Галактика

Сознание Современного Человека
Текущее время: 21 ноя 2018, 16:00

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 22 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 09 апр 2011, 02:44 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
Я осматривался по сторонам и пытался понять, зачем меня привели в новую
камеру, и что будет со мной дальше. Было очевидно, что в одиночке я лишался
сигарет (в моей пачке оставались всего три штуки), водки, нормальной
(относительно) еды, книг, общения, моральной поддержки. С другой стороны при
переводе из камеры в камеру следует команда "с вещами". Если, конечно тебя
переводят не в карцер. Но на карцер камера не тянула чистотой. И по слухам
там на день шконка поднималась. Так что надо было по 16 часов или стоять или
сидеть на цементом полу, покрытом 5 сантиметровым слоем воды. Нет, это явно
не карцер. Здесь сухо.
Лязгнула дверь.
- 30 минут. Будут проблемы - стучите!
В камеру вошла Финдиректрисса. Она была в строгой белой блузке, черном
обтягивающем пиджаке и черной юбке чуть выше колена. Ее костюм чуть-чуть
напоминал женскую нацистскую форму. Он явно шел к ее светлым волосам. Я
привстал от удивления. Дверь захлопнулась и железный засов крепко лязгнул.
- Ну, здравствуй, зек!
- Здравствуй, Оля. Нет больше зеков. ЗеКа - это заключенный
каналоармеец. А теперь каналы все выкопаны и я - арестованный. Но не
осУжденный. Я, как блатные, сделал ради прикола ударение на "У". А тебя
Матвей вместо себя прислал?
- Долгая история. Матвей в больнице. Расскажи лучше, как ты?
- Я - лучше всех. Курорт. Горный воздух. Прекрасная компания. Отличный
сервис!
- Выглядишь ты именно так. Я думала ты вшами зарос. Опустился.
- Просто так в правильной хате никого не опускают. Я скорешился с
братвой. Оказался нужен обществу. Рассказываю им истории, разгадываю сны.
Растолковываю объебон. Обсуждаю деляги. За это моюсь раз в день. Мне даже
стирают. И неплохо кормят. В какой больнице Матвей?
- Что такое объебон и деляга?
О Матвее Оля говорить явно не хотела. Она уселась на нары, и немедленно
поднялась. На колготках появился зацеп. Пока она раздумывала что же с ним
делать, на ее колено с потолка упала капля. Она подняла голову. Я начал
понимать находит Мотя находит в ней возбуждающего. У нее было полное
пренебрежение к собственной сексуальности про которую она уж, конечно, знала
все. Она не ставила ее напоказ. Она ее не стеснялась. Она, тем более, ее не
скрывала. Она просто не замечала ее. И в этом не было ни капли фальши.
Наоборот. Или я ничего не понимаю в женщинах.
Да... видит Бог, возбудить такую женщину был вызов не из простых. И не
многие бы него решились. Я вообще не знаю, кто бы решился кроме
отмороженного Матвея. У меня, правда, промелькнула мысль, что странно
приходить в тюрьму в нацистской форме но, судя по всему, Оля так одевалась
на работу всегда, а меня посетила в перерыве между бизнес-встречами. С
трудом отрывая взгляд от ее, может быть, чуть пухлых но очень
соблазнительных ножек, я чуть помедлив перевел дыхание и ответил.
- Объебон - обвинительное заключение. Деляга - уголовное дело.
Образование у моих сокамерников неполное среднее. Интеллект примерно такой
же. И шутки типа "знаешь за что Пушкина убили?" - "за что?" - "стакан
задерживал".
- Не смешно.
Оля подстелила одеяло и села рядом со мной на нары.
- О чем и речь. По шуткам можно судить об интеллектуальном и
нравственном состоянии тусовки, в которую ты только что попал.
- Матвей в Белых Столбах. У него поехала крыша.
- Надеюсь, что это шутка?!
- У меня веселый голос?
Какой у Финдиректриссы был нормальный голос я знал плохо, потому что
говорила она редко. Этот был какой-то испытывающий. Как голос человека,
который хочет тебя проверить, но при этом сам не чувствует себя уверенно.
Веселым его, в любом случае, назвать было нельзя.
- У тебя отличный голос. И если ты используешь его для рассказа о
Матвее, я буду тебе крайне признателен.
- Да пожалуйста! Матвей поговорив с тобой, вызвал меня. Когда я
приехала, он метался по квартире - собирал тебе вещи. Рассказал мне в двух
словах про ваши приключения. Я мало что поняла. Потом понесся в РУВД. Я
поехала с ним. Оттуда нас послали. Для тебя ничего не взяли, сказали, что
тебя уже перевезли, а куда - неизвестно. Сказали звонить в понедельник в
прокуратуру.
- Врали, суки! Я там три дня сидел.
- Значит врали. Я решила встретиться с одним человеком, который мог бы
тебе помочь. Но Мотю взять с собой не могла, потому что этот человек... ну в
общем не могла.
- Потому что этот человек за тобой ухаживает?
- Да. Что-то в этом роде. Матвей пришел в бешенство, обматерил меня,
бросился в свой Рейндж-Ровер, дал по газам и умчался. Я стала звонить ему
часа через два. Ни домашний ни мобильный не отвечали. Итак до ночи. Ночью я
позвонила в милицию, потом в больницы, потом в справочную о несчастных
случаях. Выяснила в конце-концов, что он вытрезвителе. Нажрался где-то в
баре. Потом разбил машину вдребезги. Срубил рекламный щит. Слава Богу, без
жертв. Когда я приехала в вытрезвитель - у него уже была белая горячка в
разгаре. Он орал, что что его разговоры прослушивают, мысли читают, что
вокруг его шеи обвились двухголовые змеи и ему скоро отрежут голову.
- А знаешь, это все правда!
Финдиректрисса подозрительно на меня посмотрела и продолжила:
- Менты к тому времени уже вызвали психиатрическую неотложку. Ему
вкололи что-то и повезли. Я поехала с ним. Врачи не поверили в двухголовых
змей и поставили диагноз "Белая Горячка". Деменция трименс. С параноидальным
синдромом.
- Delirium tremens.
- Да. Неважно. Его положили. Я дала врачам денег. Чтоб ухаживали
по-человечески. Вот и все.
- Нет не все. Как он сейчас?
- Говорят, что лучше. Спит по двадцать часов. Но когда проснется, то
плачет. Утверждает, что он во всем виноват, потому что ушел из казино и
оставил тебя одного.
- Говорят? Ты что там не была?!
- Была позавчера. Меня не пустили. Его даже Антон не видел.
- Антона куда-то не пустили? С ума сойти. Подожди, но он же в Америке?
Он прилетал на выходные, когда услышал, что с вами случилось. Прилетел
в субботу вечером, а в понедельник улетел. Я с ним встречалась. Он передал
тебе записку.
- Так что же ты молчишь?
- Ты же меня про Матвея расспросами замучил.
- Я взял конверт и развернул. 300 долларов купюрами по 10. Очень умно.
Спасибо. Я рассовал их по карманам и ботинкам. Потом взял записку. Почерк
Антона. Крупный, круглый, очень плохо читаемый.
"Держись! Ничего не признавай. Я делаю все, что могу. Матвей
поправляется. Передай мне с Олей записку. Твой Антон".
- Хорошо. Я все понял. А как ты сюда попала?
- У меня есть связи.
- Тот самый человек, к которому ты не хотела брать Матвея, отчего он
запил, разбил машину и получил белую горячку?
- Тот самый человек. Надеюсь моей вины в том, что случилось нет.
Я задумался. Как люди не любят оказываться виноватыми в том, в чем их
даже никто не собирается подозревать!
- Тюремная философия, Оля, не подразумевает наличие собственной вины,
как этической категории. В этом смысл тюремной жизни. Иначе можно и до
чистосердечного раскаяния дойти, а это здесь не принято.
- Иосиф, как начинающий тюремный философ, может, ты знаешь, в чем смысл
жизни на воле?
- Хм..., в тюрьме не принято отвечать однозначно.
Она усмехнулась. Так усмехались мои одноклассники, когда я не мог
правильно ответить на какой-нибудь их дурацкий вопрос. Типа "не жужжит и в
жопу не лезет". Я, не обратив внимание на усмешку, продолжал.
- Но я могу сформулировать ответы на вопрос о смысле жизни в виде
экзаменационного теста. А ты сможешь выбрать полюбившийся тебе ответ.
- Давай, - она с интересом посмотрела на меня.
- Вариант А.Человек, как и все живое, существо биологическое. Поэтому
смысл его жизни - оставить по себе плодовитое потомство. То есть много
сильных, умных и красивых детей. И этим обеспечить бессмертие и процветание
своих генов.
Вариант B.Человек, в отличии от всего живого, - существо социальное.
Поэтому смысл его жизни - изменить жизнь к лучшему. Выиграть войну с врагом
человеческого рода. Уничтожить болезни. Придумать новый источник энергии. И
этим обеспечить бессмертие и процветание человечества.
Вариант C.Человек - существо, созданное Богом по Его образу и подобию.
Он должен придумывать, рисовать, писать, лепить, строить, изобретать.
Создавать что-то новое, конкурируя с Творцом (причем, с точки зрения евреев,
лучше делать это не по субботам). И творчеством обеспечить бессмертие и
процветание собственного имени.
Вариант D.Вопрос поставлен некорректно.

- Ну хорошо. Допустим. А к какому ответу склоняешься лично ты?
- Я, лично, склоняюсь к вопросу.
- Ты, похоже, атеист.
- С чего ты взяла?
- Потому что о служении Богу и выполнении заповедей с попаданием в рай
в качестве призовой игры ты так и не упомянул. Вариант E.
- Да? (Мне стало стыдно). Ну забыл... Что же ты хочешь? - Сложный
вопрос. Экзистенциальный.
Мне стало обидно, что отпущенные тридцать минут скоро истекут, а я веду
бессмысленные разговоры о смысле жизни. Похоже, Оля решила, что я пытаюсь
произвести на нее впечатление. Она смотрела мне в глаза и внимательно
слушала. Я понял, что пора заканчивать.
- Ты не знаешь, как там Маша и мама?
- Антон говорил, что они носятся по адвокатам, которые уже слупили с
них порядком денег. Эффекта, как видишь, нет.
Мне не понравилось слово "носятся". Когда Маша бралась за дело, можно
было быть абсолютно спокойным. Лучше чем она сделать его никто не мог. Тем
не менее, эффекта действительно не было. Пока.
- Ты, кстати, не знаешь, почему ко мне не пускают адвокатов?
- Твоему делу присвоен статус ОК. Что означает особый контроль.
Интересно, чем это ты его заслужил?
Мне, в свою очередь, стало интересно, не за ответом ли на этот вопрос
пришла Оля?
- Двухголовыми змеями и отрезанными головами. Но не в камере же об этом
рассказывать.
Она спокойно восприняла отказ.
- А почему ты не спросишь, зачем я здесь?
Я решил, что самое время прикинуться полным идиотом. Потому что иначе,
как писал журнал Юность во времена моей молодости, может случиться
непоправимое.
- Да вообще-то я думал, что ты пришла навестить меня. Передать передачу
и записку. А почему ты здесь, Оля?
- Потому что я хочу, чтобы ты оказался на свободе.
- А зачем тебе моя свобода?
- Потому что потом я хочу тебя ее лишить.
Это был ход конем в глаз. Но я решил все-таки уточнить.
- Ты хочешь замуж? За меня? И предлагаешь мне сменить одну несвободу на
другую?!!
- Если бы все было так просто. Но ты мне нравишься.
Это было сказано так непринужденно! Как будто она все уже давно решила,
но понимает, что для меня это новость и готова терпеливо мне все объяснить.
Мм... Кажется, все таки Оля пользовалась своей сексуальностью.
- У меня есть Маша. У тебя есть Мотя...
- Никого ни у кого нет.
- Оля, но Мотя... ты с ним э... (я пытался подобрать приличное, но не
антихудожественное слово) занимаешься любовью?
- Ну если это можно так назвать. И что?
Она немного ехидно улыбнулась. Я знал, что так назвать это нельзя. Но
было очевидно: для того, чтобы возбуждать, даже сводить с ума, двигаться в
постели Оле было не обязательно.
- Мотя тебя любит. Мотя хочет твоей любви. И я...
- Да. Он даже рассказал мне про твои советы. Они универсальны. Но не
полноценны. Потому что не отвечают на вопрос "а что дальше". Мотя откажется
от меня, как только меня получит. И он это знает. И я это знаю. И он знает,
что я это знаю.
- Пусть сначала получит, а потом откажется. Что ты хочешь от меня? А
может (мне пришла в голову дикая мысль), а может, ты оттуда? Калипсол.
Дейр-Эль-Бахри. Одиночество. 222461215?
- А может, у тебя тоже белая горячка? Я не предлагаю тебе сделку по
смене несвобод. Ты мне нравишься. Я буду тебе помогать. Бескорыстно. Не
прося ничего взамен. Даже, чтобы ты со мной занялся любовью. Я уже давно
заметил, люди приписывают мне избыточную практичность.
Я вдруг услышал в ее голосе усталость. Это был первое проявление хоть
чего-то человеческого. Но если так пойдет дальше...
Я посмотрел на нары. Это, конечно, будет номер. Представляю, как будет
смотреть на меня вся камера. Если кто-нибудь поверит. В тюрьме про баб врут
страшно. Только в нашей камере как минимум 15 человек успели рассказать,
каких именно звезд шоу-бизнеса они лично трахали и почем (деньги, кольца,
автомобили, дома, яхты). Особенно меня прикалывало, что все безоговорочно
верят. Или делают вид. Когда чья-нибудь телка появляется по ящику - то по
камере идет общий крик "Вован! Иди сюда! Твоя пизда поет!".
Настоящий секс с петухами - происходит обычно ночью, тихо. Петухов
поставляет мамка - старший петух в камере. И за них надо платить. Деньгами,
чаем или сигаретами.
- Ты, Оля, любишь экзотику?
Я почему-то тоже почувствовал себя усталым. И понял, что мой голос
звучит фальшиво и неуместно.
- Я же сказала. Я не собираюсь тут с тобой заниматься сексом. Тем
более, полчаса прошли. Сейчас за мной придут. Я хочу тебе помочь. И все.
Я вспомнил астрологическую фразу Матвея из рассказов об Оле: "любовь -
не очень-то змеиное дело" и решил, что пора писать записку Антону. Оля дала
мне бумагу и ручку.
Я написал, что держусь, благодарю его и чтоб он меня вытаскивал.
Попросил передать всем-всем-всем, что у меня все - ОК. Всех-всех подчеркнул.
Антон догадается.
В ту секунду, когда она убирала записку в сумочку, в дверь дважды
стукнули, а еще секунд через двадцать она открылась. Вертухай смотрел на
меня восхищенными глазами. Он явно мне завидовал. Мне показалось, что на его
потном лбу даже прыщи разбухли. Я усмехнулся. Знал бы он, каким сексом мы
тут занимались.
- Да, спросил я напоследок, - а ты не знаешь что там с Крысой? Это моя
подчиненная. Матвей должен был взять у нее денег.
- Знаю. Матвей ей не успел позвонить. А Антон с ней говорил. Она
послала его и сказала, что не понимает, о каких деньгах вообще идет речь.
Кажется, она тебя кидает. Там много денег?
