно тверды, чтобы продырявить
его дурную голову?
Богатырь посмотрел в его сторону. Нагло-озорные глаза, с неизвестно как
затаившейся в глубине древней грустью, застыли от неожиданности.
В то же мгновение, как пружиной, их толкнуло друг к другу. Хрустнули
кости.
Потом, в гостинице, когда он протрезвеет, выкованная годами
самодисциплина отчитает его за сохраненную в подсознании способность к
порыву.
Нет, он не будет раскаиваться, что так обрадовался встрече. Просто
импульс для объятий должен был поступить из сознания, а не возникнуть
независимо от него, самопроизвольно.
Они продолжали держаться за руки, обращая на себя любопытные взгляды
сидящих за столиками. Они боялись отпустить друг друга, потерять физическое
ощущение реальности происходящего.
- Исак, Исак!
- Гошка, Игорек!
- Исачок, это ты?
- Я, Игорек, я! -Жив?
- Как видишь. И здоров, чего и тебе желаю.
- Обалдеть можно... Тридцать лет! В дивизионе считали, что ты погиб. В
бригаде, правда, поговаривали...
- Ты сейчас получишь полный отчет. Как ты? Что ты делаешь в этой... в
этой Никозии?
- Советский торгпред на автомобильном салоне.
- Как говорил мой друг Игорь Иванов, обалдеть можно. Я здесь тоже из-за
автомобильного салона. Частное лицо. Предприниматель. Капиталист.
Недолгий путь к автомобильному салону, сбросив робу и фраки годов,
прошли два старших лейтенанта.
- А помнишь?..
- А помнишь?..
Игоря поразило, что Исак помнит чуть ли не всех курсантов их батареи. А
ведь училище они окончили еще в сорок третьем году.
Потом стали вспоминать товарищей по фронту. Исак спрашивал об
оставшихся в живых. Игорь редко бывал в Союзе. Даже с немногими москвичами
встречался раз в несколько лет в День Победы. Почти не имел представления об
иногородцах.
Исак ничего не сказал по этому поводу, но Игорь ощутил его осуждение.
В салоне шли приготовления к открытию. "Форды", "фольксвагены",
"фиаты", "рено" швыряли деньги без счета. Подлые плотники обнаглели и
заламывали немыслимые цены.
Ему выделили жалкие копейки, чуть ли не ниже обычной стоимости работ на
Кипре. Где уж там говорить о деньгах на представительство.
Он торговался с плотниками, взывал к их сознательности, уговаривал. Но
подрядчик объяснил, что финансовые интересы рабочих не подлежат обсуждению.
Исак нетерпеливо следил за торгом. Внезапно из туго набитого кошелька
он извлек стодолларовую купюру, швырнул ее подрядчику, по-русски сказал:
"Давись!" - и потащил Игоря к выходу.
- Ты что, опупел? Обалдеть можно. Ты зачем швыряешься долларами?
- Каждая секунда общения с тобой,для меня бесценна, а ты мудохаешься с
этими паразитами.
- Исачок, ты ставишь меня в неудобное положение. Как-никак я
представитель великой державы.
- Во-первых, полезно получить наглядный урок от товарищей по классу.
Во-вторых, я уже видел, как великая держава снабжает деньгами своих
представителей. Зато мы сейчас с тобой надеремся, как в последнюю зиму на
фронте. Помнишь? Хотя израильтяне, как правило, не пьют ничего, кроме соков
и легких напитков.
К самому фешенебельному ресторану их нес поток воспоминаний. А
параллельно ему, вызванный брошенной стодолларовой купюрой и болью
нищенского представительства, Игоря подхватил другой поток, и в водоворотах
хотелось схватиться за крепкую руку друга - никогда не было у него более
близкого друга -ни до училища, ни после весны сорок пятого года, когда Исака
посчитали погибшим. Сейчас он снова почувствовал его таким же - верным,
сильным, щедрым, безрасудным. Но ведь он из другого мира.
Как рассказать ему, за что одновременно можно получить строгий выговор
в ЦК и премию - трехмесячную зарплату - у себя в министерстве внешней
торговли.

...Ни в Москве, ни даже в Дели на первых порах нельзя было представить
себе, что командировка окажется такой трудной. Сначала, казалось, все беды
были связаны с конкуренцией. Но шведов удалось вышибить ловкой аферой с
патентами. Немцы прочно стояли на цене, зная несомненное преимущество своей
электростанции. Было ясно, что индийцы не купят за такую цену. Американская
электростанция тоже на несколько миллионов долларов дороже советской. И,
конечно, лучше. Но тут сказались политические симпатии, или, вернее,
конъюктурные соображения премьер-министра и ее окружения. Казалось, дело уже
на мази. И вдруг неожиданная заминка.
Оказывается, станцию покупают для штата Утар-Прадеш. Предстояли
переговоры с губернатором - обстоятельство невероятное в его практике.
Ни в посольстве, ни в торгпредстве эти дубы не имели ни малейшего
представления о губернаторе. Почему-то на дипломатическую работу пазначают
либо опальных бонз, либо других идиотов из аппарата ЦК.
Он помнит, какой хохот поднялся в Леопольдвилле, когда, по просьбе
посла-кретина, советское правительство прислало голодающему населению Конго
корабль с пшеницей. Но в Конго не только не было голода, в Конго не было ни
одной мельницы. А этот идиот просил прислать зерно пшеницы.
Здесь посол на вид умнее, и премьерша его побаивается. А толку?
Зато корреспондент "Известий", отличный выпивоха, старый разведчик,
по-дружески снабдил его необходимой информацией. Обалдеть можно. Мальчики
пасутся на каждом шагу, а ценные сведения можно получить у них только
частным путем, если ты в приятельских отношениях с агентами. Можно подумать,
что они - собственное государство внутри Советского Союза.
Как бы там ни было, но он узнал, что губернатор - прожженный пройдоха.
Пройдохой он был уже тогда, когда служил военным летчиком. В ту пору
нынешняя премьерша была его любовницей. Он и сейчас из нее веревки вьет.
Короче, если губернатор захочет, центральное правительство проглотит любую
покупку.
Губернатор встретил его в Агре. Даже сейчас, уже не первой молодости и
явно располневший, он все еще был красавцем мужчиной. К тому же светскость
его была сплавом английского аристократизма и утонченной французской
фривольности. Он оказался чрезвычайно интересным гидом. Показывая Тадж-Махал
и Красную крепость, губернатор походя продемонстрировал недюжинную эрудицию.
Когда они оторвались на приличное расстояние от свиты, губернатор на
полуслове прервал побочный экскурс в итальянский ренессанс и неожиданно
произнес:
- Мистер Иванов, о деле мы могли бы поговорить за обедом. Я был бы рад
услышать, что вас не обременит мое приглашение в уютный ресторан, где нет не
только подслушивающей электронной аппаратуры, но даже электричества.
Приглашение не обременило мистера Иванова.
В тропической ночи то, что губернатор назвал уютным рестораном,
оказалось видением из сказок "Тысячи и одной ночи".
Стол был сервирован на двоих. В колбах из прекрасного цветного стекла
едва заметно дышало пламя свечей. Беглого взгляда на стол было достаточно,
чтобы понять, что губернатор интересовался им не меньше, чем он
губернатором.
В серебряном ведерце, которое, вероятно, могло быть выковано только в
Агре, в лед упряталась бутылка смирновской водки с синей наклейкой.
На свежесорванных лотосоподобных листьях мерцала зернистая, паюсная и
кетовая икра. Нежные розовые ломтики семги слезились на дольках лимонов в
окружении диковинной зелени. Жирные балыки...

...Жирные балыки принесли к смирновской водке, заказанной Исаком в
никозийском ресторане.
Надо же, чтобы именно сегодня, когда он увидел в газете заметку о
выдающемся артисте, сбежавшем на Запад, Исак рассказал ему о событиях весны
сорок пятого года.
Первую они выпили из фужеров. Потом рюмка за рюмкой сопровождала их
неторопливый обед.
Метрдотель и свободные официанты с интересом наблюдали, как их коллега
с почтением не по долгу наполняет рюмки из второй бутылки смирновской водки.
- Прости, Исачок, может быть, мой вопрос покажется тебе обидным, но
именно сейчас мне очень важно выяснить правду. Я должен все понять до конца.
Скажи, не то ли, что тебе так и не дали Героя за Балатон, не обида ли
заставила тебя уйти на Запад?
- Не знаю, Игорек. Боюсь соврать. Обид хватало и раньше. Помнишь, и за
Днепр мне не дали Героя.
- Да. Моей батарее объяснили, что, мол, бригаду сперва придали одному
корпусу, потом другому, мол, была путаница и все такое. А на Балатоне о
твоем подвиге говорил весь фронт. Даже дураку было понятно, что просто не
захотели дать Героя еврею.
- Мне это было ясно уже на Днепре. Нет, не это главное. Помнишь,
Игорек, как мы с тобой поехали в Майданек? Никогда не забуду, как ты стоял у
горы детских ботиночек, как по твоим щекам текли слезы. А я даже не мог
плакать. Помнишь то место возле Бара, где уничтожили моих родителей и
сестричку?
Игорь молча выпил рюмку.
- С немцами было все ясно. Но мне было необходимо найти хоть одного
украинца, принимавшего участие в акциях. Даже сейчас мне стыдно вспомнить,
но тогда я подозревал каждого. А потом в нашу бригаду, помнишь, пришло
пополнение и среди них несколько человек из этих мест. Полевые военкоматы не
интересовались прошлым призывников. Им бы только выполнить план по поставке
пушечного мяса. А я интересовался...
- Значит, у той вспышки была не только сиюминутная причина?
- Ты имеешь в виду историю с солдатом, вывалявшим в грязи автомат?
- Ты его не просто избил. Его еле откачали.
- Да. Сейчас мне трудно убедить тебя в том, что причиной было только
его разгильдяйство и она не осложнилось местом, где он был призван в армию.
И себя мне тоже трудно убедить. Потом Майданек. Я уже не воевал, а озверел.
- Положим, и до этого ты воевал как зверь.
- В Будапеште, помнишь, меня послали в санбат, когда пуля царапнула
плечо. Впервые в жизни меня занесло в синагогу. Посмотрел бы ты на эту
картину. Вваливается этакий жлобина с рукой на перевязи, с орденами и
медалями на груди. Добро еще, что по ошибке не снял шапку. Вваливается и
останавливается
растерянный у входа. А евреи испуганно смотрят на гоя. И тут я выдавил
из себя несколько слов на идише. Боже мой, Игорек, посмотрел бы ты, что там
было! Не знаю, как евреи встретят Мессию, если простого советского
офицера-еврея встретили подобным образом. Что тебе сказать? За пару часов в
синагоге я приобщился к своему народу больше, чем за всю предыдущую жизнь. А
что вообще я знал о своем народе? Сейчас проявилось все, что постепенно
накапливалось во мне за эти почти четыре года. Жалкая горстка людей, чудом
спасшаяся от лагерей уничтожения. Особенно потряс меня один старик. Он
работал у печей в Освенциме. Старик... На два года старше нас с тобой. Он
умолял взять его в батарею. Он хотел дорваться до немцев. Потом мы воевали с
ним против англичан и против арабов. Какой был боец! - Исак наполнил рюмку.