- Тысяч двадцать. Но не в деньгах дело. Это же моя работа. Мое
агентство. Я в тюрьме. А она - ...
- Освободись сначала. Потом разберешься. Ладно. Я пошла. Будь здоров.
Не кашляй. А тут у вас туберкулез.
- Да. У нас тут тех, кто кашляет, - сама понимаешь... Пока, Оля!
Спасибо за все.
Она кивнула и вышла, не оглядываясь.
Вскоре за мной пришел другой вертухай и повел меня в камеру. У меня
было ощущение, что я иду домой. Домой! Я читал, что у заложников ближе к
освобождению или сразу после него возникает чувство глубокой любви к тем,
кто их захватил. Кажется, это называется "стокгольмский синдром". Что-то в
этом духе происходило и у меня, если я стал считать камеру СИЗО на 117
человек домом за неделю. Я вернулся камеру, молча отстегнул 10% денег в
общаг, получив одобрительный взгляд Смотрящего, и лег на шконку. Видя, что я
не в духе, меня оставили в покое, хотя обычно вернувшихся заваливали
вопросами.
Конец тринадцатой главы


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 12 апр 2011, 01:38 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
Глава 14

Один из углов камеры оживился. Фонарь, долговязый приблатненный,
показывал фокусы с колодой, которая воздушным веером переходила из одной
руки в другую, затем извиваясь змеей уходила в сторону, а потом, поменяв
неуловимо движение на обратное возвращалась. Я лежал и лениво наблюдал за
процессом. Фонарь уловил мой взгляд и волнистыми движениями парусника,
идущего галсами по узкому проливу подплыл ко мне.
- Пророк, предскажи! Вкатишь мне в буру или нет?
- Вкачу, если стану играть. Но не вкачу, потому что не стану.
- А если без кляуз?
- Я не играю в буру!
- А во что играешь?
- Вообще не играю!
- Пророк, зачем пургу гонишь! Ты же бухтел, что тебя после казино
замели. Что же ты с беспонтовыми фраерами бился, а с нами тебе западло? А
прописку тебе, кстати, оформили?
Я похолодел. Мое сердце опустилось сильно ниже диафрагмы. Прописки, -
этого рудимента, первобытно-общинных инициаций я боялся страшно.
Необходимость прыгать с третьей шконки на расставленные шахматные фигуры,
чтоб доказать собственную смелость или колоть себе глаз со всей силы, в
надежде, что кто-то успеет подставить книжку - меня категорически не
устраивала. Но еще на сборке мне сказали, что после тридцати - не
прописывают. Я успокоился. Когда прошли первые дни, я забыл и думать о
прописке. Теперь Фонарь поднял эту тему. Я с надеждой посмотрел на Танк.
Сейчас все было в его власти. Танк, подумав вмешался.
- Ты, Фонарь, что, не рубишь фишку? Зачем наезжаешь? После тридцати
прописка не катит. А ты, Пророк, уважь Фонаря. Раз вытолкнулся - покатай
немного. Не на три косточки играете.
Мне стало ясно, что я попал. Официальную прописку по понятиям мне
сделать было нельзя, но отказаться играть в карты, после такой находки с
казино Фонаря и вынесенного решения Танка было невозможно. Отмазки, как в
анекдоте про крысу не было. Единственный способ опротестовать слова Танка -
это писать маляву Смотрящему по СИЗО. Что значит, во-первых, резко испортить
с Танком отношения, во-вторых, получить с высокой вероятностью отказ от
вышестоящей инстанции. Получалось как с леденцами Чупа-Чупс, спонсорами
российской сборной по футболу.
"Отсосем и там, и здесь."
Я понял, что надо срочно привлечь внимание правильных мужиков и блатных
(прежде всего Смотрящего с Поддержкой ) к игре и добиться максимально
честных для меня условий. Мне уже было известно, что обыграть фраера в карты
- это заслуга для рвущегося к власти приблатненного. А Фонарь очень старался
выслужиться и изменить свой статус на блатного. Это означало, что он будет
делать все в рамках понятий, чтоб меня сделать. И болеть блатные будут за
него. Потому что он, в общем, свой. А я, в общем, чужой.
Раздумывая над всем этим в том молниеносном темпе, который был задан
Фонарем, я в первый раз проклял свою привычку ходить в казино. Было понятно,
что если я отделаюсь 300 долларами, полученными от Антона, и на этом закончу
игру, то мне надо благодарить судьбу и Бога в тех словах и действиях,
которыми я за всю жизнь не пользовался.
Потому что, судя по нездоровому блеску в глазах Фонаря, я понимал, что
он готовит серьезный спектакль. Народ почуяв, то же, что и я, начал
подтягиваться. Дикая скука заставляет выдумывать дикие развлечения. Нас
постепенно стали обступать. Фонарь предложил пересесть за дубок (обеденный
стол) и нарочито попытался отогнать зрителей, хотя видно было, что внимание
это ему весьма приятно.
Мое настроение не внушало мне никакого доверия. Я чувствовал, что хочу
проиграть поскорее и отделаться малой кровью, но понимал, что малодушничаю и
что пора менять концепцию.
Потому что уже - все. Слишком много напряжения, глаз и эмоций
вовлеклось в нашу, еще не начавшуюся игру. Я посмотрел на Фонаря. Он
сосредоточенно мешал карты.
Наконец, мне пришла в голову первая разумная мысль. Мне нужен был
консультант. Он же секундант. Лучше, чтобы это был не блатной. Блатной будет
вынужден отстаивать честь фонаревского мундира. Но при этом мне нужен был
человек, хорошо знающий правила и пользующийся у камерной братвы
авторитетом. Я решил взять инициативу.
- Пацаны, - сказал я. Я здесь без году неделя. Правила знаю плохо. Но
живу по понятиям. Мне нужна ваша помощь. Кто готов честно без кидалова
помочь?
- Прарок - залатой пацан. Я ему памогу.
Я посмотрел на говорящего. Кличка Коба. Плотный. Рыжеватый. Лицо в
оспинах. Глубокие карие глаза. Одет в новый тренировочный костюм, хотя жара
такая, что все ходят в трусах. Вчера рассказал мне, что он сын грузинского
вора в законе. Мы обменялись с ним адресами, по которым надо сообщить, если
с нами что-то случится. Я дал адрес мамы и Маши.
Вроде, Коба нормальный мужик. Пусть молодой. Но его отец мог многому
научить. Хотя воры редко живут со своими сыновьями. Жить с семьей - это не
по понятиям. Ладно. Если не будет тормозить - может, и отобьюсь. Лучшего все
равно нет.
- Спасибо, Коба! Расскажи, я могу выбирать игру?
Коба сел рядом со мной.
- Это как ви дагавиритес.
- Договариваемся. Я каждый раз выбираю игру сам. Какую захочу.
- Не катит, - сказал зло Фонарь, не ожидая сопротивления с моей
стороны. Ты мне свой бридж объявишь. И мы будем полдня фишки метать.
- А ты мне сику или деберц. Будешь меня полдня учить.
- Давай так забьемся: раз ты, раз я. Ставку включаем по очереди. Один
объявляет ставку, другой игру. Но чтоб без приколов - если пять пацанов эту
игру знают - играем. Если нет - ты попал. Очко переходит в зрительный зал.
Камера взорвалась хохотом. Надо было обязательно отшутиться в ответ. Я
примерно уловил стилистику местного юмора.
- Вот с твоего очка, Фонарь, и начнем. С двадцати одного.
Моей шутки смеялись больше и громче. Кто даже захлопал. Я вообще к
своим сильным сторонам всегда относил умение издеваться над людьми. Из-за
этого в школе у меня было много проблем.
В тюрьме я вел себя предельно осторожно, потому что как в любом
закрытом табуированном обществе, отношение к словам здесь предельно
серьезное. Но сейчас надо было отбиваться.
- За мое очко ты еще ответишь, сказал покрасневший Фонарь. Но очко, так
очко. Моя ставка - пятьдесят баксов. И я банкую.
- Коба, кто должен банковать?
- Сбросьте да туза. И пуст предъявит бабки!
- Не вопрос. Разбей, командир.
Фонарь бросил мне бумажку в пятьдесят долларов, которая была очень
похожа на нарисованную. В камерной полутьме понять это было невозможно. Я
решил не нагнетать обстановку и разменял ее молча. Фонарь сдал до туза (туз
выпал мне) и игра началась.
Первую игру я выиграл. Вторую тоже. Третью тоже, хотя Фонарь заставил
меня играть в сику, правила которой я знал едва-едва. Потом я заказал покер
и проиграл по собственной дури. Потом мы сыграли два круга в буру. Я опять
выиграл. У меня было уже не меньше 500 долларов. Правда, мне все больше и
больше казалось, что нарисованных. Фонарь раскраснелся и говорил обиженным
голосом, что он играет без кляуз, что фишка не прет и что я его делаю. Как
честный человек может делать карточного шулера, жонглирующего колодой, я не
знал. Поэтому решил сделать паузу.
- Фонарь, сказал я. Давай договоримся! В долг я играть с тобой не буду.
И ты со мной не будешь.
- Ты че, хезишь, я за базар не отвечу?! И он резко приподнялся над
табуреткой.
- Нет, - немного испугался я. Ответишь, конечно...
Я запнулся. Никогда не поймешь, каким словом кого в тюрьме можно
обидеть. Особенно, когда человек сам хочет обидеться и ищет повода. Но я не
готов был верить в долг, исключительно потому, что хотел закончить игру
поскорее. Кроме того, я отлично помнил сцену игры в трехкарточный покер в
одном из моих любимых фильмов "Карты, деньги, два ствола". Главное, я
помнил, чем она кончилась.
Только у меня четырех друзей и папы Стинга - не было. Я очень боялся,
что меня заставят играть в долг. В том, что Фонарь сейчас поддается, чтобы
увеличить ставки у меня не было и тени сомнения. Его расстроенный голос был
фальшив, а один раз он, играя в буру, якобы по ошибке, снес козырную
десятку. Для шулера такого класса - ошибка недопустимая. Очевидно, не сделай
он этого, партию выиграл бы он.
Но для Фонаря время косить под бешеного психа еще не пришло, поэтому он
примирительно сказал:
- Мы с тобой правильные пацаны. Я тебе верю, ты мне веришь.
Коба (да и все вокруг) поняли, чего я опасаюсь. Похоже я добился их
некоторого уважения благодаря тому, что у меня не загорелись глаза от
выигрыша, и я продолжал сечь фишку. Чтобы укрепить свой рейтинг я решил
сделать ход конем.
- А пока часть выигрыша я хочу внести в общак. А то мало ли - кончатся
бабки, а пацанам грев-то нужен.
С этими словами я сгреб четыре пятидесятидолларовых бумажки
(фонаревских, естественно) и передал их Рулевому (кассиру общака). Я
надеялся, что это мина замедленного действия. За фальшивые доллары в общаке
Фонарь мог очень серьезно ответить. Фонарь тут же понял в чем дело.
- Захарчеванного чувака строишь?
Он даже не собирался скрывать бешенство.
- Отвали, Фонарь! Когда правильные мужики зону портили?
Неожиданно мне на помощь пришел Смотрящий-Танк. Настроение в камере
постепенно сменялось в мою пользу. Я не сильно радовался, понимая, что с
дикой иезуитской логикой тюрьмы фальшивые деньги могут повесить и на меня -
ведь вложил их в общак я, а не Фонарь, но тут шанс на отмазку был большой,
для такого дела можно было и жаловаться по инстанции.
Фонарь притих, не ожидая наезда своего. Только что он на глазах у всех
собирался раздоить быка. Доставить пацанам удовольствие, а себе славу. А тут
бык берет и так формирует общественное мнение (знал бы Фонарь, что такое PR
и где я работаю), что к нему не придерешься. Я решил ковать железо пока
горячо.
- Пацаны, начал я. Скажите свое слово. У меня других бабок кроме этих
нет. Поэтому я в долг Фонарю верю. Отыграться ему по всем понятиям дам. Но
сам в долги влезать - не хочу. Не могу ответить.
- Слущай, нэ бэспокойся. Никто тэбя в долг играт нэ заставит. Всэ
видят, что он тэбе фору дает. И харашо. А ти играй. Играй сэбе.
Мы продолжили игру. Фонарь взял себя в руки. Играл больше без ахов,
вздохов и не пытался вызвать сочувствия. Когда у него кончились деньги, я
так же молча отнес еще 200 баксов в Рулевому.
- Все? - спросил я, с тайной надеждой на положительный ответ.
- Нет, сказал хитро и злобно Фонарь. Отыгрываться буду.
- В долг? - добрым голосом спросил я.
- Нет! В долг мне после твоего базара биться западло. Камень поставлю.
Звездочку.
С этими словами он вытащил блестящий камешек и положил его на дубок.
Среди зеков пронесся шепот.
- Коба, сказал я. Посмотри на него, пожалуйста. А то я в этих делах не
рублю.
Коба взял камень, понес его к свету, долго крутил, потом вернулся и
пожал плечами.
- Нэ знаю. Па виду - звэзда. А так - нэ знаю.
Обстановка накалялась. Коба положил камень на стол. Фонарь молча взял
его, затем сгреб пустую водочную бутылку, обвел камнем вокруг горлышка и с
чпокающим звукам отделил горлышко от бутылки. Затем протянул мне вторую
бутылку и камень. Я взял камень в руки, почувствовав холодок в руке и
повторил жест Фонаря. Второе горлышко отделилось с таким же звуком.
- Дорогой камень, - неожиданно подал голос Танк. На много кусков
потянет. Чем ты, Пророк, ответишь?
Я очень плохо разбираюсь в драгоценных камнях. В частности, я что-то
слышал про искусственные алмазы. При этом я понятия не имел, режут они
стекло или нет. Если камень был настоящий - то он стоил много. Очень много.
Я покачал его в руке. Вес определить было невозможно. Размер - с крупную
горошину. Даже в полутьме камеры он был фантастически красив. Я подошел к
свету, чтоб потянуть время. У камня было огромное количество граней. Внутри
светились крошечные вкрапления. Я подумал, что искусственный бриллиант так
тщательно огранивать бы не стали. Тем более вклеивать в него вкрапления. В
свое время я купил Маше в Таиланде сапфир весом в полкарата за 200 долларов.
Этот камень выглядел раз в двадцать больше. И я слышал, что чем больше
размер камня, тем не пропорционально выше его цена. Так что этот камень мог
стоить и пять, и десять, и пятьдесят тысяч долларов. Откуда такая вещь могла
взяться у Фонаря, - спрашивать было бесполезно. Пришла пора принимать
решение. Я вернулся.
- Нечем мне ответить на такую вещь. Если она настоящая. Потому что
баксы, которые мне давал Фонарь, мне не нравятся.
Я поднял несколько бумажек и протянул их желающим посмотреть. Фонарь
напрягся.
- Ты скажи, чем ответишь. С баксами Фонаря мы потом разберемся.
В голосе Смотрящего скользило раздражение от моей попытки отмазаться.
- Вот все, что есть. Больше нечем.
Настал звездный час Фонаря. Он поднялся, выгнул грудь и начал говорить.
Причем не мне, а всей камере.
- Этого мало. Ты пуговичку-то застегнул. Убоярился. А как у тебя кровь
пойдет носом против звездочки? Американку хочу. Жизнь хочу Пророческую. А то
я его спросил, вкачу я ему или нет. А он ошибся. Сказал, что не вкачу.