Игорь показал на свою. Они чокнулись молча и выпили.
- Погиб?
- Погиб. Зихроно ливраха.
- Что ты сказал?
- Благословенная память его. Так у нас говорят.
- Знаешь, Исачок, я заметил в тебе перемену, когда ты вернулся из
Будапешта. Поэтому я и верил и не верил разговорам о твоей смерти.
Единственное, что смущало меня, неужели бы ты меня не предупредил?
- Да. Мне хотелось рассказать тебе. Но, прости меня, Гоша, даже в тебе
я тогда видел гоя, неспособного понять, что творится во мне. Это трудно
объяснить. Потом отошло.
Любопытство стерло невозмутимость с лица метрдотеля. Многое он повидал
на своем веку. Когда он был еще молодым официантом, ресторан посещали в
основном англичане. Потом пришли немцы. Они пили побольше англичан, зато и
вели себя по-свински. Повидал он пьянчуг. Но эти начали третью бутылку, и
даже нет ни малейших признаков опьянения. Кто же они такие?
Один - явно израильтянин. Только они так гордо выставляют напоказ свою
звезду.
Второй? Английский у него, как у интеллигента из Лондона. Между собой
они говорят на каком-то славянском наречье. Третья бутылка водки!
...Игорь знал свою норму. До четырехсот граммов водки только легкая,
незаметная окружающим эйфория, обостренное чувство восприятия и быстрая
реакция. Затем...
Четыреста граммов будет, когда уровень опустится до этого рисунка на
этикетке. Здесь - стоп!

Губернатор пьет только сок. Если он ждет начала опьянения, то деловой
разговор никогда не состоится.
Но разговор состоялся.
- Мистер Иванов, за сколько вы хотите продать свою электростанцию?
- За тридцать пять миллионов долларов.
- И ни центом меньше?
- Я не уполномочен говорить о меньшей цене.
- Понимаю. А о большей?
Игорь внимательно посмотрел на губернатора.
- Мистер Иванов, мы с вами деловые люди. Мне кажется, что с вами я могу
быть откровенным. Почему бы вам не взять за свою станцию сорок миллионов?
Игорь опрокинул в рот полную рюмку водки, положил на маленький кусочек
хлеба лепесток, отрезанный от роскошной розы из масла, подцепил полоску
семги и внимательно посмотрел на губернатора.
Забавная манера собеседования у этого русского купца.
- Итак, сорок миллионов долларов, а?
- Надеюсь, пять миллионов вы добавляете не за то, что я имею честь
обедать за вашим столом?
- Отнюдь! - рассмеялся губернатор.
Интересно, это его зубы, или протезы? До чего же красивы. Не
удивительно, что госпожа премьер-министр до сего дня млеет в его
присутствии. Если остальные статьи соответствуют его экстерьеру, то...
- Отнюдь. Я же сказал, что мы - деловые люди. Вы предлагаете нам
электростанцию за тридцать пять миллионов. Американцы - за сорок два.
Следовательно, скажут в парламенте штата, американская электростанция лучше
русской, что, заметим в скобках, соответствует действительности. Не
торопитесь, мистер Иванов, я знаю, что вы скажете.
- Нет, господин губернатор, я не собираюсь говорить, о качестве
электростанции или внешней политике моего государства.
- Вот как? Следовательно, я не угадал.
- Да, вы не угадали. Я подумал о национальных интересах вашей страны.
Губернатор снова продемонстрировал красоту своих зубов.
- Это больше относится к компетенции центрального правительства. А ваш
приезд в Агру свидетельствует о том, что вам известно, кто именно покупает
электростанцию. Поэтому положитесь на правительство штата и не отказывайтесь
от блага, тем более что я еще не изложил предложения до конца.
Итак, ваша страна получает сорок миллионов долларов. Но для этого вы
заключаете с нами сделку на сорок пять миллионов. Один миллион мне. Один -
вам. Вы сообщите мне лично номер вашего счета в швейцарском банке. И, слово
джентельмена, ни одна живая душа никогда не узнает об этом. Три миллиона
понадобится раздать людям в Лакхнау и в Дели.
- Ваше предложение весьма интересно, господин губернатор. И с вашего
разрешения примем его за основу.
Он внутренне улыбнулся стандартной формуле партийного собрания,
прозвучавшей здесь, в обстановке индийской сказки.

... - Спасибо за откровенность, Исачок. Ты даже представить себе не
можешь, как она мне нужна сейчас, сегодня. Итак, мы с тобой снова на
Балатоне. Февраль 1945 года.
-- Нет, Гоша, мы с тобой в Вене. Апрель 1945 года.
- Ты отбросил два месяца, когда ты видел во мне гоя.
- Ладно. О синагоге в Будапеште я тебе рассказал. Это было главное
событие. Я там был еще раз, уже в апреле, когда из бригады поехали получать
боеприпасы.
- Помню. Меня несколько удивило, что ты увязался за тыловиками.
- Да. Я начал думать. Самостоятельно, а не переваривать чужие мысли.
Раньше я просто смотрел. А сейчас - видел. И то, что я увидел... В общем,
жизнь потеряла всякий смысл. Единственное, что меня удерживало, это желание
отправить на тот свет как можно больше немцев. А тут внезапно закончились
бои. Мою батарею загнали на захудалый фольварк. Ты у меня там был.
- Да. Меня отправили в Вену. А когда я вернулся в батарею, то узнал,
что ты погиб. Говорили, что тебя убили "вольфы". Ходили, правда, слухи, что
ты дезертировал. Но ты и дезертирство были настолько несовместимы, что никто
этому не верил.
- А ты?
- Я? Я не хотел верить, что ты погиб.
- Не финти, Гоша.
- Понимаешь, Исачок, еще в училище я привык к тому, что ты все делаешь
правильно. И, даже допуская возможность твоего дезертирства, я пытался
доказать себе, что у тебя для этого есть веские основания. Но я отбрасывал
этот вариант, потому что, если ты не предупредил меня, на свете вообще не
существует дружбы. Я не мог представить себе, что ты - ненастоящий друг.
- Не стану уверять тебя, что предупредил бы. Не знаю. Но все произошло
до того внезапно, что даже у меня не было времени на раздумье. Приехал к нам
помпострой. Помнишь, он и в трезвом виде был изрядным дерьмом. А тут, на
подпитии, его понесло. Стал придираться к моим офицерам. Обматюкал и их и
меня в присутствии всей батареи. Я сдерживался. А когда мы зашли в дом,
наедине я сказал ему, что в бою никогда не замечал в нем такой прыти. Он
обозвал меня вонючим жидом. Пистолет он не успел вытащить. В жизни я никого
так не бил. Он еще был в сознании, когда я потащил его к выгребной яме, но
сопротивляться
он уже не мог. Пару раз я окунул его головой в дерьмо, а потом утопил.
- И никто этого не видел?
- Видел. Был у меня в батарее наводчик-сибиряк Куликов, маленький
такой. Он видел.
- Куликова допрашивали в особом отделе. Он последний видел
подполковника и тебя.
- В чем же дело? Все должно было быть абсолютно ясным.
- Куликов сказал, что подполковник сел на свой мотоцикл, усадил тебя на
заднее сидение, и вы покатили к штабу бригады. Мотоцикл подполковника
действительно нашли в километре от фольварка. Особисты знали твою любовь к
подполковнику и допрашивали Куликова по всем правилам. Но он стоял на своем.
Тогда и решили, что вас убили "вольфы". Особистам тоже хотелось закрыть
дело.
- Давай выпьем за Куликова. Не все в России так плохо, если есть еще
такие люди.
- Есть. Только как их распознаешь... За Куликовых! Давай дальше.
- Дальше? Через два часа я уже был в американской зоне. В Вене разыскал
синагогу. Вышел из нее уже в гражданском. А дальше - Италия. Там я стал
бойцом еврейского подполья против англичан. Артиллерией, как ты понимаешь,
там даже не пахло. Моим командиром была девушка. Вот уже скоро тридцать лет
как мы женаты, а для меня она все та же девушка. При первой встрече я увидел
только глаза и пятизначный номер вот здесь, на левом предплечье. У нее очень
красивые руки. А этот номер... Да. Под носом у англичан мы привозили в
Палестину уцелевших
евреев. И снова возвращались в Италию. Рут чудом спаслась в Дахау.
Единственная из большой семьи кенигсбергских евреев. Повенчали нас уже в
Палестине - можно сказать, за пять минут до рождения нашего первенца. Потом
война за освобождение. Мой боевой опыт пригодился. Вот только с артиллерией
у нас и тогда было туго. Посмотрел бы ты, какие фокусы мы придумывали вместо
орудий. Рут уже не воевала. Она нянчила младенца. У нас три сына. Хорошие
ребята. А у тебя?
- Женился я поздновато. Окончил Институт внешней торговли. Меня
оставили в аспирантуре. Банальная история - женился на своей студентке. У
нас одна дочь. Ей скоро восемнадцать.
- Эх, знал бы я раньше!
- Что, могли бы породниться?
- Я - за милую душу. Не в этом дело. Были у меня разные там - как тебе
объяснить? - комплексы.
- Комплексы?
- Ты ведь знаешь, недавно наши ребята в воздушном бою сбили четыре
советских самолета. Сбивали и раньше. Но в советских самолетах были арабские
летчики. А тут - русские. Один из наших самолетов пилотировал мой первенец.
Конечно, я горжусь им. Но иногда меня одолевала горькая мысль: а что, если
советский летчик - Гошкин сын? Знал бы я, что у тебя нет сыновей,
как-то было бы спокойнее.
- Значит, думал? Не забыл?
- Иди ты... У меня даже проблемы в семье из-за тебя.
- Поблемы?
- Понимаешь, по памяти я написал маслом твой портрет. У меня ведь даже
не было твоей фотографии. Портрет по всем правилам социалистического
реализма. Бравый старший лейтенант при всем параде.
- Так ты все-таки не бросил рисовать?
- Не бросил. Правда, сейчас не совсем социалистический реализм. Портрет
висит дома в моем кабинете. После всех подлостей, которые твоя партия и
правительство делают Израилю, - ты уж не обижайся на меня, Игорек, - мои
ребята не очень жалуют все советское.
- Чудак ты, Исачок, с чего бы мне обижаться? Ты ведь еще не забыл нашу
систему? Думаем одно, говорим другое, делаем третье. У нас даже ходит сейчас
анекдот. Цитируют Маяковского: "Мы говорим Ленин - подразумеваем партия, мы
говорим партия - подразумеваем Ленин". Вот так пятьдесят восем лет мы
говорим одно, а подразумеваем другое. У меня тоже проблемы в семье. В
прошлом году мы жили в Канаде. Вдруг Люда заявила, что не хочет возвращаться
в Москву. Девчонка толковая, но трудная. Дед в ней души не чает. А больше
пяти минут их нельзя оставлять вместе. Политические противники.