Плохой Пророк. Беспонтовый.
Мне, уже не в первый раз в СИЗО, вспомнилось "Место встречи изменить
нельзя". "Ты не бойся. Мы тебя не больно убьем. Чик - и ты уже на небесах."
Камера загудела. Часть мужиков осуждала Фонаря. Блатные пожимали
плечами, показывая, что пока все в пределах правил. Фонарь имеет право на
отыгрыш, ставка его хороша. Если мне нечем ответить - это мои проблемы.
Фонарю нужно наращивать авторитет. Это - нормально. Жесткость и
бескомпромиссность, а главное - понятия, в рамках которых ситуация пока
остается, - главные ценности в тюрьме. А не благородство и fair play.
Я ни говоря ни слова посмотрел в сторону Смотрящего. Он сочувственно
склонил голову.
- Фонарь имеет право откусаться. Обе ставки приняты.
Я почувствовал себя преданным. Меня же здесь так тепло приняли.
Обогрели. Поддержали. А сейчас сдают какому-то приблатненному выродку,
шулеру. А ведь он, сука, специально ждал этого момента. Естественно, что
делать карьеру на опустившихся бичах - не круто. А вот на Пророке, человеке,
который за неделю добился уважения братвы - гораздо перспективнее. И пойдут
малявы по зонам - какой у нас завелся крутой Фонарь, как он быка раздоил, а
потом и завалил, и как быть ему за это в скором времени пиковой мастью. Но,
черт возьми, все же все понимают?!
- Коба, - обернулся я. - Это не беспредел?!
Коба цокнул языком и сочувственно поднял обе руки над собой.
- Выбирай игру. И играй. Бог тэбе паможэт. Если захочэт.
Хорошо, - сказал я очень мрачно. Я могу выбрать любую игру, если в нее
играет пять пацанов. Так?
- Так, - сказал Фонарь насмешливо.
- Я выбираю шахматы.
Камера зашелестела.
- Не катит, - быстро сказал Фонарь.
- Почему не катит? - медленно и раздумчиво произнес Смотрящий. Все по
понятиям.
Очевидно, ему не улыбалась мысль быть уличенным в беспределе. Шахматы
катили. В них играли почти все в камере. И играли хорошо. Избыток свободного
времени делал уголовников замечательными шахматистами. Играл в них и сам
Фонарь. Я же последний раз играл в шахматы с компьютером года два назад. А
потом в гневе я их снес. Потому что это была единственная компьютерная игра,
в которую мне не удавалось выиграть у компьютера. Шахматы задачу выжить не
решали, но давали шанс.
- Да мне по барабану, - подумав сказал Фонарь. Я тебя и в шахматы
сделаю.
- Возможно, - сказал я. Но не руками, а головой.
Коба, возбужденный происходящим, принес доску. Очевидно, тюремное
время, описанное Солженицыным и Шаламовым, когда шахматы делались из хлеба,
прошло. Шахматы были обычные, деревянные на обычной деревянной доске. Сцена
получилась потрясающая: мы с Фонарем сидели за дубком друг напротив друга.
Вокруг нас в три яруса нависли со шконок как минимум пятьдесят человек. Для
тех, кому не хватило места, в другом углу камеры была расставлена доска, на
которой должны были дублироваться наши ходы. Смотрящий и Поддержка сидели в
стороне на табуретках рядом с нами. Кто-то притащил вентилятор, потому что
было фантастически душно. Последний раз я играл при зрителях во Дворце
Пионеров лет двадцать назад.
- Кто откроет пасть и чего-нибудь вякнет - будет считаться проигравшим,
- внушительно сказал Поддержка. Люди на свою жизнь играют.
Все уважительно промолчали.
- Почему Фонарь-то играет на жизнь? - шепотом спросил я Кобу,
расставлявшего фигуры.
- Если он праиграет, то ему нэ жит. Расплатиться за рэмарки в общаке он
нэ сможет. А если выиграэт - все равно алмаз атдаст. Танк его так нэ
атпустит. Он жэ видыт, что Фонар шустрит. За твой счет на кривой казе в рай
лэзет.
Почему-то это меня приободрило. Какой-то не христианской радостью.
- Из скольких партий играть будете? - спросил Танк.
- Из одной, - сказал я, зная, что начинаю дела гораздо лучше, чем
заканчиваю.
- Ну, с Богом!
Мне достались черные. Фонарь сыграл e2-e4. Я сыграл e7-e5.
Мы быстро разыграли дебют. К шестому ходу я понял, что атаковать Фонарь
боится. Видно, почуял, сволочь, ставку. Я навязал размен коней и стал
строить атаку на правый фланг. К моему удивлению, Фонарь рокировался
направо. Я, просчитав и не увидев никакого подвоха рокировался на
противоположный фланг, пожертвовал центральной пешкой и за счет этого усилил
атаку справа. Фонарь зачем-то решил меня контратаковать, вместо того, чтобы
побеспокоиться о защите. Еще через ход мой слон устроил совершено тупую
вилку его королю и ладье, съев при этом пешку. В камере зашуршали.
Цыц! - прикрикнул Поддержка.
Партия получилась не красивой. Вероятно, из-за напряжения. У меня было
качество и атака. У Фонаря бледный вид и фиолетовые ноги. Он продолжил свою
контратаку на мой левый фланг, подтянув туда последнюю ладью и ферзя. Я
решил не рисковать, отвел своего ферзя в защиту и постарался навязать обмен.
Ко моему удивлению, Фонарь на обмен согласился.
Я чувствовал себя одноглазым, выигрывающим у Остапа Бендера.
Фонарь продолжал принимать мои обмены и через несколько ходов на доске
почти не осталось фигур. У меня была ладья против его коня и две лишних
пешки.
Я решил, что пора кончать эту партию и двинул левофланговые пешки
вперед. Фонарь попытался защищаться конем. Пешки, двигаясь попарно, коня
отгоняли. Тогда Фонарь бросил на помощь коню короля. Королю было далековато
идти. Я двинул правофланговые пешки, угрожая теперь уже с двух сторон.
Ресурсов защиты у Фонаря не было.
Ситуация стала критической. Я боялся, что у Фонаря сдадут нервы и он
начнет обвинять меня в том, что у меня крапленые фигуры или устроит
какую-нибудь историю. Но Фонарь, очевидно пав духом, механически двигал
своего короля и вскоре у меня появился ферзь. Фонарь сделал вид, что он
этого не заметил. Я тоже сделал вид, что новый ферзь меня не интересует, и
провел еще одного.
Потом я поднял голову и внимательно посмотрел на Фонаря. Фонарь не
отреагировал. Тогда я решил, что издеваться и проводить третьего ферзя я не
буду и через четыре хода поставил Фонарю мат.
Фонарь молча поднялся и пошел к свое шконке. Я чувствовал, что чем
скромнее я буду вести себя сейчас, тем лучше.
- Постой-ка Фонарь, - сказал Танк.
Присутствовать при этой сцене мне, определенно, не хотелось. Эпицентр
внимания сместился к Фонарю и Танку. Я воспользовался этим, взял бриллиант и
пошел к рукомойнику. Где именно хранил Фонарь то, за что я чуть не отдал
жизнь, я не знал, поэтому решил хорошо промыть камень.
Мне показалось, что мыла недостаточно для полной дезинфекции камня, и я
бросил его с кружку с кипящей водой. Если это настоящий бриллиант, то
кипяток ему не помешает. Кипяток и не помешал. Я понял, что теперь могу
смело хранить камень даже во рту, что идеально на случай шмона. Даже если,
менты полезут ко мне в рот, я его просто проглочу.
В это время я заметил, что толпа вокруг Фонаря и Танка рассосалась. Я
подошел к Кобе и спросил, чем кончилась разборка.
- Танк его пригаварил.
- И что теперь с ним будет?
- Ночью Фонар удавится.
- Сам?
- Сам!
- А если не удавится?
- То утром его апустят.
- А если ментов позовет?
- Если начнет виламываться, то или сразу заточку палучит, или патом ему
тарпэду пришлют. Люди рэшают все. Нэт больше такого человэка. Нэту! Нэрвы
его падвели. Нэлзя так играт. Бэздарно...
Лязгнула дверь.
- Мезенин!
- Я!
- На выход!
(Второй раз за день. Мизера парами ходят.)
- С вещами?
- С хуями (ха-ха-ха-ха!). Слегка.
- Коба, если что, черкнешь письмо по тому адресу?
- Нэ бэспокойся!
Я незаметно засунул бриллиант в рот под язык. Он почти не мешал. Не
проглотить бы по ошибке. Я протиснулся сквозь ряды шконок, вышел из камеры
и, не дожидаясь команды, заложил руки за спину и встал лицом к стене. И тут
почувствовал, до какой степени я устал от партии в шахматы. Ноги просто
подкашивались.
Конец четырнадцатой главы.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 16 апр 2011, 02:36 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
Глава 15

Я входил в кабинет следователя с бриллиантом во рту и какой-то
непонятной легкостью в сердце. Уже через пять минут я, глядя на него,
заполняющего какие-то бланки, раздумывал над существованием двух разных
видов предчувствий.
Одни идут от затравленного страхами подсознания, а другие порождены
божественной эманацией, действующей снаружи. Предчувствия первого вида
сбываются, а второго - нет. Я пытался понять, можно ли как-то отличить
верное предчувствие от неверного, и если да, то как.
Может, по расположению центра предчувствия в организме? Если он
расположен где в груди, между сердцем и легкими, или еще хуже - под
диафрагмой, то предчувствие - ложно. А если оно реет вокруг лопаток, как
невидимый энергетический платок, образуя ауру, то оно, должно быть, истинно.
Еще я думал, можно ли, осознав предчувствие чего-то хорошего, это
хорошее спугнуть. То есть сглазить. Скорее всего, можно. Иначе бы откуда
взялось само понятие "сглазить", которого научились бояться даже футбольные
комментаторы.
А если можно случайно сглазить хорошие события, то значит, можно
попытаться сознательно отклонить плохие. Эта мысль сегодня не актуальна, но
надо бы ее запомнить.
Следователь с лицом озабоченного Ежика из мультика "Ежик в Тумане"
продолжал писать какие-то акты, справки, протоколы, а я молчал и смотрел на
него с нежностью, уважением и благодарностью. Через несколько минут я буду
совершенно свободен. И выйду на улицу с чистой совестью и бриллиантом. Пусть
под подписку о невыезде, но мне ведь и ехать-то особенно никуда не надо. За
последнее время я, честно говоря, наездился.
Для начала я, не дожидаясь Антона, вытащу Матвея из психушки. Затем я
приду на работу, разберусь с Крысой. Месть моя будет страшна: стыд и позор
будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь, а бриллиант окупит финансовые
убытки от потери ценного сотрудника. А потом я уведу, наконец, Машу от
Германа. Я чувствовал, что ее отношение ко мне в последнее время изменилось.
И мое заключение будет переломным моментом всей нашей истории.
Сталинградской битвой. Оно освободит Машу от всех ее мыслимых и немыслимых
обязательств. Потом вернется Антон из своей Америки, мы соберемся вшестером:
Антон с Диной, Матвей с финдиректриссой Олей, и я с Машей и мы выпьем за
Победу.
Я очень любил слово "победа". Еще мой дед Иосиф I, недолюбливая
советские праздники, День Победы уважал без всяких шуток.
Интересно, кстати, кого мне за эту победу благодарить. Антона или Олю?
Или просто провидение вмешалось и восстановило справедливость? Конечно, я не
убивал Старикова. Удар, на две трети отделивший голову от шеи, нанес человек
на голову выше меня и на порядок сильнее. И скорее всего трезвый. С хорошей
координацией. Хотя интересно, кто же все-таки это был? От размышлений меня
отвлек следователь.
- Видите, а говорят, что милиция не умеет работать! Не сделали бы мы
экспертизу рубашечки вашей - сидели бы вы тут еще неизвестно сколько...
- А что с рубашкой?
- Да томатный сок на ней был. Пили томатный сок?
- Да... Кажется пил Bloody Mary. Я не очень помню.
- Вот не надо так больше пить. Минуточку... У меня здесь нет протокола
об изъятии у вас вещей. У вас что-нибудь изымали при задержании?
- Нет. Ничего. Отобрали рубашку еще в квартире. А... Ключи! Только
ключи от квартиры.
У российской тюремной машины ушло всего пять минут на нахождение не
значащихся в протоколе ключей.
- Распишетесь здесь. Теперь вот здесь в трех местах, где галочки.
Теперь здесь и здесь. Все. Явитесь в свое отделение милиции завтра утром.
Дальше будете отмечаться по понедельникам и четвергам. Ну и на допросы
ходить, естественно. По требованию следователя. Запомните, неявка в срок в
отделение - уже серьезное преступление. Есть вопросы?
- Можно позвонить, чтоб меня встретили?
- Да они приехать-то не успеют. Мне вас тут держать негде.
- А вернуться в камеру, чтоб попрощаться? А то как-то не-по-человечески
получится...
- Смеетесь вы, Иосиф Яковлевич? Малявы передавать? Нельзя! Вот ваши
бумаги. Всего хорошего.
Озабоченный Ежик нажал на кнопку, и через три минуты я в сопровождении
сержанта дошел до тюремных ворот, вышел через металлическую калитку,
предъявив бумаги караульному, и осмотрелся.
Город жил своей жизнью. Мимо прошел трамвай. Я оглянулся и посмотрел на
тюрьму. Место как место. Желтые корпуса. Ну за забором. Так в России каждое
второе здание стоит за забором.
Я помахал рукой тюрьме и пошел в сторону метро Сокольники. Проверил
деньги, которые я рискнул вынести из камеры - антоновские 10 долларов,
оставшихся от игры с Фонарем. Мне почему-то захотелось мороженного. Я
подошел к киоску. Девушка с толстыми губами улыбнулась 10 долларам, дала
сливочный пломбир и сдачу в рублях. Я понял, что все встало на свои места.
Все вернулось!!! Я - это я, а мир - это мир. Оказалось, что бриллиант,
лежащий за щекой, совершенно не мешает мне есть мороженное. Я переименовал
бриллиант в Звездочку, решил не перекладывать ее на улице в карман и
медленно пошел к перекрестку ловить такси.
Мне удалось сделать шагов десять, не больше, когда ко мне тихо подъехал
черный джип, задняя дверь открылась и чьи-то сильные руки взяли меня за
плечи, подняли и посадили в машину так быстро и уверенно, что я даже не
успел сказать "ой"или выронить вафельный стаканчик.
Мне стало ясно, что время, когда со мной перестанут случаться идиотские
и необъяснимые вещи, еще не наступило. Я осмотрелся.
Два качка в дешевых темных костюмах с дешевыми галстуками, абсолютно
неуместными посреди лета, зажали меня своими телами и смотрели прямо перед
собой. Я, расстроившись от такого невнимания к себе, продолжил есть
мороженное, решив, что все объяснения я еще успею получить.
Несколько минут в машине хранилось молчание. Мы подъехали к развязке
третьего кольца в районе Красносельской. Мороженное кончилось. Тогда качок
справа вытащил откуда-то большие темные очки и довольно осторожно одел мне
их на нос. Сзади на дужках что-то щелкнуло со звуком, напоминавшим мне такой
знакомый теперь звук наручников.