- Ну, а твои симпатии на чьей стороне?
- Трудно мне. Все прогнило. Все фальшь. Надо было остановиться на
февральской революции. Но ведь это моя родина. У меня нет другой. Так что,
сыновья требуют снять портрет?
- Да. Или замазать советскую военную форму. Не хотят советской
экспансии.
- Во всем мире не хотят. Ладно, к черту политику. Тошно от нее.
- Слушай, Игорек, мы сейчас в нескольких минутах лета от Тель-Авива.
Махнули ко мне? Салон открывается через неделю. Я распоряжусь. Все, что тебе
предстоит сделать, сделают без тебя. Махнули, а? Ты даже не представляешь
себе, как обрадуется Рут.
- Чокнулся ты, Исак. У меня ведь советский паспорт.
- Ну и что?
- А виза? Ты представляешь себе, что произойдет, когда в моем паспорте
обнаружат израильскую визу?
- Никаких виз. Я все устрою. Твой паспорт останется девственным.
Полетели, Игорек.
Включили электричество. Официант зажег свечу в цветном стеклянном
колпаке. Они и не заметили, как подступили сумерки...

... Игорь смотрел, как огонь свечи преломляется в дивном орнаменте
резьбы на стеклянном колпаке.
- Господин губернатор, сорок один миллион долларов не вызывает ни
малейших возражений. Очень логичная сумма. Несколько меньше цены
американской электростанции и на миллион больше предлагаемой вами цены. Я
имею в виду честно заработайный вами один миллион долларов. Что касается
меня, я не могу сообщить вам номер моего несуществующего счета.
- О, мистер Иванов, это не проблема! Я с удовольствием сообщу вам номер
счета, на котором у вас ровно миллион долларов.
- Спасибо, но мне лично деньги не нужны. Я ведь живу при коммунизме.
Вы, вероятно, забыли, что при этой общественной формации не существует
денег. Итак, сорок один миллион долларов?
- Мистер Иванов, не могу не признаться, что ваш отказ от денег поразил
меня до глубины души. Только грезить можно о таком сотруднике, как вы. Но
мои коллеги по парламенту штата и люди, через руки которых сделка пройдет в
Дели, увы, пока не отказываются от денег. Возможно, потому, что они еще не
живут при коммунизме.
Через несколько дней в Дели в торжественной обстановке был подписан
договор на поставку Индии советской электростанции стоимостью в сорок три
миллиона долларов.
Советский Союз получил на пять миллионов долларов больше, чем надеялся
получить.
Из этих пяти миллионов Игорю досталась премия - трехмесячная зарплата,
что оказалось совсем не лишним при коммунизме.
Строгий выговор в ЦК не имел денежного выражения. А может быть, не
следовало отказаться от счета в швейцарском банке?

.. Нет, Исачок, это исключено. Мы просто надрались.
- Надрались? Три бутылки на двоих за несколько часов?
- Моя норма - четыреста граммов. Я и вовсе не пью. Полетели, Игорек!
- Нет, это невозможно. Я на коротком поводке. С порфорсом.
-Что такое - парфорс?
-Металлический ошейник с колючками.
Исак заказал кофе с коньяком.
Откуда-то из глубины души подступали слезы. Это были не пьяные слезы.
Люда не хотела уезжать из Канады. Отец будет говорить о лаптях. Завтра или
послезавтра соотечественники осудят сбежавшего артиста. В лагере под
Симферополем обучат еще нескольких арабов, как захватывать пассажирские
самолеты или убивать израильских детей. А у торгового представителя великой
державы нет нескольких долларов, чтобы заплатить плотникам за стенд для
великой державы.
На коротком поводке с порфорсом...
- Не сейчас, но я еще приеду к тебе в гости. Что-то изменится, если на
запад бегут такие люди и если в стране есть Куликовы. Я верю в это. Я еще
приеду к тебе, Исачок.
1978 г.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:39 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
МОЛЧАЛЬНИК

Моше не знал, по какому поводу созвали людей на собрание в клубе
кибуца. Молчаливый и малообщительный, даже сидя в зале, он не обратился к
соседу, чтобы выяснить причину торжества. Конечно торжества. Ишь, как
вырядились кибуцники! Только он, никем не предупрежденный, пришел в обычной
рабочей одежде.
В центре сцены, обрамленной цветами , стоял единственный стул. А у
края, почти у самой кулисы, напротив лесенки из зала, поставили небольшую
трибуну.
Атмосфера в зале, Моше это почувствовал, была праздничной. Такой не
бывает перед началом какого-нибудь производственного собрания.
Моше никогда не опаздывал. Даже сегодня, задержавшись в цехе дольше
обычного, он успел принять душ и прийти в клуб точно к семи, хотя по
многолетнему опыту знал, что собрания никогда не начинают вовремя.
Моше был обескуражен, когда секретарь правления подошел к нему, поднял
его и повел на сцену. Пока он неуклюже поднимался по ступенькам, слегка
подталкиваемый секретарем, пока он сел на стул посреди сцены, зал стоя
аплодировал, и Моше понял, что кибуцники собрались отметить его
шестидесятипятилетие. Только сейчас он увидел в первых рядах приехавших
гостей - товарищей по Союзу инвалидов войны против нацизма, боевых друзей и
представителей армии.
Моше сидел красный, как гвоздики у края сцены, и не знал, куда деть
руки.
Шестьдесят пять лет... Утром, перед работой, примчались внуки и
поздравили его с днем рождения. Ну, и жена, конечно. И дети. Но торжество в
клубе? Ему и в голову не приходило, что кто-нибудь, кроме самых близких,
помнит об этом дне.
Моше был так растерян, что не расслышал ни единого слова из длинной
речи секретаря правления, прерываемой аплодисментами зала.
На сцену один за другим поднимались друзья и просто знакомые, дарили
букеты цветов и подарки, произносили добрые, красивые речи.
Моше пришел в себя и с удовольствием рассматривал цветы. Розы,
тюльпаны, гвоздики, лилии белые, лилии японские, такой красоты, что дух
захватывает, "цветы райского сада", величественные, действительно, какие-то
неземные.
Моше с детства любил цветы. Может быть потому, что у них, в бедном
еврейском местечке на северо-востоке Польши, не только в эту пору, в январе,
но даже летом не видели подобных цветов Да что там - подобных! У них в
местечке вообще не было цветов. Только в поле иногда можно было сорвать
ромашку, василек или колокольчик. Но ведь поле принадлежало гоям.
Цветов и подарков было очень много. Моше клал их на сцену у своих ног.
Впрочем, у ног - это не совсем точно. Вместо левой ноги у Моше был
протез. Легкий, удобный, не то, что первый, который делали ему еще в
госпитале. Тот протез был из твердой кожи и тяжелых стальных шин. Он
прослужил ровно три года. На этом протезе Моше сошел с корабля в Хайфе.
Из новоприбывших тут же сколотили роту. Люди не знали иврита. Многие
никогда в жизни не держали в руках оружия. Но это никого не интересовало. Их
бросили в бой под Латруном. Моше не стал объяснять, что он без ноги.
Возможно, он вспомнил об этом потому, что на сцену поднялся Дов,
бригадный генерал запаса. Человек умный и образованный, он прикидывался
этаким простачком, и аудитория проглатывала приманку, реагируя смехом и
аплодисментами.
Дов рассказал, как он, командир взвода Пальмаха, получил странное
пополнение из Хайфы накануне наступления на Латрун.
- Я сразу понял, что среди монахов латрунского монастыря молчальников
Моше был бы самым молчаливым. Он слегка прихрамывал. По-видимому, натер
ногу, подумал я, с неудовольствием посмотрев на эту мецию.Я спросил его,
умеет ли он хотя бы стрелять. Он не знал иврита и не понял, о чем идет речь.
Тогда я собрал все крохи на идише, на немецком и польском и повторил вопрос.
Я не успел сообразить, как это произошло, но мой "Парабеллум" вдруг оказался
в руках этого чудака, и он так же мгновенно всадил все восемь пуль в
консервную банку, валявшуюся в траве метрах в пятнадцати от нас. Тогда я
поинтересовался, почему он хромает. Моше что-то пробурчал и, видя, что я не
понимаю, махнул рукой и замолчал.
Дов рассказал, как ночью в бою люди были поражены мужеством и умением
этого молчальника. Правда, в ту ночь он заговорил. Он выдал весь запас слов,
отпущенных ему до конца жизни. В основном, это была такая ругань на русском
языке, какой в Эрец-Исраэль не слышали ни после исхода евреев из Египта, ни
до этого. Кстати, на этом языке Моше командовал ротой при отходе, самовольно
затмив официального командира. У него откуда-то появился ручной пулемет, и
он прикрывал отход в сторону Рамле.
Дов рассказал, как Моше взвалил его, раненого, на спину и вынес из зоны
огня в укрытие. Уже на рассвете арабская мина взорвалась чуть ли не рядом с
ними. Просто чудо, что они остались в живых.
Но осколок отсек левую ногу Моше. К нему бросились подошедшие бойцы, в
том числе Малка, его будущая жена. Все были несказанно удивлены реакцией
Моше.
После этой ночи не только в роте поняли, что во вновь созданной армии
появился герой. Но совсем не реагировать на боль!
Моше прогнал от себя санитаров и на своем языке приказал немедленно
заняться Довом.
Когда санитары все-таки хотели перевязать почему-то не кровотащую
культю, Моше показал им отсеченный протез. Это сконфузило командиров,
пожалуй, не меньше, чем неудачное наступление.
- Выйдя из больницы, я разыскал Моше. С той поры вот уже скоро тридцать
семь лет мы друзья, хотя, вероятно, пальцев на руке хватит, чтобы
перечислить все слова, сказанные им за эти годы. Зато слушает он, как никто
другой на свете, и совет его, заключенный в одном слове, самый оптимальный
из всех полученных советов, - заключил свою речь бригадный генерал.
Дов подошел к смущенному Моше, обнял, расцеловал его и преподнес
подарок.
Выступавших было очень много. Каждому хотелось рассказать о добре,
которое Моше сделал ему или его близким.
На сцене выросла гора букетов и подарков. Разговорная часть оржества
затянулась. В комнате за кулисами нарастало нетерпение кибуцного ансамбля,
подготовившего специальное выступление.
В зале тоже начала ощущаться некоторая неловкость. Не потому, что
затянулись приветствия, а потому, что приближался момент, когда выступления
прекратятся и Моше придется скаать хоть несколько ответных слов. Ну, скажем,
"спасибо" он еще может произнести, конечно, с глазу на глаз. Но публично? Со
сцены? Никто в зале не мог себе представить, как это произойдет.
Наступил, наконец, момент, когда исчерпались приветствия, и секретарь
правления, переступая с ноги на ногу и нервно потирая кулак правой руки
левой ладонью, посмотрел на Моше.
Зал затаил дыхание. Умолкли даже певцы и танцоры в комнате за кулисами.
Моше оперся руками о колени и медленно встал со стула. Он молчал и
смотрел поверх голов куда-то вдаль, и людям казалось, что они видят, как
медленно вращаются тяжелые жернова в его мозгу.
Он смотрел в темную заснеженную ночь. Он завидовал солдатам, которые
заняли город и сейчас защищены от порывов ветра, несущего мокрый снег. А
они, смертельно уставшие после восьми суток не очень успешного наступления,
мерзнут в покинутой немцами траншее и надеются на то, что им доставят
что-нибудь пожрать.
Моше очнулся и увидел напряженно замерший зал. Он смущено улыбнулся и
сперва очень тихо заговорил:
- Сорок лет назад... это был очень тяжелый день. Мы потеряли более
половины роты. С утра мы ничего не ели. Ночью старшина привез нам в траншею
ужин.
Моше грустно улыбнулся.
-Ужин! В воде плавало несколько листиков капусты. А малюсенького
кусочка хлеба мне хватило на один зуб. И сто граммов водки...
В зале царила небывалая тишина. Было слышно, как вдалеке ленивая волна
Кинерета раскачивает лодки у деревянного причала.
Моше, казалось, прислушивался к этим звукам или к другим, которые
никому, кроме него, сейчас не дано было услышать.
- Я выпил водку и вдруг вспомнил, что сегодня мне исполнилось двадцать
пять лет. И я спросил себя: "Мойше, чего ты себе желаешь в день рождения?" И
я сказал себе: "Я желаю тебе, Мойше, прожить еще двадцать лет и чтобы в день
твоего рождения через двадцать лет у тебя в каждой руке было по буханке
хлеба". - Моше внимательно посмотрел на свои ладони.
- И вот прошло не двадцать, а сорок лет. И я еще живу. А хлеб... Ну,
кто сейчас думает о хлебе? Так о чем еще я могу просить Бога?
Люди долго молчали. И вдруг взорвались такие аплодисменты, каких
никогда не слышал этот зал.
Когда кибуцники и гости постепенно уселись на свои места, секретарь
правления, снисходительно улыбаясь, сказал:
- Что касается Бога, то вы, конечно, понимаете, что наш именинник
выразился фигурально.
Моше приподнял руку, словно пытался успокоить секретаря:
- Нет, Шимон, не фигурально. Я не умею говорить фигурально. Меня никто
никогда не спрашивал об этом, поэтому я не говорил. Но знай, Шимон, что
человек, выбравшийся из ада, не может не верить в Бога.
Секретарь поспешно объявил выступление ансамбля, считая, что песни и
пляски полезнее членам кибуца, чем теологическая дискуссия с человеком,
который вдруг заговорил.
1986 г.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:40 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
ТРУБАЧ

Мы познакомились в магазине граммафонных пластинок. Он перестал
перебирать конверты и с любопытством посмотрел на меня, когда я спросил у
продавца, есть ли пластинки Докшицера.
Пластинок не оказалось. Даже не будучи психологом, можно было без труда
заметить, что продавец не имеет представления о том, кто такой Докшицер. Я
уже направился к выходу, когда он спросил меня:
- Судя по акценту, вы из России?
- С Украины.
- Э, одна холера, - сказал он по-русски.
- В Израиле вы не купите Докшицера.
- В Советском Союзе - тоже. - Я настроился на агрессивный тон,
предполагая, что передо мной один из моих бывших соотечественников,
недовольный Израилем.
Он деликатно не заметил моей ощетиненности.
- Я покупаю Докшицера, когда выезжаю за границу. Недавно его записали
западные немцы. А русские выпускают пластинки Докшицера небольшим тиражом
для заграницы. Они не очень пропагандируют этого еврея.
- Докшицер - не еврей. Тимофей Докшицер - русский. Незнакомец
снисходительно улыбнулся.
- Тимофей Докшицер такой же русский, как мы с вами. Кстати, меня зовут
Хаим. С Докшицером мы лично знакомы. Я даже имел счастье быть его учеником.
К сожалению, очень недолго.
Если у вас есть несколько свободных минут, я могу вам рассказать об
этом.
Дважды я имел удовольствие слышать Докшицера в концерте и еще раз - по
телевидению. Но я не имел представления о Докшицере-человеке. Поэтому я
охотно согласился, надеясь кое-что узнать о замечательном музыканте.
Мы перешли улицу и сели за столик в кафе на площади. - Мой дед был
трубачом, - начал Хаим. - Вообще-то он был часовым мастером. Но на еврейских
свадьбах он был трубачом. Мы жили в местечке недалеко от Белостока. Мои
родители были ортодоксальными евреями. Я учился в хедере. Будущее мое не
вызывало никаких сомнений. Как и дед и отец, я должен был стать часовым
мастером. Уже в десятилетнем возрасте я умел починить "ходики". Но еще в
девятилетнем возрасте я играл на трубе. Когда мне исполнилось тринадцать
лет, дедушка подарил мне очень хорошую трубу. Родителям такой подарок к
"бар-мицве" не понравился. Тем более, что я тоже начал играть вместе с
клезмерами на всех торжествах в нашем местечке. Дедушка гордился мной и
считал, что я стану выдающимся музыкантом. А родители хотели, чтобы я стал
хорошим часовым мастером.
В сентябре 1939 года в наше местечко вошла Красная армия. Впервые в
жизни я услышал настоящий духовой оркестр. А когда капельмейстер услышал
меня, он сказал, что я должен непременно поехать учиться в Минск. Родители,
конечно, даже не хотели слышать об этом. Но дедушка сказал, что каждый
второй еврей - часовой мастер, а такие трубачи, как Хаим, то есть как я,
рождаются раз в сто лет, и тоже не в каждом местечке.
Мне как раз исполнилось шестнадцать лет. Я приехал в Минск и поступил в
музыкальное училище.У меня не было нужной подготовки по общеобразовательным
предметам. Я очень плохо говорил по-русски. В местечке мы говорили на идише.
Я знал польский, а еще немного - иврит. Но когда они услышали мою мою игру
на трубе, меня зачислили в училище без всяких разговоров и еще назначили
стипендию. Не успел я закончить второй курс, как началась война. Уже в
первый день немцы заняли наше местечко. А я чудом выбрался из Минска на
восток.
Не стану занимать вашего времени рассказами об эвакуации. Одно только
скажу, что осенью сорок первого года в Саратов добрался мой скелет,
обтянутый кожей, а всех вещей у меня была одна труба.
Два месяца я успел поучиться в Саратовском музыкальном училище, и меня
забрали в армию. Это было очень кстати, потому что от голода у меня мутилось
в голове, ноты сливались в сплошную серую полосу, а в груди не хватало
воздуха на целую гамму. Поскольку я был западником, к тому же еще трубачом,
меня не послали на фронт.
Я попал в музыкальный эскадрон кавалерийской дивизии, которая стояла в
Ашхабаде. Вообще, музыкальным эскадроном назывался обыкновенный духовой
оркестр, но при особых построениях мы сидели на конях. Мне это даже
нравилось, Я люблю лошадей, и моя лошадь любила меня.
Не посчитайте меня хвастуном, но в Минске и даже в Саратове все
говорили, что я буду знаменитым трубачом. Я ничего не могу сказать по этому
поводу. Но уже на второй день в Ашхабаде капельмейстер дал мне первую
партию, хотя в эскадроне было десять трубачей и корнетистов и среди них -
даже трубач из одесской оперы. Можно было бы жить по-человечески, если бы не
отношение некоторых музыкантов.
Вы уже знаете, что мое имя Хаим. Я был Хаимом всегда. И при поляках. И
в Минске. И в Саратове. Я не могу сказать, что в Минске и в Саратове это
было очень удобно. И когда меня призвали в армию, в военкомате вместо Хаим
хотели записать Ефим. Я не акшн, но категорически отказался изменить мое
имя. Тем более, что это имя моего любимого дедушки, замечательного человека
и хорошего клезмера.
Из Ашхабада я отсылал бесчисленные письма в Богуруслан и в другие
места, надеясь узнать что-нибудь о моей семье, хотя я хорошо понимал, что
они не могли убежать от немцев. Тем более я хотел остаться Хаимом. Но мое
имя раздражало антисемитов еще больше, чем моя игра.
Вам это может показаться удивительным, но самым злым моим врагом
оказался, нет, вы не угадаете, не трубач, не корнетист и даже не флейтист.
Даже они меня любили. Больше всего меня ненавидел большой барабанщик. Он был
самым старым в эскадроне - уже перевалил за сорок. На гражданке он был
барабанщиком в оркестре пожарной команды в Виннице.
В течение нескольких месяцев он мне делал всякие пакости. Однажды,
когда я вернулся в казарму, сыграв отбой, у меня под простыней оказалась
плоская металлическая тарелка с водой. В темноте я ее не заметил. Надо было
перевернуть матрас, высушить простыню и кальсоны. Это вместо того, чтобы
выспаться. К тому же в казарме было очень холодно. В другой раз, когда я
должен был сыграть подъем, я не мог надеть штаны, потому что штанины были
натуго перевязаны мокрыми штрипками. Я опоздал и получил три наряда вне
очереди.
Но когда у меня в трубе оказался песок, я не выдержал и сказал ему:
"Ну, Кириленко, ты хотел войну, так ты ее будешь иметь".
Я достал пурген и незаметно насыпал ему в суп. Правда, я немного
перестарался. Доза оказалась большей, чем нужна хорошему слону, страдающему
хроническим запором.
А после обеда в этот день было торжественное построение дивизии.
Мы выехали на плац, играя кавалерийский марш. Знаете: фа-си-фа-до,
фа-си-фа-до. И вдруг Кириленко стал бледным, как смерть. Вместо удара на
каждый такт он стал судорожно колотить по барабану, а потом испуганно замер.
Вы представляете себе эту картину? Допустим, внезапно перестал бы играть
один грубач, или один кларнетист, или даже геликон. Э, могли бы не заметить.
Но ведь это большой барабан. В первой шеренге. Между маленьким барабаном и
тарелками. Что вам сказать? Да сидеть в седле с полными штанами.
Эскадрон еле доиграл марш. Попробуйте дуть в мундштук, когда распирает
смех. От вони можно было задохнуться.
После построения Кириленко исчез. В казарму он вернулся перед самым
отбоем. Надо было вам услышать шутки всех музыкантов по поводу его поноса.
Казарма еще никогда не видела такого веселья. Я был самым молодым в
эскадроне и почти ко всем обращался на вы, тем более к старому Кириленко. Но
тут я впервые обратился к нему на ты: "Послушай, засранец Кириленко, сегодня
ты завонял всю дивизию. Так имей в виду, если ты не прекратишь свои
антисемитские штучки, ты завоняешь весь Среднеазиатский военный округ". Вы
знаете, подействовало.