Очки были абсолютно непрозрачны и закрывали обзор на все 180 градусов.
Я сделал вид, что не обратил на новый предмет на моей голове никакого
внимания. Мы выехали на третье кольцо и я решил, что раз они хотят, чтобы я
не знал, куда мы едем, то есть смысл попытаться это узнать. Но - ни фига
подобного. Мы сделали несколько финтов на развязках и скоро я был совершенно
дезориентирован.
Одно мне было стало очевидно: домой я не попаду. Тогда, неожиданно для
самого себя, я почувствовал непреодолимую тоску по своей квартире. Не по
Маше. Не по маме. Не по друзьям. А по своей маленькой квартире. Мне
показалось, что она абсолютно одинока и очень скучает по мне. В ней стоит
мой маленький, тяжелый медный кофейник, моя испанская гитара с потрясающим
изгибом, моя старенькая беленькая стиральная машина, мои многочисленные и
часто бессмысленные книги, мой полупустой бар, мой стол с белым красивым
компьютером нетрадиционной ориентации, мои старые часы 1902 года (ходят,
если завести!), крошечный альпинистский фонарик, красный перочинный нож с
крестом, плоскогубцами и отверткой, выручавший меня не раз - и все они
скучают и ждут меня.
И если всех моих близких людей кто-то может приободрить, то у моих
вещей никого нет. Как же они там бедные без меня?
В машине продолжало храниться абсолютное молчание, поскольку я,
погрустив, решил играть с качками в молчанку. На сороковой минуте я выиграл.
Паджеро остановился, правый качок сказал "приехали" и открыл дверь. Я
кое-как вылез. Никогда не думал, что вылезать из машины с закрытыми глазами
так сложно.
Меня ввели в какое-то помещение. Каждый раз, когда попадалась ступенька
или лестница, один из качков брал меня за плечо и поддерживал. Вскоре мы
вошли в лифт, который поехал вниз.
На все путешествие ушло около минуты. Прикинув, что раз уши не
закладывает, значит, средняя скорость лифта вряд ли больше 2 метров в
секунду, я решил, что мы оказались на глубине около ста метров.
Меня вывели из лифта и, опасно щелкнув рядом с ухом, сняли очки. Я
инстинктивно зажмурился и затем разрешил глазам осторожно открыться.
По вытянутым в длину пропорциям зала, в котором я оказался, по знакомым
с детства полусводам, а главное, по уходящей вправо и влево паре тоннелей, я
понял, что попал на неизвестную широкому кругу лиц станцию московского
метро.
Она была облицована светло-коричневым камнем с очень тонкой резьбой и
бесчисленным количеством ниш, в которых горели маленькие круглые свечки.
Кажется, настоящие, хотя я не был в этом уверен.
Но даже несколько тысяч свечек не могли нормально осветить станцию
поэтому она казалась погруженной в мерцающий мрак.
Правый от меня конец зала украшало бронзовое панно двухголовой змеи.
Головы были размером с меня, если не больше. В каждом глазе горело по четыре
свечи. Левая часть зала кончалась темным бронзовым изображением Хатшепсут
будто вырастающим из стены. Оно было хорошо знакомо мне по
интернет-исследованиям. "Хаты", - подумал Штирлиц. "Штирлиц", - подумали
хаты.
В зале находилось человек пятнадцать-двадцать, не больше. Часть из них
общалась между собой, несколько человек стояло в каком то ожидании
(привычных лавочек не было). Пару человек повернули головы в нашу сторону,
но тут же утратили к нам интерес.
Я обалдел. И сразу почувствовал некий интеллектуальный дискомфорт. Как
будто в уже разгаданной элегантной загадке появились новые данные, которые
делали разгадку неверной. Мне уже давно было ясно, что хаты и Хатшепсут
слова одного происхождения. Но что-то тут было не то! Какая-то неувязка... Я
вскоре понял, какая: из всего, что я знал про Хатшепсут, выходило, что она
была хорошей...
"Брат Виктор! Ворота номер два" - прозвучал скучный сухой голос из
невидимого динамика. Один человек поднял голову и пошел в сторону тоннеля.
Когда он проходил мимо нас (мы шли в сторону противоположного тоннеля) я
внимательно посмотрел на него. Ничего особенного. Умное, немного усталое
лицо. Очки. Борода с усами. Брат Виктор был одет в джинсы и легкую бежевую
фланелевую куртку с большими не по моде карманами. Большего в полутьме было
не разглядеть.
Мы подошли к голове Хатшепсут, повернули направо и спустились по узкой
железной лестнице в тоннель, вскоре остановившись перед одной из маленьких
темных дверей, каких полно на любом перегоне московского метро. Один из
качков набрал цифровой код и дверь открылась. Я сделал несколько шагов
внутрь и услышал звук защелкивающегося замка. Качки остались в тоннеле.
Я оказался в довольно просторном замкнутом пространстве со стенами,
полом и потолком, не различающимися между собой по отделке. Это был
светло-коричневый пластик, внешне напоминавший мрамор. В комнате не было
никакой мебели. Вообще. Ни стола, ни стульев, ни шкафов. Не было также и
светильников. Как во второй день творения, когда Бог уже отделил свет от
тьмы, но еще не создал солнце, луну и звезды. Освещалась комната через
стены, точнее свечением стен. Я огляделся и вдруг понял, что дверь, через
которую я вошел исчезла, и на ее месте светится как ни в чем не бывало
гладкая светло-коричневая стена. Вентиляционных решеток тоже не было, хотя
воздух был свежий. От того, что пол, стены и потолок были совершенно
одинаковые, а к тому же еще и светились, голова начинала кружиться.
Я решил, что после тюрьмы мне уже плевать на все хатские приколы, сел
на пол и закурил.
Меня уже не пугало, а скорее злило то, что мной распоряжается какая-то
неведомая сила. Сначала она убивает близких мне людей. Заставляет меня
печатать в газетах бред сумасшедшего. После этого перерезает горло
Старикову. Затем сажает меня в тюрьму. Потом вытаскивает оттуда, но при этом
опускает под землю, словом, делает со мной, что хочет.
У меня не было ни капли страха. Если бы меня хотели убить, меня бы уже
убили. Причем давно. Раз у этих придурков появилась возможность арендовать
бесхозную станцию московского метро, то с силой и властью у них все в
порядке. Но какого черта со мной все это происходит?! И на хрена я им
сдался? Я со всей силы стукнул по светящемуся полу кулаком. Удар оказался
почти беззвучным. Тогда я попытался потушить об пол сигарету. Сигарета
погасла, лишь немного испачкав пол.
Это меня еще больше разожгло. Мне показалось, что если я сейчас не
услышу каких-то реальных звуков, я взорвусь от бешенства. Проще всего было
вызвать звук собственного голоса. Поэтому я встал с пола в полный рот и
заорал во весь голос: "Козлы! Что вам нужно? Я вас не боюсь! Слышите,
ублюдки, я не боюсь вас! Недорезанные сектанты, чего вы хотите от меня?!"
Краткий курс тюремного образования говорил, что в некоторых случаях
надо показывать системе, что ты в своем сопротивлении ей готов идти до
конца. То есть демонстрировать собственную отмороженность. Курс допускал
даже некоторое правдоподобное переигрывание.
* * *
- Вам следует успокоиться, брат Иосиф.
Я еще раз повертел головой, чтобы убедиться, что источника звука нет,
так же, как нет источников света. Голос показался мне знакомым своей
дребезжащей монотонностью. Я подумал, что смеяться таким голосом, наверно,
совершенно невозможно. Звучал голос вполне природно, без всяких искажений,
вызываемых аудиоаппаратурой.
- А ты кто такой? Директор катка?!
- Я Федор Федорович Подгорельцев. Для вас теперь - отец Федор.
Но еще до того, как он начал отвечать, я уже вспомнил эти дребезжащие
нотки. Я сел в угол, расположился поудобнее и ответил:
- О, Федор Федорович! А что же это мы с вами через стенку говорим? С
таким уважаемым клиентом? Заходите, не стесняйтесь!
- Брат Иосиф! Ваша склонность к неуместным шуткам - не является вашим
достоинством. Вы сейчас возбуждены, поэтому, чтобы вы не натворили
глупостей, а нам после этого не пришлось бы унизить вас, давайте пока
поговорим так.
Я уже прожил достаточно на свете, чтобы дешевая лесть оказывала на меня
сильное воздействие. Хотя не то Наполеон, не то Талейран говорили, что
умному человеку нравится не смысл лести, а тот факт, что он ее заслуживает.
Меня передернуло от обращения ко мне ФФ. Брат! Хм...
- А давно ли я стал вашим братом? А вы моим отцом? И какой, интересно,
инцест должен был совершиться для создания такого родства?
Я увлекся этой генеалогической задачей. Оказалось, что сначала наша
общая мать должна была от кого-то родить ФФ. А потом от него самого родить
меня. Кошмар. В это время ФФ продолжал что-то говорить своим металлическим
голосом.
- Вы были хатом с рождения. Сегодня настал день, когда вам об этом
можно узнать.
- Хорошая новость. Люблю знакомиться с объявившимися родственниками.
Особенно, если они богаче меня. У меня за последнее время накопилось к вам
несколько вопросов. Вы не против на них ответить?
- Спрашивайте, брат Иосиф.
- Как устроена эта комната?
- В каком смысле?
- В прямом. Откуда свет, откуда звук, где вентиляция ? А учитывая, что
вы меня скорее всего и видите, и слышите, то где видеокамеры и микрофоны? И
правильно ли я понимаю, что мы в метро?
- Стены из полупроницаемого пластика. Есть ли у вас более существенные
вопросы?
- Самое существенное - то, что происходят со мной сейчас. Вы не
ответили на последнюю часть моего вопроса. Мы в метро?
- Мы под землей. Больше я сказать не могу.
Я уже слышал от него эту фразу. Да, больше он наверно, не скажет. А мне
плевать. Усиливаем отмороженность. (Может, пену изо рта пустить? Я видел как
зэки для устрашения делают пену из собственной слюны). Я набрал воздуха
полный рот, чтоб крик получился громче, чем в первый раз.
- Свободы хочу!!! На волю веди, начальник!!! Воздуха мало, слышишь?
Старшого зови, волк позорный!!!
У меня засаднило горло, и я чуть сам не оглох от собственного крика. ФФ
сделал вид, что я просто поинтересовался можно ли поговорить с его
руководством.
- Я - Урей. У меня вторая степень посвящения в Братстве. Старше меня по
иерархии есть всего один человек. Джессер Джессеру. Ему не до вас.
Я решил отдышаться и помолчать какое-то время. ФФ тоже молчал. Я
медленно закурил сигарету. Искусство делать правильные паузы очень ценилось
в тюрьме. Но если сейчас ФФ исчезнет, то придется опять вызывать его криком,
поэтому я решил продолжить наше общение. Причем для контраста нормальным
человеческим голосом.
- Хорошо. Из уважения к вашему высокому званию, я делаю вам уступку. И
продолжаю спрашивать. Это вы вытащили меня из тюрьмы?
- Да.
- И посадили меня в нее вы?
- Да.
- А зачем?
- Во-первых, чтобы изолировать вас от ваших поисков. Вы слишком далеко
зашли в них. Во-вторых, чтобы исключить вас из обычной жизни, не убивая.
В-третьих, чтобы показать вам, что оказывать нам противодействие - абсолютно
бессмысленно и смертельно опасно.
- Но выходит, что братоубийством вы не занимаетесь? Приятно знать, что
можно, наконец, расслабиться.
- Ваш друг Илья Донской был членом Братства.
- О Боже! Химик... А за что вы его? И Лилю? И Старикова?
- Ликвидируют ненужных, непокорных или потерявших разум.
- Послушайте! Я не хочу в ваше Братство. Оно убивает, кого хочет!
- Вас еще не ликвидировали именно потому что вы можете быть приняты в
Братство. Если вы откажетесь - вы умрете. Если вы не сможете пройти
процедуру посвящения - вы умрете. Если вы попытаетесь нарушить любой из
обетов - вы умрете.
- Я смотрю, мне, как тому Греку, придется серьезно потрудиться, чтобы
остаться в живых.
- Брат Иосиф! Перестаньте паясничать. Смех и шутки уводят вас от
понимания истинных ценностей нашей жизни.
Я задумался над этой фразой. Ну да. В церкви, вроде, тоже шутить не
принято. И уже несколько человек в жизни советовали мне "быть посерьезней".
Как же определить, когда смех уместен, а когда не очень? Умберто Эко об этом
что-то писал...
- Брат Федор. Я пытаюсь разобраться в истинных ценностях вашего
Братства вот уже несколько недель. Не могли бы вы в двух словах изложить их?
Знаете так, конспективно?
- Цель жизненного пути для Посвященного в Третью Степень: реализовать
себя, принеся пользу Братству и Земле, и заняв после земной смерти достойное
место в Параллельном мире. Цель путей хатов Высоких Степеней Посвящения вы
знать не должны.
- Земля?! Параллельный мир?!
- Земля - это место, которому мы служим, пока на нем живем.
Параллельный мир - это место, куда мы попадаем после смерти.
- Честно говоря, я еще не привык к идее Братства. А теперь еще к земле
привыкать. Могу я ознакомиться с вашими рекламными материалами? Буклеты,
брошюры? Хотелось бы, кстати, и уставные документы посмотреть...
ФФ брезгливо фыркнул и замолчал. Мне показалось, что сеанс связи
закончен, и я даже немного расстроился. Но вскоре стены, пол и потолок
погасли. Я оживился, ожидая продолжения спектакля.
Через секунду вокруг меня стало происходить нечто несусветное. Под
какую-то странную оглушительную музыку, вроде Баха в техно-обработке, на
всех четырех стенах, на полу и на потолке развернулось видео-действие.
Причем на каждой из шести плоскостей разное. Я какое-то время поозирался.
Попытался успокоить себя мыслью, что обратную проекцию придумали не вчера.
Потом меня начало подташнивать как с тяжелого похмелья.
Я услышал как монотонный голос уставшего под утро обдолбанного ди-джея
произносил:
"Дейр-Эль-Бахри-Калипсол-Одиночество-Дейр-Эль-Бахри-Калипсол-Одиночество-Дейр-Эль-Бахри-Калипсол-Одиночество".