За два года в эскадроне я стал вполне профессиональным музыкантом. Мы
давали концерты в разных частях, в госпиталях и для гражданского населения.
Мы играли классическую музыку. Капельмейстер давал мне сложные сольные
партии.
Был у нас в эскадроне валторнист-москвич, очень хороший музыкант.
Однажды после репетиции, когда в марше Чернецкого я впервые сыграл целый
кусок на октаву выше остальных труб (это прозвучало очень красиво), он мне
сказал:
-Есть у тебя, Хаим, Божий дар. Если будешь серьезно работать - кто
знает, сможешь стать таким трубачом, как Тимофей Докшицер.
Так я впервые услышал это имя. Я узнал, что Докшицер еврейский парень,
хотя и Тимофей, из украинского городка недалеко от Киева, что был он, как и
я теперь, в военном оркестре, а сейчас - первая труба в оркестре Большого
театра.
Я серьезно работал. Только думы о родителях и о дедушке мешали мне. На
фронте дела шли лучше, и появилась надежда, что я еще вернусь в родные
места.
В ноябре 1943 года старшина раздал нам ноты двух каких-то незнакомых
мелодий. Валторнист-москвич шепнул мне по секрету, что это американский и
английский гимны. Мы разучили их. Много раз играли по группам и всем
оркестром.
В двадцатых числах ноября дивизия пришла в Тегеран. Все хранилось в
большой тайне. А в конце ноября мы увидели Сталина, Рузвельта и Черчилля.
Это для них мы разучивали гимны. Пожалуй, не было более напряженных дней за
всю мою службу в армии. Но, слава Богу, Сталин, Рузвельт и Черчилль
вернулись домой. А мы остались в Тегеране.
Однажды начфин полка сказал, что он нуждается в моей помощи. Я забыл
упомянуть, что у меня была еще одна должность в дивизии: ко мне обращались с
просьбой починить часы. Офицеры даже собрали мне кое-какие инструменты. Так
вот, начфин сказал, что он должен купить сорок ручных часов - в награду
офицерам дивизии.
Пошли мы с ним по часовым магазинам и лавкам Тегерана. Я смотрел часы,
узнавал цены, выбирал, прикидывал. Мы порядком устали и присели в сквере
отдохнуть. Было довольно холодно. У капитана была фляга с водкой или чем-то
другим. Он предложил мне отхлебнуть, но я поблагодарил его и отказался. Он
хорошо приложился к фляге. Тогда я ему сказал, что, пока он отдохнет, я
загляну еще в несколько магазинов. Он кивнул.
Все пока шло, как я наметил. Я поспешил в магазин, в котором мы уже
были. Вы спросите, почему я зашел именно в этот магазин? Прийдя туда в
первый раз, на косяке двери я увидел мезузу. И хозяин, паренек чуть старше
меня, мне тоже понравился. Звали его Элиагу. Смуглый, с большими черными
глазами, красивый парень. Если бы не мезуза, я бы никогда не отличил его от
перса.
-"Ата мевин иврит?" {Ты понимаешь иврит? (ивр.)} - спросил я его.
-"Кцат"{Немного } - ответил он мне.
Увы, ни моего, ни его иврита не было достаточно, чтобы договориться о
том, о чем я хотел с ним договориться. Но с Божьей помощью, с помощью рук,
взглядов и еще неизвестно чего мы договорились, что за сорок пар часов,
которые капитан купит у него, Элиагу выплатит мне десять процентов
комиссионных.
Потом мы еще немного посидели с капитаном. Зашли еще в несколько
магазинов.
Мы купили у Элиагу сорок пар часов. Вы, конечно, будете смеяться, но
выяснилось, что почти все часовые мастерские принадлежали евреям. Но как я
мог отличить этих евреев от персов? И как бы я мог отличить Элиагу, если бы
не мезуза на его двери?
Через несколько дней, когда я получил увольнительную записку, я пришел
к Элиагу, и он уплатил мне десять процентов комиссионных.
- Но ведь он мог не уплатить? - впервые я прервал рассказ Хаима.
- О чем вы говорите? Надо было только посмотреть на него, чтобы понять,
какой это человек.
У меня появилась крупная сумма денег для солдата. И не так просто было
тратить эти деньги, чтобы это оставалось незамеченным. Но Бог мне помог.
Был довольно теплый день. Я только что вышел из расположения, получив
увольнение, когда меня внезапно окликнул сержант с орденом Красной Звезды на
гимнастерке. Я не мог поверить своим собственным глазам: это оказался Шимон
из нашего местечка. Шимон был моложе меня на год. Пока мы сидели в кафе, он
рассказал, что произошло с ним за эти более чем два с половиной года войны.
Уже через три дня после того, как немцы заняли наше местечко, они с
помощью местного населения провели акцию - уничтожили евреев. Всех евреев
местечка. И моих родителей. И моего дедушку. И двух моих сестричек.
Шимон чудом спасся. Он притаился в погребе одного белоруса-хуторянина,
который вместе с немцами участвовал в акции. Когда пьяный хуторянин, ничего
не подозревая, спустился в погреб с награбленными еврейскими вещами, Шимон
зарезал его серпом. Было уже довольно темно. Шимон выбрался из погреба и в
течение нескольких месяцев пробирался на восток, счастливо избежав опасных
встреч.
Потом он добровольно пошел на фронт. Воевал на Северном Кавказе. По
этому поводу он вдруг высказал мысль, которая никогда не приходила мне в
голову и которая показалась мне тогда очень странной. Он сказал, что орден
Красной Звезды (а знаете, в ту пору очень редко можно было встретить
сержанта даже с медалью) он должен был получить не столько от советского
правительства, сколько от евреев Палестины. Это их он защищал на Кавказе.
А еще он сказал, что уже в погребе у белоруса ему стало ясно, как евреи
могут защитить себя от немцев, белорусов и других врагов: они должны жить в
своем государстве и иметь свою сильную армию.
Хотя я лично страдал от антисемитизма и Кириленко был не единственным,
кто отравлял мою жизнь, я почему-то никогда не думал об еврейском
государстве и даже о Палестине.
Шимон сказал, что он пытался в Иране попасть в польскую армию, чтобы
таким образом выбраться в Палестину, но у него ничего не получилось. Будь у
него несколько туманов, он бы сделал это на свой страх и риск.
Я ему сказал, что это очень опасно, что дезертирство карается смертной
казнью. Шимон рассмеялся. Он уже столько раз получал смертную казнь, что
сбился со счета. Он видит только единственный смысл рискнуть своей жизнью,
чтобы оказаться среди евреев, в стране, которая непременно станет еврейским
государством.
Для меня это все было каким-то туманным и неопределенным, но задело
какие-то струны в моей душе. Короче, я отдал Шимону все деньги, до
последнего тумана.
Но вы спросите, где же Докшицер? Сейчас, подождите минуточку.
Закончилась война и началась демобилизация. Когда валторнист-москвич
прощался со мной, он сказал, что такой музыкант, как я, должен получить
хорошую школу. А хорошая школа - это Московская консерватория.
После демобилизации я приехал в Москву. Валторнист, русский человек,
принял меня, как родного брата. Он повел меня в консерваторию. Но там даже
не захотели с нами разговаривать. Выкладывай документы. А какие у меня
документы? Школы я не окончил. Была у меня только справка из Саратова об
окончании двух курсов музыкального училища. Они даже возмутились, что
какой-то нахал с подобной справкой посмел сунуться в Московскую
консерваторию.
"Послушайте, как он играет", - настаивал валторнист. Но они не хотели
слушать даже его.
Мы уже спустились с лестницы, когда в вестибюль консерватории вошел
еврейский парень с таким же футляром, как у меня. Трубач. Он был чуть старше
меня. Трубач и валторнист пожали друг другу руки. Мы познакомились.
"Тимофей", - сказал он. "Хаим", - сказал я. "Вот так просто - Хаим?" -
спросил он. "А почему нет?" - ответил я. Тимофей явно смутился. Но
валторнист тут же рассказал ему обо мне.
Мы поднялись по лестнице, вошли в пустой класс, я извлек из футляра
трубу, подумал минуту, что бы такое сыграть и, даже не додумав до конца,
начал "Кол нидрей", хотя для приемной комиссии консерватории у меня были
приготовлены три вальса Крейслера. Говорили, что они звучали у меня, как на
скрипке. Почему же я сыграл "Кол нидрей"? Может быть, потому что таким
контрапунктом прозвучало там, в вестибюле, Тимофей и Хаим? Или потому, что
так горько было спускаться по лестнице консерватории, о которой я мечтал и в
которую меня не приняли? Не знаю. Хотите знать правду? Никогда раньше я
вообще не играл "Кол нидрей".
Докшицер смотрел на меня очень внимательно, потом велел нам подождать
его в этом классе и ушел.
Вернулся он минут через двадцать, злой и возмущенный. Он ничего не
объяснил, только сказал, что постарается устроить меня в оркестре Большого
театра.
Мы встречались с ним еще несколько раз. Как-то я захотел показать ему
наши с дедушкой "коленца" во "Фрейлехс", которые мы играли на свадьбах в
местечке.
Но Докшицер тут же начал играть вместе со мной. Если бы вы слышали, как
он их играл! Что ни говорите, но в мире нет второго такого трубача.
Я спросил его, откуда он знает эти "коленца". Оказывается, он играл их
вместе с клезмерами в своем городке на Украине. "Разве ты не слышишь, что
это надо играть только так?" - сказал он. Конечно, я слышал. Если бы мы с
дедушкой не слышали, мы бы не играли так.
В то утро Докшицер велел мне прийти в Большой театр. Он хотел, чтобы
меня послушал Мелик-Пашаев, главный дирижер театра.
Послушал. Восторгался. Пошел к директору. Потом шептался о чем-то с
Докшицером. Мне сказал, что сделал все возможное, чтобы я играл в его
оркестре. Потом Докшицер спросил меня, почему я не поменял свое имя. Я
только посмотрел на него и ничего не ответил. Он понял.
К этому времени я жил у валторниста чуть больше двух недель. Забыл
сказать, что уже на третий день после приезда в Москву произошло самое
главное событие в моей жизни. Я познакомился с замечательной девушкой.
Буквально с первого такта у нас пошло "крещендо". А сейчас уже было три
форте. Но что самое удивительное, ее, москвичку, совсем не интересовало мое
устройство ни в консерватории, ни в Большом театре, ни в Москве, ни вообще в
Советском Союзе.
Она была вторым человеком, который говорил точно так же, как Шимон из
нашего местечка. Помните, мы встретились с ним в Тегеране? Она напомнила
мне, что я - гражданин Польши и мы можем уехать. Конечно, не в Польшу, а в
Палестину. Но главное - вырваться из Советского Союза. Мне лично такая мысль
никогда не приходила в голову. Однако постепенно я начинал думать так, как
думала Люба.
И когда утром Мелик-Пашаев что-то шептал Докшицеру, я понял, о чем идет
речь. Директор театра не хотел принять еще одного еврея. Докшицер, правда,
сказал, что мне мешает отсутствие диплома. Но я уже знал, что у темы есть
вариации и совсем не обязательно сказать "пошел вон, жидовская морда!",
когда тебе указывают на дверь.
Мы распрощались с Докшицером, как друзья. Я сказал ему, что собираюсь
уехать в Палестину, что, как считает Люба, все евреи должны быть вместе в
своем государстве.
Он посмотрел на меня и по-своему отреагировал на "всех евреев вместе".
Он сказал: "Никто не говорил, что один хороший музыкант хочет помочь другому
хорошему музыканту. Говорили, что один еврей тащит другого". Так он сказал.
Не одобрил, не осудил.
Ну, вот. Надеюсь, сейчас вы не станете убеждать меня в том, что первая
труба мира, Тимофей Докшицер, русский, или папуас, или еще какой-нибудь
француз.
- Не буду. А дальше?
- Что дальше?
- Дальше. Что случилось с вами?
- Это, как говорится, целая Одиссея. Не стану морочить вам голову
рассказом о том, как мы с Любой намучились, пока выехали из Союза, пока
выбрались из Польши. Как мы мыкались в Германии, потому что англичане не
давали разрешения на въезд в Палестину.
В Германии нас уже было трое. У нас родился сын. Труба нас почти не
кормила. Здесь больше пригодилась моя профессия часового мастера.
Как только провозгласили государство Израиль, мы на одном из первых
легальных пароходов приехали в Хайфу.
Не успели мы ступить на нашу землю, как я пошел на фронт. В бою под
Латруном был ранен пулей в правую руку. Но, слава Богу, обошлось, и уже
через четыре месяца я мог почти свободно владеть всеми тремя пальцами. У
меня уже получались шестьдесят четвертые.
Моей игрой восхищались. Говорили, что я большой музыкант. Но труба, как
вы понимаете, не рояль и даже не виолончель. Публику еще не приучили слушать
соло на трубе. Может быть, потому, что солисты очень редки? Труба - это
инструмент в оркестре. А в существующих оркестрах было вполне достаточно
своих трубачей.
Я снова занялся часами. Все меньше ремонтировал, все больше продавал.
Постепенно начал ювелирные работы. Родилась дочь. Надо было кормить семью.
Так оно...
- И вы забросили музыку?
- Кто вам сказал? Вы забыли, где вы меня встретили.
- Я понимаю. Но вы не стали трубачом?
- Я был трубачом. Был. Послушайте, вы хотели купить пластинку
Докшицера. Пойдемте ко мне. Я живу тут рядом. В двух шагах. Я вас даже не
спрашиваю, какую именно пластинку вы хотели купить. В Израиле можно достать
Докшицера, только если вы закажете. Пойдемте. Вы не пожалеете.
Действительно, он жил рядом с площадью.
Бульвар, по которому мы шли к его дому, был "оккупирован" детьми - от
младенцев в колясках до подростков. У самого дома к Хаиму бросился этакий
сбитый крепыш лет восьми, который мог послужить моделью ангелочка для
художников итальянского Ренессанса. У самой необыкновенной красавицы не
могло быть более прекрасных черных глаз. Хаим поцеловал крепыша и сказал:
- Знакомтесь, мой внук Хаим, будущий выдающийся трубач. У него губы
моего дедушки и мои. Он уже сейчас берет верхнее соль.
Хаим-младший вскинул ресницы, подобные которым не может купить даже
голливудская дива, и улыбнулся. Солнце засияло в тени бульвара.
- Вы говорите, я не стал трубачом. У меня просто биография не
получилась. Хотя кто знает? Я в Израиле. И мой внук Хаим будет выдающимся
израильским трубачом. Не клезмером. Не муыкантом, которому для карьеры
придется изменить отличное имя Хаим - жизнь - на какое-нибудь Ефим или
Вивьен. Хаим! Что может быть лучше этого!
- Откуда у него такие глаза и цвет кожи? - спросил я.
- От матери. Красавица неописуемая. Когда вы ее увидите, вы убедитесь,
что на конкурсе красавиц она могла бы заткнуть за пояс любую королеву
красоты. А какой характер у моей невестки! Мы ее любим, как родную дочь.
Между прочим, она дочь моего компаньона.
Собрание пластинок действительно поразило меня.
Здесь были записи лучших духовых оркестров мира. Здесь были записи
выдающихся исполнителей на духовых инструментах от Луи Армстронга и Бени
Гудмена до Мориса Андре, Рампаля и Джеймса Голвея. Классическая музыка,
джаз, народная музыка всех материков. Любая настоящая музыка в исполнении на
трубе и корнет-а-пистоне. Здесь были все записи Тимофея Докшицера.
Хаим поставил пластинку сольного концерта Докшицера -труба под
аккомпанимент фортепиано. Крейслер, Дебюсси, Сарасате, Римский-Корсаков,
Рубинштейн, Аренский, Рахманинов, Мясковский, Шостакович. Произведения,
написанные для скрипки, исполнялись на трубе. Но как! Иногда я говорил себе
-нет, это невозможно, трель, сто двадцать восьмые на такой высоте, и сразу
же легато на две октавы ниже, а звук такой, как хрустальная поверхность
медленно текущей воды. В эти моменты, словно угадывая мои мысли, Хаим
смотрел на меня, и губы трубача складывались в гордую улыбку.
- Ну, что вы скажете? - спросил он, когда перестал вращаться диск. -
Невероятно? Но подождите, вы сейчас услышите еще лучшую пластинку.
Я с ужасом посмотрел на часы.
- Ну, хорошо, - сказал он, - в другой раз. А эту пластинку можете взять
и переписать на кассету.
Я поблагодарил его и удивился, что такой знаток и коллекционер доверяет
пластинку незнакомому человеку.
- У меня чутье на людей. Я знаю, что вы вернете пластинку и она будет в
порядке.
Вы спросили, как я знал, что Элиагу, тот еврей в Тегеране, заплатит мне
комиссионные. Чутье. Я ему поверил мгновенно. И как видите, не ошибся.
Он бережно упаковал пластинку. Мы распрощались. Уже на бульваре, куда
он вышел проводить меня, я спросил, как ему удалось собрать такую уникальную
коллекцию. Ведь даже поиски занимают уйму времени.
- На работе я не перегружен. У меня замечательный компаньон. О, я
совсем забыл вам рассказать! Вы знаете, кто мой компаньон? Элиагу. Тот самый
тегеранский еврей, который уплатил мне десять процентов комиссионных.
1981 г.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Ион Деген. Война никогда не кончается
СообщениеДобавлено: 14 май 2010, 10:41 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14635
ПОЕЗДКА В ШОМРОН

Очерк

Фрау Эрна позвонила из Дюссельдорфа и попросила оказать гостеприимство
ее младшему сыну, который снова собирается в Израиль.
С фрау Эрной мы познакомились несколько лет назад, когда отдыхали на
Мертвом море. Она услышала русскую речь и подошла к моей жене. Фрзу Эрна
приехала сюда со своим шестнадцатилетним внуком. Русский язык, по ее мнению,
она уже начала забывать. Ведь она уехала из России в Германию еще в 1928
году.
Трудно объяснить, как и почему возникает взаимная симпатия между
случайно встретившимися людьми. К фрау Эрне, вероятно, больше всего
привлекала ее естественность. Она не старалась казаться лучше, чем есть. Это
отличало ее от знакомых нам немцев. Фрау Эрна много путешествует. Ее
заносило в самые экзотические места земного шара. Израиль ее тоже
интересует. Но не больше и не по другим причинам, чем, скажем, Индонезия или
Таити. Никаких комплексов. Никакого чувства вины.
Зато у ее младшего сына непреодолимая любовь к Израилю. Пять раз он
приезжал сюда. Жил в кибуцах и у бедуинов в Негеве, не просто смотрел, а
изучал все, что доступно иностранцу в Израиле. Несомненно, ее сыну будет
интересно познакомиться новыми гражданами, выходцами из Советского Союза,
почувствовавшими себя неотъемлемой частью своей страны. С этой стороной
израильской жизни ее сын еще не знаком. Ведь у немцев тоже есть проблема
трансфера.
И вот сейчас фрау Эрна позвонила и предупредила нас о приезде в Израиль
своего младшего сына.
- А на каком языке мы будем общаться? - спросила жена.
- Арвид владеет английским, - ответила фрау Эрна.
Арвид прилетел в Израиль за несколько дней до праздника Суккот.
Однажды в Мюнхене мы обедали с женой в ресторане недалеко от ратуши.
Солидная атмосфера добропорядочного ресторана. Отличная кухня. Метрдотель,
словно отставной адмирал. Спорые, исключительно вежливые официанты. Но кусок
не лез в горло. За соседними столиками сидели, казалось, мои старые
знакомые. Мужчины моего возраста и старше в мышиных пиджаках без отворотов,
мышино-зеленоватых пиджаках, как будто перешитых мундирах офицеров вермахта.
Только ли вермахта? А вот этот поджарый немец с прической ежиком за вторым
столиком, не убийца ли он из СС? Вкусный обед остался недоеденным. Мы
покинули ресторан, подавленные атмосферой уже виденного.
Поток положительных эмоций во время посещения красивейших мест в
Германии и в Австрии немедленно прерывался, когда я встречал немцев и
австрийцев, казавшихся мне знакомыми. Мне трудно было отрешиться от
подобного чувства и во время случайных встреч с пожилыми немцами,
поселившимися в США и в Канаде.
Арвиду сорок три года. Он родился в 1945 году. Я не уточнил, когда
именно. Но даже появись он на свет в первый день этого года, я, в последний
раз раненный в конце января, не мог встретиться с ним в бою.
Арвид оказался симпатичным интеллигентным человеком. Он бизнесмен. Его
хобби - стеклянная скульптура. Нет, он не следует классике. Его произведения
- это своеобразные конструкции из целого и битого стекла, это символы, смысл
которых абсолют-но ясен благодаря изречениям из Библии. Все надписи на
иврите. Буквы ивритского алфавита в его скульптурах так красивы, что сами по
себе составляют существенную часть воплощенного художественного замысла.
Почему надписи на иврите? Действительно, готический шрифт представляет
художнику не меньшие возможности. Но все его произведения на сугубо
еврейскую тему, и Арвид дарит их синагоге. К раввину он относится с огромным
почтение и считает себя его учеником. Арвид, конечно, верующий, хотя не
может отнести себя ни к одному из известных ему вероисповеданий. Пожалуй,
иудаизм ему ближе всего. Но евреев он никак не может понять.