Я вернулся в свой угол и попытался сконцентрироваться на том, что мне
собственно хотели показать. Видеоряд был несколько рваный. Египетские кадры
храма Хатшепсут сменялись какими-то таблицами, причем такими мелкими, что
разобрать в них что-нибудь было совершенно невозможно. Да вряд ли и
требовалось. Потом шли какие-то всем известные кадры хроники вроде сцены
падения Близнецов 11 сентября. Они плавно перетекали в совершенно
навороченный сумасшедший абстрактный ежесекундно изменяющийся скрин-сейвер
из которого вдруг вырастало число 222461215. Потом на экране появлялась
двухголовая змея из обоих ее ртов вываливались буквы, которые складывались
некие титры, ясно и хорошо читаемые вроде: Послушание-
Размножение-Приумножение. Потом шли какие-то кадры очень странных массовых
сцен. Кажется, похороны жертв американских бомбежек во Вьетнаме. Потом опять
что-то напоминающее лазерное шоу в огромном опустевшем городе, без людей и
машин, - фантасмагорические огромные узоры на улицах и небоскребах,
Затем неожиданно все погасло, только на каждом правом углу всех стен,
пола и потолка осталось такое знакомое мне число: небольшое, ясное белое на
абсолютно черном фоне. 222461215. Со всех сторон. Музыка ослабела, хоть и не
исчезла, а механический обдолбанный голос стал произносить полную
абракадабру:
•ХАТШЕПСУТ•ОНА•ХАТЫ•ДВЕРИ•ГЕНОТИП•
ПРИЧАСТНОСТЬ•МИССИЯ•ОПАСНОСТЬ•
БОЖЕСТВЕННАЯ•СЕСТРА•НАКАЗАНИЕ•
ДЕЙРЭЛЬБАХРИ•ПОЛУЧИЛА•ОСНОВАЛА•
ВЛАДЕЮТ•ОТКРЫТЫ•УДОВЛЕТВОРЯЕТ•
ГАРАНТИРУЕТ•ПОСЛУШАНИЕ•ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ•
ЗЕМЛЯ•ДОЛЖНА•ОДИНОЧЕСТВО•КАЛИПСОЛ•
ТАЙНОЕ•БРАТСТВО•ПАРАЛЛЕЛЬНЫМ•НОВЫМ•
ТРЕБОВАНИЯМ•ВСЕЛЕНСКУЮ•РАЗМНОЖЕНИЕ•
СТЕПЕНЬЮ•ТРЕБУЕТ•ВЫБРАТЬ•МУЧЕНИЕ•
ОДИНОЧЕСТВО•ЗНАНИЕ•ХАТОВ•МИРОМ•
ИЗБРАННЫМ•КОНТРОЛЯ•ВЛАСТЬ•
ПРИУМНОЖЕНИЕ•ПОСВЯЩЕНИЯ•ИНЦЕСТ•
БРАТА•СМЕРТЬ•ЧИСЛО•
Фильм кончился. Стены вновь засветились коричневым светом. У меня
появилось чувство, что мой мозг разрезали на двенадцать более или менее
равных кусков. Я только не мог понять, откуда я знаю, что именно на
двенадцать. Я закрыл глаза и попытался поразмышлять о том, как мне жить с
тем, что я только что услышал.
Но вместо этого мне почему-то пришли в голову мысли о дороге.
Какой-нибудь дальней дороге в поезде с прокуренным грохочущим тамбуром,
запахом угля от титана с кипящей водой, и горячим чаем от толстенькой
сорокалетней проводницы. Куда-нибудь подальше. В провинциальный русский
город. Город с минимальным количеством новых русских, хатов и прочего дерьма
со сверхценными идеями.
Незаметно мои мысли соскользнули на поезд как таковой. Вода для чая до
сих пор, с паровозных времен, в русских поездах иногда греется углем. Если
поезд везет не электровоз, а тепловоз. А чем, интересно, до электрических
времен освещался вагон? Свечками? Так ведь на каждой стрелке горячий воск
должен быль разлетаться в разные стороны!
А как же фары паровоза в доэлектрическую эпоху? Он что, так в полной
темноте и ехал?
Тут я задумался. Целых три поколения, в течение 75 лет садились вечером
на поезд в Питере и приезжали утром в Москву. А потом пересаживались на
извозчиков, без всяких такси или метро.
Мои размышления кончились. Я услышал дребезжащий голос ФФ.
- Брат Иосиф! Вы готовы к церемонии посвящения?
- Я очень устал. Я хочу пить.
- Сейчас нельзя. Скоро вам введут специальный препарат, после чего вы
перейдете на некоторое время в параллельный мир. Если вы оттуда вернетесь,
вы прочтете вслух некоторый текст. После этого получите дальнейшие
инструкции.
- Что значит, если вернусь?
- Если у вас нет генетической предрасположенности, то вы не вернетесь
из параллельного мира. Но мы получили образец вашей крови и уверены, что
посвящение пройдет удачно.
Я понял, когда они получили образец моей крови. Когда правохранительные
органы брали ее в тюрьме тупой иглой. Учитывая, что шприц был немытый и
многоразовый в полном смысле этого слова, хаты могли и перепутать. Но
почему-то меня эта мысль не взволновала. Меня вообще переставало волновать
что бы то ни было.
Одна из стен камеры раздвинулась. Я даже бровью не повел. В комнату,
точнее в камеру вошел ФФ. Он был одет в какую-то хламиду, напоминающую
арабскую галабию. До пят. На босых ногах - кожаные сандали. В руках какой-то
свиток и длинное коричневое перо. Мне показалось, что орлиное. Немедленно
после его появления из пола сам собой вырос стол. Я грустно посмотрел на ФФ.
Он безразлично строго посмотрел на меня и сказал:
- Поднимайтесь. Вам нужно прочесть и подписать клятву.
- Вслух?
- Как угодно. Прочесть и расписаться. И относитесь к своей подписи
серьезно. Не допускайте ошибку второй раз. Третьего раза не будет.
Я плохо соображая, что делаю, встал за стол, развернул свиток и стал
его читать. Он был написан каллиграфическим мелким аккуратным почерком. Мое
имя и фамилия там уже стояли.
- Что означают эти слова? Дейр-Эль-Бахри и...
Я сам не узнал свой голос. Такой он был уставший и несчастный.
- Дейр-Эль-Бахри означает место, где пересекаются два мира. Калипсол
означает способ временно попасть в параллельный мир. Полное значение
Одиночества известно лишь для Посвященных Первой Степени. Значение числа
покрыто тайной такой глубины, что неизвестны условия для ее познания.
- А что означают три обета - послушание, размножение, приумножение?
У меня не было сил читать все объяснения.
- Послушание означает выполнение требований, которые предъявляются к
членам Братства. Размножение означает рождение детей только от членов
Братства. Приумножение означает достижение власти и богатства при помощи
Братства и для службы Ему.
- А что это за коллегии? Чем они занимаются? Коллегия Окончательных
решений, Хранения Знаний?
- Вы узнаете об этом после обряда вступления.
У меня иссякла фантазия и желание сопротивляться. "Show Must Go On, -
почему-то подумал я. Надо бы вспомнить как это звучит".
- Теперь прочтите это вслух.
ФФ дал мне еще один лист. Я развернул его и прочел бессмысленный текст,
длиной около страницы написанный кириллицей. Слова звучали резко и
отрывисто. Они напомнили мне разговор с коптами в Храме Гроба Господня. Я
читал с русским акцентом без гортанных звуков. ФФ остался доволен и забрал у
меня лист.
- Скоро здесь появится наш специалист из коллегии Биологических
Воздействий. Доверьтесь ему.
- Будет больно?
- Больно не будет. Подпишите это.
Состояние было глубоко безразличное, но я чуть ли не силой заставил
себя еще раз прочесть текст. Ничего не получилось. Я махнул рукой и
подписал. Чернила в были коричневого цвета.
ФФ взял свиток, не сказав ни слова, и отвернулся к стене. Стена
отъехала в сторону и он вышел. Я увидев его первый раз со спины и заметил,
что волосы на затылке у него выбриты треугольником. Что-то мне это
напомнило.
Через минуту в моей комнате исчез стол и появилось кресло похожее на
кресло для проведения операций. Из стены, напротив той, которой пользовался
ФФ, вошел человек в белом халате без пуговиц и в белой шапочке. Вид у него
был вполне человеческий. Хирург из городской больницы. Но в очень странном
месте. Он приветливо кивнул.
- Здравствуйте, - сказал ему я.
- Здравствуйте, - сказал он. Не беспокойтесь! Не вы первый, не вы
последний.
Потом он пристегнул меня к креслу специальными ремнями. Руки, ноги и
туловище. Я почувствовал себя бабочкой из коллекции Набокова.
- Зачем это? Могут быть судороги?
- Таков порядок. Обычно никаких судорог не бывает.
- А что мне введут? Калипсол?
- Нет. Гораздо более серьезную смесь. Экстракт южноамериканских трав.
Не волнуйтесь. Мы все прошли через это.
Я потрогал языком Звездочку. Может, не дожидаясь судорог проглотить ее,
пока не поздно? А с другой стороны, откуда я знаю насколько мне отобьет
сознание и вообще... Я решил не глотать. Через несколько секунд я увидел
иглу приближающуюся к моей вене. Игла надпорола ее и всосала пробу крови.
Кровь красным облачком ворвалась в шприц, а затем быстро растворилась в нем.
Еще через секунду свет в комнате погас, и у меня начался полет.
* * *
Я поднялся сквозь стометровую глубину, на которой беседовал с ФФ,
физически чувствуя легкое сопротивление почвы и вылетел наверх как пробка из
бутылки шампанского. Оглядевшись, я понял, что нахожусь над Москвой. Город
был темно песочного цвета. Я облетел какой-то из сталинских небоскребов. Не
то МИД, не то Университет. У меня появилось ощущение, что я включил
коричневый прожектор, вмонтированный в мой лоб, и теперь освещаю им те
места, которые хочу увидеть. Я понял, что я могу управлять полетом еле
заметными движениями бровей. Мне захотелось подняться выше и практически
мгновенно очутился над ночной Землей. Она выглядела такой же
песчано-коричневой.
Вокруг нее я заметил волновые потоки, напоминающие по форме
трубопроводы с мягкими аморфными стенками. Они были разного цвета - от
бледно розового до бледно голубого. Стенки пульсировали, и я понимал что это
некий коммуникационный канал, к которому я также могу присоединиться.
Я понял, что над Землей мне больше делать нечего и влился в одну из
этих труб. Через мгновение я оказался на странной церемонии. Несомненно, я
был ее центром, но от меня не требовалось никаких действий: только улыбаться
еле заметным движением губ и иногда кланяться таким же еле заметным
поклоном. При этом я находился в довольно нецеремониальной позе: я сидел на
полу, откинувшись спиной на стену. Судя по всему, все это происходило под
Землей. Точнее, в Земле.
Обстановка вокруг немного напоминала буддистский храм своей медной
прочностью и какой-то твердолобостью. Впрочем разглядеть все внимательно я
не мог, потому что было темно. Обряд длился довольно долго. Из него я понял,
что умер, но это не страшно. Я уже научился понимать этот странный язык,
напоминавший булькающие соловьиные трели, больше того, я уже мог на нем
говорить. Потом я стал снова путешествовать по этим зыбким
голубовато-розовым трубам с кем-то о чем-то общаясь.
Затем я вдруг оказался в месте из которого управлялась Вселенная. Я
видел большие медные экраны на которых, как на дисплеях, были видны
результаты отдачи команд. Сами команды отдавались трелями. Я понял, что
управляет Вселенной некая высшая сила, которая не является антропоморфной.
Как она выглядит вообще сказать очень трудно. Самым правильным будет ответ
"никак". Если это можно себе представить. За результатами управления следили
специально обученные люди точнее, фигуры отчасти напоминающие людей.
На этом, судя по всему, экскурсия была окончена и попав в очередную
трубу, и немного проплыв в ней, я очутился в том же месте, откуда стартовал:
в операционном кресле.
Из трипа я вынес три вещи:
- Параллельный мир, чтобы мы под этим не подразумевали, есть и хаты
чувствуют себя в нем как дома. Это тот самый мир, куда попадают наши души
после нашей физической смерти. Этот параллельный мир безусловно может
оказывать влияние на наш.
- Смерти в высшем смысле этого слова нет. Что-то в нас, какая-то
мета-энергия, имеющая при этом наши параметры нашей личности, с симпатиями и
антипатиями, с памятью о прошлом и с ситуативной оценкой настоящего остается
вечным. Или по крайней мере переживает наше тело на неопределенно долгий
срок.
- Бог или, по крайней мере, некая высшая сила, наделенная сознанием и
неограниченной властью влиять на оба этих мира действительно существует.
Я лежал в кресле и пытался прийти в себя. Неожиданно я наткнулся языком
на Звездочку. Это меня ни порадовало, ни удивило. Я вообще чувствовал, что
лишился большей части эмоциональной гаммы. Особенно переживаний в измерении
хорошо-плохо и добро-зло. Чувство удивления, например, у меня осталось. В
кабинете зажегся неяркий свет. Я увидел голову врача.
- Как вы себя чувствуете?
- Кажется (губы у меня слипались), кажется я изменился.
- Вот и славно. А теперь вам нужно отдыхать. Я сделаю вам укол сильного
снотворного. Проснетесь уже другим человеком.

* * *
Я проснулся в обычной больничной палате. Точнее в обычной больничной
палате без окон. Полежал какое-то время, осматриваясь. Потом увидел на
тумбочке красную кнопку и нажал ее.
Пришел все тот же врач.
- Как вы себя чувствуете?
- Нормально. Немного заторможенно. Что делать дальше?
- Сейчас будет завтрак. Потом одевайтесь. Здесь лежит ваша новая
одежда.
Он кивнул на сверток, запечатанный в плотную бумагу.
- После завтрака мы вас осмотрим, и если все в порядке, то у коллегии
Биологических воздействий дел к вам не будет. Мы передадим вас в коллегию
Новых братьев.
- Да, - сказал я. Новые братья.
Я раскрыл сверток и переоделся в черные джинсы и черный же свитер.
После завтрака (творог, вареное яйцо, чай) ко мне в палату пришел ФФ.
- Брат Иосиф! Я поздравляю вас. Вы прошли третью степень посвящения в
Братство. Отныне вам не следует беспокоиться ни о собственной безопасности,
ни о собственном доходе, ни о каких бы то ни было проблемах. Братство
обеспечит вас всем.
- Спасибо.
- Вы обязаны безукоризненно следовать инструкциям. У вас наступил
инициальный период. Он длится от шести месяцев до двух лет. На это время вы
отправляетесь в одно удаленное место. Наши люди проводят вас. Там вы также
будете находиться под наблюдением. Вам запрещены какие бы то ни было
контакты с внешним миром. От того, будет ли ваше поведение сообразно с
нашими принципами, зависит как ваша судьба в Братстве, так и ваша жизнь.
Я слушал не перебивая. Голова была еще очень мутная как после
снотворного. Настроение подавленное. Хотелось, раз полет прерван, хотя бы
плыть. Наконец, я осознал самое главное.
- Брат Федор? От полугода до двух лет?
- Ко мне, как к старшему по иерархии следует обращаться "отец". Мы
вчера вложили вам в психику слишком многое, что предстоит осознать. Это
занимает время. Вам нужно забыть ваши старые связи. Больше того. Сам факт их
потери должен быть забыт вами. У вас должны поменяться приоритеты и
ценности. Вы должны осознать всю меру ответственности перед Братством и
Землей, которую вы на себя взяли.
Я понял, что сломался.
- Что я должен делать в этом месте?
- Ничего особенного. У вас в голове должно окончательно уложиться то,
что вы узнали.
- Отец Федор, я могу общаться с членами Братства там? Я очень боюсь
остаться совсем один...
- Нет. Вы не будете знать, кто они такие.
- Что будут думать мои близкие? Моя мама?
- Что ваш следователь находится под влиянием родственников Старикова,
поэтому тянет время с передачей дела в суд. Что вы настолько подавлены своим
поступком, что не хотите переписываться с ними и, тем более, видеть их на
свидании.
- Я понимаю, отец Федор. Если это необходимо, я согласен. Хотя мама...
- Первое время вам будет тяжело. Потом это пройдет.