Как после всего могут они селиться в Германии? Как могут они выносить
немецкую речь и даже считать ее своим родным языком? Как могут они жить
рядом со своими убийцами? Ведь еще сегодня в Германии немало бывших
нацистов, гнавших евреев в газовые камеры. Можно было бы понять и простить
таких евреев, если бы у них не было своего дома. Но сейчас, когда у них есть
прекрасная страна, Израиль, которой он не перестает восторгаться, сейчас
снова рассеиваться по свету и тем более селиться в Германии? Нет, это
непостижимо!
Я был готов подписаться под каждым словом Арвида. Но что-то будило во
мне непонятный протест и даже подавляемое в зародыше озлобление. Не могу
понять, почему я лишал его права на такие высказывания.
В разговоре, естественно, возникла тема так называемой "интифады" -
беспорядков в Иудее, Самарии и Газе, - длившейся к тому времени уже более
девяти месяцев. Арвид рассказал о непрекращающемся потоке антиизраильской
пропаганды в Европе, об отрицательном образе израильского солдата-оккупанта,
ничем не отличающегося от немецких фашистов.
Я рассмеялся.
Арвид с недоверием слушал мой рассказ об арабах, бросающих бутылки с
зажигательной смесью в автомобили с еврейскими женщинами и детьми, ударом
ножа в спину убивающих безоружных учащихся ешив, направлявшихся помолиться к
Стене плача, об израильских солдатах, безмолвно сносящих отборную брань,
плевки и град камней, потому что командование категорически запрещает
применять оружие в случаях, непосредственно не угрожающих жизни. Арвид не
хотел поверить мне, когда я рассказал о том, как военный суд наказал
четверых солдат, которые поколотили двух мерзавцев, бросавших в них камни.
Что касается немецких фашистов, то, применив их средства, можно было бы
прекратить "интифаду" в течение нескольких часов. Даже с моим советским
опытом я установил бы порядок в течение двух дней. Для этого мне вовсе не
потребовались бы войска. В первый же день силы полиции должны были
обезвредить всех, кто посягнул на жизнь евреев. Убитых было бы значительно
меньше, чем за прошедших девять месяцев. Надо было немедленно выселить из
Израиля несколько десятков зачинщиков с их семьями и, естественно, не
допустить журналистов с теле- и фотокамерами, стимулирующими террор.
Арвид не нашел ничего предосудительного в этом, если, конечно,
обстановка соответствует моему описанию. Но очень трудно поверить
услышанному после всего, что он увидел на экране телевизора.
Внезапно у меня возникла идея. Раз в неделю, по четвергам, я работаю в
Самарии. Когда началась "интифада", я посчитал своим гражданским долгом хоть
таким образом помочь еврейским поселенцам, жизнь котрых постоянно
подвергается опасности из-за преступной игры нашего правительства в
неограниченную демократию.
Ни одно демократическое правительство в мире не позволило бы себе такой
роскоши. Интересно, знают ли наши правители знаменитое изречение Черчилля о
том, что главнейшим долгом всякого правительства является защита своих
граждан?
Арвид не смог бы ответить на этот вопрос, поэтому я спросил его о
другом:
- Вы были в Самарии?
- К сожалению, нет. Я был в Иудее, в Синае, я видел ваш прекрасный Ямит
- чудо, построенное на дюнах. Я очень переживал, когда вы разрушили Ямит,
отдав Синай Египту. А в Самарии мне быть не довелось. Конечно, я мечтаю
увидеть эту землю.
- Считайте, что ваша мечта уже осуществилась. Завтра в семь часов утра,
если вы не возражаете, мы поедем в Шомрон, так называется на иврите Самария.
Я видел, как из уст Арвида рвется вопрос, не очень ли опасна такая
поездка. Но мужское достоинство не позволило ему задать его.
На следующий день, как только мы сели в автомобиль, я предупредил
Арвида, что буду гидом с весьма ограниченной функцией. От меня он услышит
только географические названия, а ему остается следить за спидометром,
думать и делать выводы. Думать и делать выводы можно без помощи гида.
Мы поехали на север по шоссе Геа. На перекрестке Мороша, где мы
свернули на шоссе, пересекающее Шомрон, я попросил Арвида запомнить, что это
место находится в пяти километрах от Средиземного моря.
Навстречу шел непрерывный поток автомобилей. Внезапно из него на нашу
полосу вырвался зеленый "Мерседес". Идущий впереди меня "Фиат" почти
остановился. Я резко затормозил и смачно матюкнулся. Не знаю, понял ли Арвид
смысл классической русской фразы, но его реакция не отличалась от моей:
"Донерветер!" - вырвалось у него. "Мерседес" втиснулся в свою полосу, чуть
не задев "Фиат" и автомобиль, который оказался за ним.
- Не могу вас уверить, что так не поступил бы какой-нибудь еврей, но у
арабов это чуть ли не норма, - сказал я.
- Откуда вы знаете, что это был араб? - спросил Арвид.
Я объяснил, что на автомобилях израильтян платы желтого цвета, а
"Мерседес" был с бирюзовой платой. Именно такие на автомобилях арабов Иудеи,
Самарии и сектора Газы.
На семнадцатом километре шоссе я снизил скорость, отлично понимая, как
отреагирует на это идущая за мной колонна. Девяносто километров в час,
скорость, с которой мы ехали все время, их тоже не очень устраивала.
Фактически мы уже были в Шомроне, хотя еще не доехали до "зеленой
черты", границы Израиля до июня 1967 года.
Не знаю, чем объяснить, но всегда, когда я подъежал к этому месту, у
меня сладостно замирало сердце. Все те же холмы, все те же террасы, слева
стесанная стена горы, под которой проложили шоссе, но что-то непонятное...
- Я чувствую присутствие Бога, - вдруг торжественно произнес Арвид.
Я посмотрел на него, улыбнулся и нажал на акселератор. Через две минуты
я обратил внимание Арвида на дома слева от дороги.
- Это арабское село Кафр-Касем, последний населенный пункт на
территории Израиля до "зеленой черты" А вон там, в пятистах метрах на холме,
это Шаарей-Тиква, еврейское поселение в Шомроне, то, что вы называете
оккупированной территорией.
- Не может быть! - воскликнул Арвид, посмотрев на спидометр. - От
перекрестка мы проехали семнадцать километров. И это ведь не по прямой. Если
выпрямить, будет, скажем, пятнадцать. Плюс пять - двадцать километров от
границы до моря? Не может быть!
- Замечу, Арвид, что это не самое узкое место Израиля, отмеренного нам
Организацией Объединенных Наций,очень добропорядочных и высоконравственных
наций.
- Не может быть! - продолжал восклицать Арвид.
- Но ведь вы шестой раз в Израиле. Неужели только сейчас дошла до вас
эта истина?
- Я действительно шестой раз в Израиле, но, знаете, я как-то не замечал
его размеров. Несколько климатических зон. Множество впечатлений.
Невероятное количество встреч с интересными людьми. Продолжая мыслить
европейскими категориями, я ощущал европейские просторы. Понимаете,
выбранный масштаб. И вдруг.
Проезжая мимо поселения Элькана, я сказал Арвиду, что здесь живут мои
ближайшие друзья. Если он будет продолжать мыслить европейскими категориями
и за точку отсчета примет не климатические зоны, а число интеллигентных
людей, то это небольшое еврейское поселение в Шомроне вполне сойдет за
Дюссельдорф или Эссен.
На двадцать девятом километре от перекрестка Мораша, в тридцати
километрах от Средиземного моря, мы въехали в город Ариэль. Я попросил
знакомого показать Арвиду город и приступил к работе. Через два с половиной
часа, когда я отпустил последнего пациента, в кабинет вошел возбужденный
Арвид.
- Вы не имеете права отдавать Ариэль! Вы без него, как без правой руки.
- Арвид, мы договорились, что я буду гидом с ограниченной функцией.
Думайте и делайте выводы сами. Я не хочу навязывать вам своих взглядов, тем
более что даже не все мои соотечественники разделяют их.
Мы сели в автомобиль и поехали в Гинот-Шомрон. Свернув на север с
шоссе, автомобиль стремительно покатился вниз в широкую долину между
холмами.
Жаркое сентябрьское солнце неописуемыми красками разрисовало каменные
террасы, поросшие дымчато-зелеными маслинами. Библейские холмы, словно
сказочные декорации на фоне безоблачного синего неба. Темные кипарисы, как
восклицательные знаки в конце мудрых изречений, высеченных катаклизмами в
желтовато-серых скалах.
- Какая потрясающая красота! Ведь здесь фактически ничего нет, почему
же это так прекрасно? - спросил Арвид
Я не ответил. Я был гидом с ограниченной функцией.
Мы свернули в Якир, хоть это было не по пути. Отсюда с высокого обрыва,
я показал Арвиду Нофим, и Карней-Шомрон, и Гинот-Шомрон, и долину, которую
нам предстояло объехать. Напрямик до поселений рукой подать, но у
непосвященного, едущего по шоссе, создается впечатление о значительных
расстояниях.
Арвид стоял, очарованный красотой и покоем, в который мы окунулись. Но
меня ждали пациенты.
С дороги я показал Арвиду город религиозных евреев - Иммануэль, ступени
многоэтажных домов, взбирающихся по склону горы.
Когда мы проезжали мимо арабского села Джинсафут, Арвид обратил
внимание на богатые каменные дома, проектируя которые, архитекторы не очень
ограничивали свою фантазию.
- Не так уж плохо живут у вас арабы. У нас, в Германии, у фермеров нет
таких роскошных строений.
- Это детали, замеченные вами с дороги. За двадцать лет израильской
"оккупации" здесь открыты школы, больницы и даже университеты, которых и
близко не было ни при турецком владычестве, ни в течение тридцати лет
цивилизованного британского мандата, ни в течение девятнадцати лет родной
палестинской власти хашимитского короля. Это видимые материальные блага. А
что вы скажете о правах человека? В какой из арабских стран, в какой
социалистической стране Европы, в какой стране "третьего мира" у людей есть
такие гражданские права, такая свобода, как у этих "несчастных арабов,
угнетаемых израильскими оккупантами"? Когда в 1970 году палестинцы чуть
зашевелились в Иордании, король Хусейн, которого вы считаете таким
просвещенным и симпатичным, в течение одного дня перебил тысячи своих
единоверцев. У вас в Европе это никого не возмутило. Зато, если в борьбе за
свое существование, в борьбе за право не быть сброшенными в море или
хладнокровно зарезанными убийцами евреи застрелят одного из этих бандитов,
вы поднимаете свой возмущенный голос, забывая даже об элементарном долге,
который ни вы, ни ваши отдаленные потомки не в состоянии оплатить. Но стоп!
Я увлекся и забыл об ограниченной функции.
- Нет-нет, мне это все очень интересно и важно.
В Гинот-Шомрон, пока я принимал больных, две симпатичные чиновницы
поселенческого совета взяли на свое попечение Арвида.