- Можно еще вопрос, отец Федор? Маша имеет отношение ко всей этой
истории? А то...
- Мария Васильчикова не может вступить в Братство. Вам запрещено
общение с ней под страхом передачи вашего дела в Ликвидационную коллегию.
- На инициальный период?
- Навсегда.
- Боже мой... Почему?
- Для этого есть серьезные причины.
- Маша наверняка узнает, что меня выпустили из тюрьмы. Есть же тюремная
почта...
Я был в очень плохом состоянии и чуть не сдал Кобу.
- ... Отец Федор, пожалуйста...
- Это будет проблемой Марии Васильчиковой.
Я опустил голову. Шоу кончилось.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 21 апр 2011, 16:23 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
Глава 16

Привет, дорогая Машка!
Я понятия не имею, как и когда я смогу отправить тебе это письмо. Но
раз ты его читаешь, значит, я что-то придумал.
Давно я не писал настоящих писем. Рукой по бумаге. Надеюсь, что ты
разберешь почерк. А то я сам на него смотрю и удивляюсь.
Сегодня 25 июля. Ты, конечно, уже получила весточку от Кобы. Воображаю
себе, как ты волнуешься, не понимая куда я делся.
А делся я в монастырь. М... м... в мужской:)) Спасо-Печорский. Это на
самом краю света, километрах в трехстах пятидесяти к северо-востоку от
Архангельска. В географическом, а может, и в литературном смысле я между
Онегой и Печорой. К северу от меня находится Северный Ледовитый океан, а к
югу - все остальное.
Похоже, у тебя - вопросы. Не ударился ли я в религию? Не поехала ли у
меня крыша? И что я, собственно, тут делаю?
В религию - не ударился. Но оказалось, что она занимает в моей жизни
гораздо больше места, чем мне всегда казалось. То Иерусалим. То Рим. То -
вообще, черт знает что. Подземные храмы в московском метро.
Крыша - не поехала. Хотя ее сдвигали наркотиками, гипнозом, энэлпэшным
зомбированием и обещаниями райских кущ. Но ни фига. После того количества
виски, которое я выпил - фармопсихологии в моей душе делать нечего. Как и
НЛП. Тут и вспомнишь Черчилля, который говорил, что не имеет никаких
претензий к алкоголю, потому что алкоголь дал ему гораздо больше, чем взял.
Но поскольку эти монстры взяли меня в оборот без дураков, а уродов
круче и навороченней - поискать, то мне пришлось сделать вид, что я
записался в их контору.
Они мне поверили, но на всякий случай сослали в монастырь. На
испытательный срок. Как в известном анекдоте: "ну не козлы?"
Выходить отсюда, да и вообще связываться с Большой Землей мне запрещено
под страхом смерти. Точнее, мучительной экзотической смерти с посмертными
ужасами, выходящими за пределы человеческого воображения. (Та религия, в
которую меня посвятили недавно, это вполне допускает. Как, впрочем, если
вдуматься, и большинство других религий.)
А с тобой, кстати, мне вообще навсегда запрещено иметь дело. Под
угрозой аналогичного наказания, хотя я совершенно не понимаю, чем ты им так
не пришлась?:)
Однако, если ты еще рассчитываешь со мной увидеться в этой жизни, то о
существовании моего письма не должен узнать на свете ни один человек. Кроме,
конечно, моей мамы. С которой ты должна поговорить с глазу на глаз и в
каком-нибудь шумном месте. Лучше всего - в метро. С выключенными сотовыми
телефонами. И объяснить ей, что я в полном порядке. Просто временно лишен
средств связи. Что, кстати, будет абсолютной правдой.
Если она спросит "а что дальше?", отвечай уверенным голосом, что я
обязательно что-нибудь придумаю.
Только не спрашивай меня, что. Я не знаю. Вот вернется Антон, выпустят
Мотю - тогда и решим.
Пока, кстати, я нахожусь в федеральном розыске по обвинению в убийстве,
так как я сбежал, нарушив подписку о невыезде. Что-то я в последнее время
часто нарушаю письменные обязательства. Хотя мои новые братья обещали решить
эту проблему. Они заодно посулили мне и богатство, и славу, и безопасность.
Хотя зачем мне все это?
Мне нужна ты. Только ты. И все. Потому что я тебя люблю. Люблю. Хотя,
честно говоря, я и сам не понимаю, что это означает.
В ту секунду когда умный и невлюбленный человек пытается говорить о
любви, он немедленно приходит к выводу, что стоит начать с определений. Что
такое любовь, чем отличается от влюбленности, и какая разница между любовью
к собачке, к Богу, к ребенку и к любимому человеку. И пытается найти
разницу. И общее. И находит все это. Чего там искать-то? А умничать все
умеют.
А если о любви говорит влюбленный, то определения он посылает к
чертовой матери. И от рассуждения о сверхценности восприятия чужой личности
в сексуально-брачном аспекте его разбирает смех.
Потому что он знает, что настоящей любви не бывает. Почти никогда. То
есть она бывает, но очень редко. Несколько раз в жизни. Или один. Или ни
разу... А него она есть. Есть сейчас. Понимаешь? Настоящая любовь. Не знаю,
на что похоже. Ни на что.
В общем, у меня к тебе - она. Поэтому мне кажется, что проще промычать
свои чувства, чем высказать. М-м-м-м-.... Нет. Не так.
Я хочу жить для тебя. Я хочу жить, чтобы радовать тебя. И я хочу быть с
тобой. И я буду с тобой. И я порву на куски всех, кто мешает мне быть с
тобой.
Потому что я тебя люблю. Но, Господи, как же это выразить? А? Стихами
что ли? Но сам я не напишу. Точнее, не напишу хорошо.
Любовь-морковь-готовь-кровь. А чужие стихи, - так это уже будет не то. Не
моя любовь. Хотя... Если похоже... И если все влюбленные - родственники.
О, черт! Удивительно, как слова мешают выразить чувства. Берут и
мешают. Может, танец? Но как же я тебе отсюда станцую? Тем более, что я не
очень это умею. Или архитектура? Построить для тебя что-нибудь? Что за бред.
Хотя иногда мне кажется, что я могу. Музыка? Господи! Я же ничего не умею.
Вот несчастье-то...
А мне ведь так надо сказать тебе, как я тебя люблю. Я даже не знаю
почему. Но надо. А нет слов. Совсем нет слов. Зато - чувства!
Понял. Настоящая любовь - невыразима. Как ветхозаветный Бог. И это в
ней - самое главное. А слова - это сублимация. Хоть иногда бывает и удачная,
и честная. Да. Мне нравятся честные сублимации. А последнее время все чаще
приходит в голову "от любви бывают дети, ты теперь один на свете".
Хотя на самом деле здесь уместней будет:
То ли дождь идет, то ли дева ждет.
Запрягай коней да поедем к ней.
Невеликий труд бросить камень в пруд.
Подопьем, на шелку постелем.
Отчего молчишь и как сыч глядишь?
Иль зубчат забор, как еловый бор,
За которым стоит терем.
Как это Бродский все про меня увидел? И про детей, которых нет, и про
"один на свете" и про зубчатый забор... Вокруг нашего монастыря,
действительно, зубчатый забор. И вообще - тебя бы сюда с твоим
фотоаппаратом... Я вот только что увидел замечательный кадр: забор с колючей
проволокой, за ним пятиглавый храм: золотые купола, белая каменная кладка,
очень правильные пропорции. А за храмом синее небо с белыми облаками. Но
главный план в этом кадре - передний: забор и проволока: жесткий,
грязно-серый, очень знакомый и конкретный.
Но, кстати, не я первый торчу за ним по чужой воле. У меня были
предшественники.
Этот монастырь не прославился за свою шестисотлетнюю историю
практически ничем, кроме того, что сюда патриарх Филарет, отец Михаила
Романова - основателя династии, сослал первого русского вольнодумца - князя
Ивана Хворостинина.
Дело было в 1623 году. Иван, как и многие русские дворяне в то смутное
время, оказался в тусовке Лжедмитрия I.От него и от поляков заразился
европейским скептицизмом: вел беспутную жизнь, читал еретические книги,
переводил на русский Лютера, Эразма Роттердамского и Франсуа Вийона, не
соблюдал постов, пил вино, ел мясо в Страстную неделю и не верил в
воскресение из мертвых. Хворостинин сетовал, что московский народ глуп, не с
кем слова сказать. Он говорил: "Московские люди сеют всю землю рожью, а
живут все ложью"
Патриарха это достало. Как раз тогда, после изгнания шведов и поляков,
опускался очередной железный занавес между Россией и Европой. Поэтому не
смотря на воинские подвиги князя (он отстоял в 1618 году Переславль
Рязанский от татар и черкесов, за что был награжден Государем серебряным
кубком и шубой) он был подвергнут обыску.
При обыске у Хворостинина нашли сатиру, в которой князь насмехался над
благочинием москвичей. "Словеса их верна аки паутина, а злоба их - глубока
пучина".
Князя сослали сюда, к нам. Его держали скованного в пекарне, где ему
поручалось сеять муку, печь хлеб и выгребать золу. Кормили его только хлебом
в половину причитающейся нормы. И никаких книг. Впрочем, через пару лет над
ним сжалились, и после того как он поклялся соблюдать уставы Русской
Православной Церкви, его отпустили, вернув чины и имения, и он вернулся в
Москву из этой, выражаясь приличным языком, дыры.
Неприличным языком в монастыре выражаться нельзя. Это будет грех
сквернословия и за него могут навешать. Точнее наложить епитимью. Например,
дать "поставление на поклоны". Или сменить текущее послушание
(общественно-полезные работы) на более тяжелое. Епитимья очень напоминает
легкие армейские наказания - чем не двадцать отжиманий или три наряда вне
очереди?
Жизнь у нас спокойная, размеренная. В 6 утра подъем, потом полуночница,
литургия. Потом послушание. Пока мне назначено колоть дрова. Из этого ты
легко можешь сделать вывод - в монастыре печное отопление.
Устаю от этой рубки страшно, руки уже в мозолях, зато скоро накачаюсь.
В 11.30 обед. Завтраком его не назовешь, хоть это и первая еда за день,
потому что в скоромные дни дают суп из соленой оленины, пшенную кашу и
солодовый квас. В постные - все скучнее - но тоже жить можно. С тюремной
баландой - не сравнить. Перед трапезой звонарь бьет 12 раз в колокол,
созывая братию в трапезную.
Меня очень развлекают новые слова: Наместник (местный начальник,
Игумен, высокий, седой, худой, длиннобородый), Благочинный (шеф полиции -
следит за порядком - тихий незаметный, борода почти не растет, зато голос,
как у Джельсомино. Когда он начинает орать, я боюсь за свои барабанные
перепонки), Ризничий (зав. церковной утварью: серый, маленький, тщеславный,
с жидкими волосами, все время улыбается, никогда не смеется), Келарь
(шеф-повар, толстый как боров: настоящий повар), Трапезник (директор
столовой, кажется, у него глаза разного цвета и язва), Уставщик (следит за
правильностью ведения службы, похож на старого коммуниста, отрастившего
вдруг бороду), Регент (управляет хором, при этом активно массует меня в свой
хор: деловит, но незаметен, петь не умеет совсем, лучше бы с Благочинным
договорился), Пономарь (ассистент ризничего - зажигает кадило, готовит
просфоры, подметает алтарь ипр.: суетлив, при этом ленив и к тому же
плаксив).
Другие профессии звучат понятней: Больничный (врач), Библиотекарь,
Эконом. Всего тут нас человек пятьдесят - послушников и монахов. После обеда
- снова послушания до полдника (около 15.00). Полдник - компот из морошки
или голубики и булка. Иногда пирожки с той же морошкой. В 16.30 вечерня до
19.00. Потом ужин (каша - или гречневая, или перловая и опять же солодовый
квас), потом крестный ход вокруг монастыря. Потом "келейное пребывание".
Это значит, что я должен сидеть в своей келье. Келья - это четверть
обычного русского бревенчатого сруба - комнатка 2 на 3 метра, в которой всей
мебели - полати и самодельная табуретка.
В келье нужно молиться и читать душеполезные книги, заниматься
рукоделием (рука тянется написать рукоблудием), чинить одежду (очень смешной
черный подрясник, под ним, извини за подробности, исподнее).
Но тут есть одна отдушина. Я в первый же день тщательно изучил
монастырский Устав. Он оказался очень интересным, особенно мне понравилось
наставление - "не впадать в грех мшелоимства". Я сначала подумал, что это
грех ловли мышей в собственной келье, но потом узнал, что это грех
корыстолюбия.
Так вот по Уставу, я имею право во время келейного пребывания посещать
других монахов для духовной беседы.
Поэтому 20.30 я иду к Больничному. Он был врачом на научном судне
Академик Седов, прошел все моря в полном смысле этого слова - от Северного
до Южного полюса, классный мужик - простой, веселый и очень добрый.
Наш монашеский клобук идет к его короткой морской бородке и рукам в
наколках примерно как противогаз Президенту РФ во время новогоднего
телевизионного обращения.
В монастырь попал почти случайно. Во время шторма его, пьяного в дугу,
смыло волной и он, бултыхаясь в океане, дал обет, что если спасется, то
примет постриг. Спасли его довольно прозаично - бросили круг и веревку, а
вот как он смог их поймать - это уже известно одному Богу. Поскольку ни
детей, ни жены у него не было, то монастырь оказался для него неплохим
способом провести старость.
Как только я ему сказал, что тоже закончил мединститут, мы с ним
скорешились. Все-таки у врачей, даже расстриг, есть некоторое родство. Я
думаю, это своего рода чувство посвящения в таинства рождения и смерти. Ну
да неважно. У него в изоляторе есть радиоприемник. Старый транзисторный. И
по вечерам он дает мне его послушать под мое целование креста, что я и на
исповеди про это не расскажу. Ловятся только средние волны, но я нашел
архангельскую радиостанцию - "Северная волна" и там как раз в это время по
вечерам идет передача "Роковой Час". На ней гоняют старую качественную
музыку. Битлов, Doors, Роллингов, Dire Straits, Нирвану.
Вчера, например местный Сева Новогородцев запустил The Cowboy's work is
never done. Я просто тащился, слушая,
Right!
I used to jump my horse on right
I had on six guns at my side
I was so handsome women cried
And I got shot but never died.
Как мне захотелось вскочить на лошадь и поскакать на ней куда-нибудь...
Неважно куда, главное, чтобы женщины зарыдали. И ты - среди них.
Но ровно 22.00 я должен быть в келье, а если попадусь Благочинному - то
мне же хуже. Кстати, здесь сейчас белые ночи. Точнее, полярный день. Поэтому
попасться легко.
Средств коммуникаций - никаких. Ни почты, ни телефона. По слухам у
Игумена есть рация, но пользоваться ею можно только в аварийных случаях.
Говорят, что раз в месяц заходит корабль, но от этого не легче: мне, как
послушнику, вся переписка запрещена. До особого разрешения Игумена. Да и
была бы разрешена - Игумен читает все письма перед отправкой. Ему их
приносят в открытом конверте, а потом он сам его запечатывает. Ближайшая
деревня на пять домов - километрах в двадцати морем (по тайге пешком не
пройти, только зимой на Буранах или оленях). Называется эта деревня очень
правильно - Верхняя Мгла.