Домой мы возвращались по шоссе Шхем - Калькилия. Арвид продолжал
уверять меня в важности Шомрона для обороны Израиля. Я не реагировал.
В нескольких километрах восточнее Калькилии, там, где начинается спуск
в прибрежную равнину, я остановил автомобиль на обочине. Красота
действительно была неописуемой. Но не для этого я сделал привал.
- Видите, Арвид, там, на горизонте город Хадера с электростанцией,
снабжающей электричеством почти весь Израиль, А вот там, левее, Нетания,
которой вы так восхищаетесь. А это Герцлия. Видите, отсюда кажется, что она
слилась с Тель-Авивом. А вот там, на юге, Ашдод, второй порт нашей страны. В
этой узкой полосе живет две трети населения Израиля.
- Непостижимо! Не надо быть полководцем, чтобы понять стратегическую
важность места, на котором мы сейчас стоим.
- Вы считаете?
- Могут ли быть малейшие сомнения?
- Не знаю. Как, в таком случае, расценить требование ваших
соотечественников и ваших европейских соседей отдать это место арабам? Вы
ведь не хотите, чтобы нас уничтожили? Или я ошибаюсь? Может быть, ваши
соотечественники и ваши европейские соседи считают, что во время войны
недоуничтожили евреев и эту ошибку надо исправить сейчас?
Я направился к автомобилю, не ожидая ответа.
У восточного въезда в Калькилию нас остановил военный патруль.
Немолодой сержант с профессорской внешностью попросил меня:
- Не будешь ли ты так добр подвести этого типа? - он кивнул в сторону
дома, где рядом с нашими солдатами на корточках сидел араб лет двадцати
пяти.
- Куда? - спросил я.
- Высадишь его, когда выедешь из города. Он не местный. Болтался здесь,
а в Калькилии комендантский час. Если он там появится, его снова задержат.
Я попросил Арвида пересесть на заднее сидение. Вероятно, он сообразил,
в чем дело, и сел за моей спиной. Араб сел рядом с ним.
- Ты понимаешь иврит? - спросил я его.
- Нет, - ответил он по-английски.
- За что вас арестовали? - спросил его Арвид.
- Не знаю. Ни за что.
Мы ехали по абсолютно безлюдной улице. Вчера здесь совершили
террористический акт - и город был закрыт.
Я вспомнил крамеровский фильм "На последнем берегу". Наверно, у Арвида
возникли такие же ассоциации.
- Как после ядерной войны, - сказал он.
- Да. А ведь мы едем по одному из самых оживленных мест Израиля В трех
километрах отсюда еврейский город Кфар-Сава. Сюда за покупками кроме арабов
приезжали десятки тысяч евреев. Жители Калькилии наслаждались достатком и
другими благами, которые обеспечивало им географическое положение города. Не
так ли? - обратился я к арабу.
- Да, так было.
- Что же мешало вам продолжать жить во много раз лучше, чем вы жили при
короле Хусейне, и во много раз лучше, чем сейчас живут его подданные?
- Мы не успокоимся, пока не выгоним вас из Палестины.
В зеркале заднего вида я уловил изумление на лице Арвида. Я низложил с
себя функции гида и приступил к политической беседе с врагом.
- А по какому праву вы хотите выгнать нас из Палестины?
- Это наша земля.
- Ваша? Вы еще не существовали как народ, когда здесь жили евреи.
Четыреста лет еврейским государством на этой территории правили судьи. Затем
- три царя. Затем здесь было два еврейских государства - Иудея и Израиль.
Иудея существовала девятьсот лет, а вас все еще не было в помине. Даже после
поражения Иудеи здесь не переставали жить евреи. И только спустя шестьсот
лет из пустыни пришли арабы. В этих местах их можно было пересчитать по
пальцам. Только когда еврейские пионеры стали осваивать землю, когда гиблые
малярийные болота они превратили в поля, плантации и цветущие сады, сюда в
поисках заработка пришли те, кто сейчас называют себя палестинцами.
- Это все выдумки сионистского врага. Ничего подобного не было. Это
наша земля.
- Допустим. Но по декларации Бальфура земля Израиля должна была стать
еврейским национальным домом. Четыре пятых нашего национального дома
англичане преступно отдали вам, создав Трансиорданию. С болью в сердце мы
били вынуждены смириться с этим. Затем Организация Объединенных Наций отдала
вам больше половины оставшейся одной пятой земли Израиля. Мы и с этим
смирились потому, что хотели дать приют бездомным уцелевшим жертвам
геноцида. Но вас не устраивало даже такое решение - и арабские государства
пошли войной на
безоружных евреев. Мы выстояли. Но в 1967 году вы решили прикончить
нас. В результате вы потерпели неслыханное в истории войн поражение. Чем
обычно заканчиваются такие войны? Аннексией территорий и контрибуцией,
взымаемой с побежденного.Евреи снова продемонстрировали свою идиотскую
исключительность и не поступили так, как на их месте поступил бы любой
другой народ. У вас были две возможности: стать нормальными гражданами
Израиля со всеми правами и обязанностями, включая службу в армии...
- Мы не будем воевать против своих братьев-арабов!
- Вы абсолютно правы. Я даже могу согласиться с вами, что арабы нигде и
никогда не воюют друг с другом. Вообще мусульмане исключительно миролюбивы.
Но у вас оставалась вторая возможность - быть уважаемыми, добропорядочными
жителями Израиля. Только без права избирать и быть избранными, без права на
политическую деятельность. И любого, нарушившего эти правила, я бы выслал за
пределы Израиля. Но вы не согласны ни с первым, ни со вторым. Вы вообще не
согласны ни с чем меньшим, чем с нашим уничтожением. Мы с вами несовместимы,
заметьте, не по нашей вине. Поэтому остается только одна возможность -
трансфер. У вас есть двадцать два арабских государства, у нас -только узкая
полоска земли. Нас с вами следует разъединить. Спросите вашего соседа,
сколько немцев подвергли трансферу.
- Двенадцать милионов, - сказал Арвид.
- Слышите? Двенадцать миллионов. Из них миллионы ушли буквально голыми,
оставив роскошные квартиры со всем содержимым, оставив имения, какие вам
даже не снились. Советский Союз и Польша аннексировали Восточную Пруссию и
Силезию. И это справедливо. Немцы развязали войну. Простите мне,
Арвид, мою жесткую прямоту.
- Все в порядке. Я не могу вам возразить.
- Так вот. Вас здесь полтора миллиона. Из них - более шестисот тысяч
беженцев. Их давно должны были принять арабские страны, если бы ваши лидеры
не строили свою грязную политику на несчастье людей. Остается девятьсот
тысяч. Это не двенадцать миллионов. Кстати, из арабских стран в Израиль
переселилось почти такое же количество евреев, оставив там все свое
имущество. Это тоже трансфер. И еврейские поселенцы, премещенные из Синая во
имя мира с Египтом - это тоже трансфер. И мое переселение в Израиль из
страны, за которую я добровольно воевал и пролил кровь, которой я отдал все,
- это тоже трансфер. Я предлагаю вам трансфер более гуманный. Вы сможете
забрать с собой все. За недвижимость вы получите справедливую компенсацию. Я
приму вас в гости, когда вы приедете к нам из одной из двадцати двух
арабских стран. Мы научим вас осваивать пустыню. Мы будем способствовать
вашему экономическому расцвету. Мы можем стать добрыми соседями. Но опыт
показал, что мы не можем жить вместе в одной стране. А другой у нас нет.
- Да, - сказал Арвид, - все это справедливо и не кажется мне
антигуманным.
Араб молчал.
Мы выехали из Калькилии. Мы проехали перекрестки дорог на Алфей-Менаше
и Кфар-Саву.
- Где вас высадить? - спросил я араба.
- Отвезите меня в Кафр-Касем.
- Я довезу вас до шоссе, пересекающее Шомрон. Там мы свернем направо.
- Но мне надо в Кафр-Касем!
Арвид с удивлением посмотрел на соседа. Я рассмеялся.
- Арвид, спросите его, взял ли бы он меня в свой автомобиль? А если бы
взял, не попытался ли бы он всадить мне нож в спину?
Только знаете, уважаемый, я бы вам не позволил это сделать. Вы бы не
успели согнуть руку, как я разрядил бы в вас этот пистолет.
Арвид потом признался, что был поражен, увидев в моей руке неизвестно
как и откуда появившийся пистолет, о существовании которого он даже не
догадывался.
- Конечно, я был бы осужден и посажен в тюрьму моими мазохистскими
властями, но, заметьте, живой. А вы были бы трупом.
Мы подъехали к перекрестку. Я остановил автомобиль, но наш пассажир не
торопился выйти.
- Мне надо в Кафр-Касем. Отвезите меня в Кафр-Касем.
- Перейдете через дорогу и попросите, чтобы вас кто-нибудь подвез на
попутном автомобиле.
Араб неохотно повиновался, возможно вспомнив мое объяснение о тюрьме и
трупе.
- Ну и ну, - сказал Арвид, - даже не поблагодарил.
Должен признаться, что в этот момент я, вероятно, несправедливо,
подумал о немецком восприятии юмора. Арвид снова сел рядом со мной.
- Да, такой урок о ваших проблемах мне преподали впервые. Но почему
ваши средства пропаганды не объясняют этого миру?
- Не знаю, Арвид, я ведь относительно новый гражданин Израиля. Может
быть, дело просто в том, что мир не желает слышать наших объяснений.
1989 г.

P.S. Прошло чуть больше года. В гости к нам приехала дочка моего
покойного друга, танкиста, с которым я учился в институте. Прочитав очерк,
она захотела увидеть Самарию. Я повез ее точно по описанному маршруту и
даже, хотя сознавал ответственность за благополучие гостьи, проехал через
Калькилию, имея возможность объехать ее по новой дороге. Дома, переполненная
увиденным, гостя стала обсуждать поездку.
- Ты действительно описал все абсолютно точно, но Арвида ты, конечно,
придумал?
- Танечка, я ничего не придумал. Это не художественное произведение, а
очерк - точный протокол происшедшего.
Я не успел окончить фразы, как зазвонил телефон:
- Шалом! Говорит фрау Эрна.
- Где вы?
- Мы с Арвидом в Тель-Авиве, в гостинице.
Через полчаса фрау Эрна и Арвид были у нас. Таню потрясло удивительное
совпадение. В какой-то момент она сказала Арвиду, что прочла мой рассказ о
том, что мы увидели в Самарии.
Арвид, оказалось, тоже опубликовал в Германии очерк о нашей поездке.
Я попросил его прислать мне этот очерк. Но Арвид скромно заметил, что
он не коллекционирует своих произведений.
А жаль. Мне бы очень хотелось узнать, как он рассказал
соотечественникам о нашей совместной поездке в Шомрон.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 22 ]  На страницу Пред.  1, 2

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB


Подписаться на рассылку
"Вознесение"
|
Рассылки Subscribe.Ru
Галактика
Подписаться письмом