Ближайший город (говорят, тысяч пять жителей) - километров сто по морю.
Называется, между прочим, - Мезень.
Всю жизнь мечтал оказаться в городе, названным в мою честь:). Но боюсь,
что он меня разочарует. Бедность, хрущевки, разбитые дороги, полусдохшие
магазинчики, голодные собаки и озлобленные люди в телогрейках. Хотя иногда
мне приятно думать, что я ошибаюсь, и Мезень - это самое тихое, чистое и
спокойное место на земле, удаленное от скверны и разврата больших городов,
где есть только церкви, небо и океан с маленькими деревянными домиками вдоль
берега и белыми чайками в небе.
Еще, где-то к северо-востоку есть военный аэродром. Время от времени я
вижу как поднимаются и идут на посадку стратегические бомбардировщики -
тренируются к броску на Штаты через Северный Полюс.
Честно говоря, здесь довольно тоскливо, поэтому однажды я решил
развлечься и под видом послушнических вопросов затеял богословский спор.
Получилось очень удачно. Весь монастырь после этого две недели ходил
поглядывая в мою сторону с некоторым страхом и уважением. Началось с того,
что я спросил по окончании трапезы, во время разливания компота:
- Отец Игумен, благослови задать вопрос!
- Благословляю, сын мой!
Здесь есть один филологический прикол. Вместо "разрешите" надо говорить
"благослови". Например, "благослови, отец, отлучиться по малой нужде". И
надо ухитриться не справить малую нужду прямо на месте от смеха, услышав
"благословляю, сын мой". Вместо "спасибо" надо говорить "спаси, тя Господи".
Иногда говорят "спаси Бог", откуда как я понял, собственно, и берется наше
"спасибо".
- Отчего в нашей православной церкви богослужение идет на древнем и
малопонятном языке, когда и другие православные церкви, хоть греки, хоть
грузины, и даже латиняне уже молятся на своем родном языке?
Возникла пауза, и я готов поспорить, что монахи и послушники настолько
очевидно уткнулись носом в компот, насколько заинтересованно ждали ответ
настоятеля. Посмотрев на монахов, Игумен с легким вздохом принял вызов.
- Разве же плохо молиться на языке наших дедов и прадедов?
- Очень хорошо молиться на языке дедов и прадедов. Только наши деды и
прадеды говорили на русском. А вот если произнести "пра-" раз двадцать
пять-тридцать, то тут-то мы и дойдем до языка наших праотцев. А из-за того,
что мы молимся на церковно славянском, мы не можем привлечь в лоно нашей
церкви ни татар, ни эскимосов. Русский они еще худо-бедно понимают, а вот
уже церковно-славянский нет.
- Негоже нам, как лютеранам, искажать слово Божие для потребы
инородцам.
- Отец Игумен! Слово Божие звучало на древнееврейском а потом на
армейском языке. Новый Завет написан по-гречески. Чем же церковно-славянский
язык лучше русского?
- Не мы, сын мой, решали на каком языке творить молитвы. Не нам и
отменять это решение.
Здесь я подумал, что он прав. Ну чего я к нему пристал? Есть люди
старше чином и званием, которые за это отвечают. И обсуждать их решения -
бессмысленно. Даже если интересно. Поклонился, поблагодарил за трапезу и
собирался выйти на улицу и вернуться к своим дровам, но услышал:
- Постой, сын мой. Каждый может молиться Богу на том языке, на котором
ему удобно это делать. Бог поймет любой язык. Если тебе хочется молиться
по-русски, - молись по-русски.
Я еще раз поклонился и вышел. Из последних слов Игумена следовало
многое. Следующий логический шаг, и получится, что и обряды не так уж важны.
А где не так важны обряды, там не так важна и церковь. А значит, и
православные, и иудеи, и протестанты, и буддисты, и мусульмане, и католики
просто общаются с Богом на том языке и в той системе обрядов, которая им
удобней. Например потому что, что они к ней привыкли. Или из-за того, что
она больше подходит их национальному характеру. Или строю души каждого
конкретного верующего. Или просто ближе, неизвестно, почему. Следовательно,
говорить о том, какой способ вероисповедания правильный, примерно также
умно, как обсуждать, какой язык лучше: английский или испанский. Или
русский. Каждому свое.
Тут и призадумаешься. И время есть, и обстановка соответствующая.
Последнее время я все думаю, кого же хаты отрядили следить за мной? Так
с лета не угадаешь. Монахи люди замкнутые. Косо на меня посматривают
Ризничий и Келарь. С Больничным у меня такие хорошие отношения, что будет
обидно, если это он. Игумен человек явно верующий и у него нет этой хатской
меднолобой упертости. Пожалуй, упертость есть только у Ризничего. Он
однажды, заметив меня выходящим от Больничного, сказал загадочную фразу: "К
своим придяша, а свои его не позна". Но что он имел в виду - неясно. Мы с
морским волком свои, потому что мы два врача? Мне послышалась в его тоне
скрытая насмешка.
В любом случае, кто бы это не был мне следует вести себя поосторожней.
А не хочется. Хочется - наоборот.
Запрягай коня да вези меня.
Там не терем стоит, а сосновый скит.
И цветет вокруг монастырский луг.
Ни амбаров, ни изб, ни гумен.
Не раздумал пока, запрягай гнедка.
Всем хорош монастырь, да с лица - пустырь,
И отец игумен, как есть безумен.
Не представляю себе, когда мы увидимся. Но уверен, что когда-нибудь я
тебя еще обниму, а то и... Веди себя хорошо. Скучай по мне.
Твой Иосиф
PS Писать ты, к сожалению мне не можешь. И не забудь, для всех
остальных ты и понятия не имеешь, где я нахожусь.
PPS Появилась оказия. Пришел пароход!!! Завтра он будет в Мезени, а там
уже существует авиапочта! Мир не без добрых людей... Отправляю письмо и
обнимаю тебя нежно. Пишу на рабочий адрес, на имя твоей Таньки. Надеюсь, она
передаст второй конверт не вскрывая. Похвали меня за то, что я заботливый и
осторожный:)) Письмо уничтожь! А если хочешь сохранить для семейного архива
- то выбери место понадежнее. Не дома и не на работе. Целую, И.
* * *
Я отправил письмо и опять начались незаметные дни.
Светом в окошке было время, которое я в согласии с монастырским Уставом
проводил в беседах с Больничным. Мы вели философские диспуты, он рассказывал
истории из своей бурной жизни флотского врача.
Однажды у нас с ним возник разговор о русской идее. Сокрушенно качая
головой, все прошлые и нынешние беды России он относил на счет
монголо-татарского ига, отодвинувшего Россию от прогресса и цивилизации на
300 лет. Я, не желая его обидеть, потому что человек он был искренний и
хороший, попытался ему возразить.
Я сказал, что Дмитрий Донской разбил хана Мамая уже в 1380 году, а
дальше Россия имела дело скорее с разовыми грабительскими набегами, чем с
постоянной оккупацией. Но в это время и Европа опустошалась то столетними
войнами, то чумой. Больше 20 миллионов людей умерло от чумы за три года.
Какие там монголо-татары? Это соизмеримо даже в абсолютных цифрах с мировыми
войнами. А Европа тогда была совсем маленькой... 75 миллионов.
Я попросил его объяснить, как это так: Гутенберг изобрел книгопечатание
в 1492 году, а в России первая типография появилась только при Иване
Грозном. Лет через 80. И при чем здесь татары? Сначала надо было брать
Казань и Астрахань, а потом уже книги печатать?
- Ну и почему книгопечатание появилось так поздно?
- Третий Рим со всеми его богоизбранническими идеями очень боялся
первого. То есть католицизма. А точнее всего того, что последовательно шло
на Россию с Запада. И до сих пор побаивается. Отсюда необходимость в
последовательной смене культурных железных занавесов.
- А разве же ты не чувствуешь, что Россия, и правда, избрана Господом?
- Россия избрана Богом не больше чем Англия или Франция. И не меньше.
Большая страна, много ответственности. А сейчас все надорвались от
перенапряжения и сидят обломанные. И никто не знает, что делать. По какой
концепции строить страну так, чтобы не было понижения градуса. Россия же
пьющая страна. Каждый житель знает: градус понижать - нельзя.
- Нельзя никак.
- А без национальной идеи - и правда плохо. Ощущение дезориентации и
потери смысла жизни тебя, как части этноса. Народ смотрит футбол и
матерится. Дальше обламывается. А хорошо ли обломанному человеку живется?
При том, что у русскому народу есть чем гордиться.
- Ну-ка чем? Что в нас есть хорошего?
- Высочайшая способность к самопожертвованию ради любых ценностей, в
том числе, достаточно абстрактных (не обсуждается, откуда эти ценности
берутся, а также кто и как их использует, потому что с этим есть проблемы).
Постоянная готовность к обучению и реальная обучаемость. Очень высокий
интеллект (в среднем по популяции, конечно). Трезвое, критическое отношение
к себе как к личности и как к части народа. Даже избыточно трезвое. С
элементами закомплексованности. Сострадание к тому, кто беднее и несчастнее.
Неистребимая любовь рассуждать, обсуждать и снова рассуждать. Это очень
важная черта у народа, который готов жертвовать и учиться...
- Да... Если бы не лень, и не раздолбайство - до сих пор правили бы
морями.
- А также не агрессивность, не зависть к успехам соседа и еще одна
штука, которая не так бросается в глаза
- Что не так бросается в глаза?
- Пренебрегание кровно-родственными отношениями.
Что ты имеешь в виду?
- Семейные ценности не в чести. Брат брату вполне может быть волк.
Родители - детям. Тем более теща зятю. Собутыльник и друг ближе кровного
родственника.
- Ты вот умный такой. У тебя что ли есть национальная идея?
- У меня есть идея, что сверхценная национальная идея не нужна.
Отменить пафос. Сказать честно: мы не хуже всех. Мы не лучше всех. Давайте
работать. И посмотрим, что получится.
- Так ты говоришь, работать надо и все остальное приложится?
- Да. Работать!
- Работать, значит? И страна восстанет из праха?
- Ну да. Если работать, то восстанет.
- Понятно. Так вот ты сам вместо того, чтобы вкалывать, в библиотеке
торчишь! Или со мной лясы точишь!
- Ну...
В таких душеспасительных беседах протекало время.
Как-то полярным белым вечером в конце первого месяца моего пребывания,
я сбежал от очередной беседы с Ризничим и пришел в изолятор к Больничному.
Он угощал меня чаем (полузапрещенная вещь), и мы слушали радио
(абсолютно запрещенная). Меня словно унесло в далекое детство, когда
запрещенный западный рок можно было услышать только с помощью хрипящего
коротковолнового приемника. Сева-Сева Новгородцев. Город Лондон, BBC.
Дребезжащие низкие вступительные аккорды. И - вперед!
Но тут неожиданно я услышал из свистяще-хрипящего приемника то, что
услышать не мог в принципе. Мне показалось, что ди-джей произнес мое имя и
фамилию. Я поднял руку и наклонился к приемнику. Больничный удивленно
замолк. Он тоже офигел. Текст шел такой:
"... да, дорогой Иосиф. Да, рядовой Мезенин. И наша "Северная Волна" и
слушатели "Рокового Часа" тоже желают тебе скорейшего завершения твоей
нелегкой, но почетной службы - охраны рубежей нашей великой Родины! А пока
твоя девушка Маша ждет тебя в далекой Москве и очень скучает по тебе. Ждет,
дорогой Иосиф, и скучает. И сейчас мы по ее просьбе поставим песню твоей
любимой группы The Beatles. Твою, Иосиф, любимую песню. Help!". Я открыл рот
и через секунду из радиоприемника, как положено, без единого вступительного
аккорда понеслось.
Help, I need somebody,
Help, not just anybody,
Help, you know I need someone, help.
Я замер. Думаю, что со стороны казалось, что я начал светиться от
счастья. Больничный удивленно тряс головой. Через положенные две с небольшим
минуты песня закончилась. Больничный скептично посмотрел на меня и сказал с
упреком:
- Ну что ты за послушник? Тебя можно соблазнить одной песней! И зачем я
только твое письмо пересылал?
- Умница! Подумай, что она за умница?! Такое устроить!
Больничный укоризненно смотрел на меня. Я спохватился, что переборщил с
эмоциями.
- Сам же говоришь: "не согрешишь - не раскаешься, не раскаешься - не
спасешься".
- Да не в грехе суть. Грех - дело молодое и поправимое. Но тебя опять
сейчас на мирские мысли поведет. Теперь еще две недели маяться будешь.
Только-только успокоился... Прав Игумен - от радио для неокрепших душ один
соблазн.
Меня просто распирало от счастья, и я понял, что скрывать это сил у
меня нет. Но в климатических условиях русского Севера съесть лимон, избавив
таким образом Больничного от моей счастливой рожи, я не мог. Поэтому я
сослался на то, что хочу пройтись, успокоиться и проветрить голову.
Больничный участливо благословил меня на прогулку и я ушел.
Я пошел смиренным шагом, как учил меня Ризничий: "походку иметь
скромную, взор потуплять долу, а душу горе", но губы просто сами двигались,
выводя
she loves you yeh, yeh, yeh!
И тут я начал думать. И удивляться. Потому что Маша, выучив мой вкус за
многие годы, отлично знала, что ни сама песня Help!, ни одноименные диск и
фильм никогда не вызывали у меня сильных эмоций.
Если бы она хотела просто сделать мне приятное, она бы заказала From a
Window. А если бы ее в фонотеке не оказалось - то к услугам Маши была бы
каждая вторая песня из Sgt Peppers, White Album или Abbey Road. Не может же
на этой Северной Волне не быть классики?! Хоть Girl? Хоть Yesterday...
Но в любом случае Help в качестве музыкального подарка был не уместен.
Оп-па... А если это - не музыкальный подарок? Тогда что? Минуточку...
Но ведь трактуя текст буквально... Да ведь это же, мать твою так, призыв о
помощи!
Это же Help!
Сигнал SOS! Офигеть! Невероятно... Причем этот SOS от Маши я получил,
как положено. По рации. А если в текстовом бреде ди-джея тоже что-то есть,
то это сигнал о том, что требуется именно Скорая Помощь.
Я присел на пень, на котором еще недавно выполнял обязанности
дровосека, и взмолил Господа о сигарете. Надо было привести мысли в порядок.
Письмо мое Маша получила. И придумала способ со мною связаться.
Гениальный способ. Однако. Из моего письма четко следовало, что покидать
пределы монастыря мне небезопасно. Если говорить точнее, смертельно опасно.
Получается, что ее положение вообще безнадежно, раз она пошла на такую
просьбу. Это же Маша! Она же всегда была сильней меня. И, не побоюсь этого
слова, умней. Она, в конце концов, всегда вела себя как потомственная
аристократка. Принцесса Диана. И вот я ей понадобился? Ага...Значит, там у
нее все серьезно. Значит, пора в Москву. Боже мой! В Москву!! Да это...
Home,
we're on our way home.
We're going home.
Отлично. В Москву. Но как?
Следующий пароход будет через неделю. Или через две. Меня на него не
пустят. Тайно пролезть - не удастся - пароход маленький. Не успею я пройти
сто шагов до пристани, как поднимется шум. Подкупить кого бы то ни было в
монастыре - просто смешно. Тем более, что денег у меня нет, а алмазную биржу
в этих краях еще не построили.
Угнать несчастную деревянную моторку, на которой монахи побаиваются
отплывать за сетью на пятьдесят метров и плыть до Мезени по штормящему морю
сто километров? Мало того, что бензина не хватит, а где хранятся его запасы,
я не знаю, так ведь и лодка развалится. Волн меньше трех-четырех баллов я за
проведенное здесь время не видел. А вода холодная. Градусов пять-семь. Если
я даже отплыву на 100 метров от берега, то, когда лодка перевернется или
сдохнет иным образом, до берега мне не доплыть.
Можно идти пешком, но переход через тайгу в сто километров - это для
романа Джека Лондона. В лесу деревья и буреломы, через которые надо
пробираться - а также волки, медведи и прочая агрессивная фауна. И я не верю
в ориентацию по странам света с помощью мха на северной стороне деревьев. У
них тут везде мох. И везде - болота.
Идти вдоль берега - по прибрежным скалам можно. Но это займет дня
три-четыре. С едой я разберусь, возьму соли и хлеба на кухне, а в крайнем
случае на берегу полно птичьих гнезд гагар и чаек. Поэтому яичницу я себе
всегда сделаю. Или запеку яйца в золе.
Но ведь меня хватятся. Что бы ни решил Игумен о причине побега (а
Больничный ему расскажет, что из-за бабы) он, прежде всего, захочет спасти
мне жизнь. Поэтому вызовет по своей рации вертолет.
Если даже я спрячусь от вертолета, то в Мезени меня уже будут ждать.
Человек из Братства, который меня пасет, примет свои меры. А я ведь его так
и не вычислил. Небось, Ризничий. Хотя, если бы и вычислил, так что? Убивать?
Все это не важно. Когда бы я не добрался до Мезени, меня там уже будут
ждать. И хаты, и монахи, а может, еще и менты.
Да. Сложно. Похоже, мои новоиспеченные Братья все продумали. И даже
если я чудом вырвусь из Мезени и доберусь до Москвы - квартира Маши - это то
самое место где меня проще всего будет встретить. Не считая, конечно, моей
квартиры. Ладно, в Москве уже можно будет затеряться и попробовать поиграть
с ними в кошки-мышки. Но как до Москвы добраться?!
В общем один вывод сделан: надо оказаться в Москве до того времени, как
меня хватятся в Монастыре. Но это можно сделать только на самолете.
Трансгрессию, или как там это называется у Гарри Потера, даже хаты не
изобрели. Стоп.
Стоп! На самолете. А ведь у нас же тут есть военный аэродром! Далеко
ли? Судя по высоте полета самолетов не дальше чем в тридцати километрах. А
может и ближе. И аэродром находится, скорее всего, на самом берегу океана,
чтобы в случае чего взаимодействовать с флотом. Да и не на самолетах же, в
самом деле, завозили бетон, когда этот аэропорт строили...
Не думаю, что на военном аэродроме меня очень ждут. Но сейчас об этом
лучше и не думать. Все не просчитаешь.
Как говорил Наполеон: "главное ввязаться в драку, а там посмотрим". С
хатами, кстати, мы действовали по такому же принципу. И вот до сих пор
смотрим.
Надо понять одно: как до этого аэродрома добираться - пешком или на
моторке. Пешком - тридцать км по скалам - это может оказаться целый день.
Если не больше. На моторке - это два-три часа. Если хватит бензина. Я
понятия не имею, какой расход топлива у моторки и, главное, неизвестно,
сколько там осталось бензина в баке. Но это не важно. В любом случае часть
пути лучше пройти морем. Черт с ними с волнами. Люди выходят в Белое море и
на байдарках.
Теперь вопрос - когда. Почему бы не сегодня? На подготовку мне ровным
счетом ничего не нужно. Заскочить в келью за Звездочкой и на кухню за
топором, спичками, хлебом и водой. Так ведь до отбоя пятнадцать минут. Пора!
То ли дождь идет, то ли дева ждет.
Запрягай коней да поедем к ней.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 27 апр 2011, 01:48 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
Через четверть часа я вынес под телогрейкой (ночи становились все
прохладнее) топор, распихал по карманам хлеб и спички, завернув их в
половину чудом найденного на кухне полиэтиленового пакета, а второй
половиной пакета запечатал бутылку с водой. Нагруженный всем этим я вошел в
келью и ждал пока не наберет силу ночной прилив. Написал записку
Больничному. Извинился. Объяснил, что поплыл на моторке в Мезень, а когда
бензин кончится - пойду берегом. Нехорошо, но Бог простит. Сдаваться хатам
из сентиментальных соображений я не собирался. А не оставить записку -
обидеть хорошего человека. Посоветовал записку не показывать, чтобы не
подставляться. Про Мезень все и без нее решат.
Около одиннадцати я перелез через забор в самом неприметном месте и,
пригнувшись, чтобы меня не заметили другие бодрствующие обитатели келий с
see view, пробрался к лодке. Еще через десять минут я на веслах, чтобы не
наделать шума, отгребал от берега. Волны были на удивление скромные - меньше
человеческого роста и без барашков. Отплыв метров на пятьсот, я убедился,
что бак почти полный, перекрестился на монастырь и дернул за заветную
веревочку.
Мотор завелся. Я устроился поудобнее и дал полный газ. По ощущениям
скорость была километров десять в час. Ветер был почти попутный. Брызги
летели в морду. Иногда волны все-таки перехлестывали через борт. Лодку
отчаянно бросало то вверх то вниз. Впрочем, у меня было такое состояние, что
морская болезнь мне явно не грозила.
Я, как учили меня самурайские книги и Антон, отпустил свое сознание, не
думал ни о чем и управлял лодкой автоматически, держась метрах в пятидесяти
от берега. Вскоре я начал понимать, что это опасно. Не случайно же моряки
боятся близкого берега, предпочитая ему открытое море. Если лодку по той или
иной причине выбросит на камни и разобьет - я покойник.
Но интересно, что мысль о собственной смерти занимала меня именно как
мысль. Немного отстраненно. Как некая опасность, которой, в принципе,
хотелось бы избежать. Никакой паники не было. Я изменил курс и отплыл
подальше от берега. Волны сразу сразу стали выше.
Четыре или пять раз волна полностью перекатилась через лодку. Я бросил
руль и вычерпывал воду большим ведром, которое хранилась в лодке, очевидно,
для этих целей.
Когда я убедился, что очередного перехлеста волны лодка не выдержит, я
вдруг вспомнил, что определенно читал у Клаузевица мысль, которая сейчас
приписывается японцам. Мне показалось, что я помню эту цитату почти
наизусть, хотя читал Клаузевица один раз в жизни и то давно. В своем
наставлении кронпринцу он писал:
"Итак, если против нас даже сама вероятность успеха, то все же не
следует считать предприятие невозможными или неразумным. Разумно оно всегда,
раз ничего лучшего мы сделать не можем. Дабы в подобном положении не
потерять хладнокровия и стойкости, надо приучить себя к мысли погибнуть с
честью, постоянно питать ее в своей груди и с нею свыкнуться. Будьте
уверены, ваше высочество, что без этой твердой решимости ничего великого
сделать нельзя даже в счастливой войне, а тем более в несчастной."
Удивительно, какие вещи могут приходить в голову в такое странное
время. Все-таки в критической ситуации наше сознание изо всех занимается
самосохранением. Вот так люди и успокаивают себя перед смертью.
Но мне уже пришла пора оставить в покое сознание и подумать о бренном
теле. Надо было дать ему хоть какой-то шанс на спасение. Лодка была на
последнем издыхании. Я - тоже.
Эх, нечего было бояться скал и отплывать так далеко в море. И вообще
нечего было бояться. Я направил лодку к берегу. В это время я вдруг заметил,
что вокруг меня стоит страшный грохот от волн. Странно, что я его не замечал
раньше. Я пожал плечами. Делать с этой информацией мне было нечего. Грохот и
грохот. Борт лодки почти сравнялся с уровнем подхватившей меня волны.
Тогда я решил, что что умереть от удара головой о камень лучше и
быстрее, чем захлебываться, постепенно идя ко дну. Поэтому я схватился за
весла и изо всех сил погреб к берегу, помогая мотору.
Лодку подхватила очередная волна высоты не меньше трех метров. Я бросил
весла и оглянулся. До берега было уже недалеко. Меня на секунду охватило
чувство полета на аттракционе в Луна-Парке, а потом к грохоту волн добавился
оглушительный деревянный треск, и меня выбросило из лодки к чертовой матери.
Я упал в воду. Мне показалось, что я ударился коленом о камень, но
никакой боли не было и в помине. Я стоял в воде по пояс. Вокруг меня стало
гораздо тише. Камень, о который разбилась в щепки моя лодка, теперь работал
по совместительству дамбой. Я, не дожидаясь следующей громадной волны, что
есть силы поплелся к берегу. Сапоги, заполненные водой и намокшая ряса
сильно мешали, но до сухих камней было уже совсем близко. Метров десять. Я
кое-как вскарабкался на них, перевалился через огромный валун - памятник
последнего ледника и, почувствовав себя на большой земле, закрыл глаза. Ни
мыслей, ни чувств не было. Было желание дышать полной грудью, чтобы
отдышаться.
Через какое-то время я поднялся и вылил воду из сапог. Колено начало
болеть, но не очень сильно. Я залез на торчащий неподалеку высокий камень,
чтобы оглядеться.
Впереди довольно далеко была вышка. Я спустился и, чуть прихрамывая,
пошел прямо на нее. По дороге я устроил себе завтрак: монастырский черный
хлеб, густо посыпанным солью с монастырской же освященной водой.
Полиэтиленовые пакеты - великое изобретение европейской цивилизации. Через
час, почти обсохнув, я подходил к бетонному ограждению аэродрома. Мое
путешествие заняло меньше шести часов. Впрочем, незабываемых.
Конец шестнадцатой главы
Глава 17

Я обошел аэродром по периметру и дошел до зеленых ворот с нарисованными
красными звездами. Робко постучал. Через минуту заспанный караульный открыл
мне калитку. Воображаю себе его чувства. Монах в черном клобуке в
полседьмого утра у ворот секретного аэродрома на крайнем севере России.
Солдатик начал трясти головой. Но я не был галлюцинацией. Я был реальностью,
и с ней следовало считаться. Часовой, еще не свыкнувшись с этой мыслью,
хлопал белесыми глазами.
- Ты кто такой?
- Послушник Спасо-Печерского монастыря. Мне нужно срочно поговорить с
твоим начальством. Зови его, или пропусти меня.
- А... Послушник. А че те надо?
Я понял, что надо быть порезче.
- Вызови начальника караула. Быстро. Вопросы есть?
- Нет. Ща, погодь.
Он боязливо закрыл калитку и появился через пару минут.
- Ща к те придут. А курить есть?
- Нет. Сам бы покурил.
- Да... У вас это, вроде, грех?
- А я бы покурил.
Караульный на всякий случай скрылся за калиткой. Через десять минут
пришел начальник караула, который осмотрев меня с головы до ног, покачал
головой, сказал что комэска спит, а он его зампотех и что я могу говорить с
ним. Я убедил его, что говорить со служителем культа на улице негуманно, и
он впустил меня в караулку, выгнав оттуда наряд.
Дальше я, на ходу сочетая ложь и правду, рассказал следующее. Я не
монах, а только послушник. В монастырь попал от несчастной любви (здесь мне
пришлось на секунду задуматься, нет ли в этих словах доли правды). Бросил
бизнес, машину, квартиру в Москве и подался в монастырь на крайний Север. Но
тут моя девушка со мной связалась, сообщила, что она попала в беду, и теперь
мне, кровь из носу, надо быть дома. И чем скорее - тем лучше.
- А как это она с тобой связалась? Пароход же только через две недели
будет?
- А по радио. Ты вчера Северную волну слушал? В восемь вечера.
Музыкальную передачу. "Роковый час?".
- Ну, слушал. В этой жопе больше и слушать нечего. И че теперь?
Голос его звучал ехидно и подозрительно. Я поднял глаза и внимательно
посмотрел на зампотеха. Лицо, как лицо. Хитрые, умные глаза светились на нем
зеленым светом. Хатское владение НЛП мне бы сейчас пригодилось. Но научить
меня ему не успели.
- А там ди-джей передавал привет Иосифу Мезенину, слышал?
- Ну, слышал. Я еще удивился, кто это такой. У наших частях таких вроде
нет, а других частей здесь на тысячу верст в округе не сыскать. Я подумал,
может, морячок какой.
- Так это я. Иосиф Мезенин - это я.
- Ты? И она тебя по радио нашла? Высокие у вас отношения. И че ты
хочешь?
- В Москву. Хочу в Москву. На самолете.
- А... На самолете... В Москву. На стратегическом бомбардировщике?
Понятно! Может, в Нью-Йорк? А то у нас маршрут проложен. Карты есть.
- В Нью-Йорк потом. Сначала в Москву. Но я заплачу.
- Заплачу...У тебя прямо под рясой деньги есть?
- Деньги есть в Москве. Здесь нет. Но есть залог.
- Какой еще залог?
- Залог, что расплачусь, когда прилетим.
- Это я понимаю. Что за залог?
- Бриллиант. Очень дорогой.
- Покажи.
Я показал. Майор очень скептически взял "Звездочку", покрутил в руках,
попытался взвесить на ладони и вернул мне.
- И сколько эта стекляшка, ты думаешь, стоит?
- Это не стекляшка. Смотри.
Я взял валяющуюся на полу караулки бутылку от портвейна и обвел
горлышко, сильно прижимая Звездочку к бутылке.
- Держи!
- Что держи?
- Отломай горлышко.
Майор сделал движение, как будто он хотел разломать бутылку пополам. У
него это получилось.
И тут я вдруг вспомнил, как очень давно, вернувшись с концерта
Натутилуса мы до хрипоты спорили с Антоном, что означает фраза "Я ломал
стекло, как шоколад в руке". Антон утверждал, что этот жест - резкое сжатия
кулака правой руки от страсти и бессилия.
Я утверждал, что шоколад ломают не так, а двумя руками, придерживая
большими пальцами. Я настаивал, что Кормильцев просто так фигню писать не
будет.
К тому же ломать стекло, сжимая одну руку в кулак, - невозможно.
Поэтому жест ломания стекла - это жест двух рук. Антон требовал от меня
объяснения, зачем герой песни ломает стекло, как шоколад, к тому же именно
таким образом. Я не знал, что ответить.
И вот сейчас, когда бутылка под руками майора сделала "чпок", меня
осенило. Этим жестом открывается ампула с наркотиком! Двумя руками. Также
как ломается шоколадная плитка.
Мне страшно захотелось связаться с Антоном и сообщить ему о своей
победе.
- Нда.. Смешная игрушка. И на сколько она потянет?
Я вышел из оцепенения и заметил, что майор уничтожил все четыре бутылки
из под портвейна, две из под водки, а сейчас фигурно обрезает банку из под
соленых огурцов.
- Я ее не продаю. Я ее даю в залог. Подбросьте меня в Москву и заплачу,
сколько скажете.
- А сколько ты можешь?
- Ну... Штуки три? Как за билет первого класса. Годится?
- Это надо с комэска говорить... Он через полчасика проснется. Слушай,
а чего это твоей бабе так приспичило тебя вызвать? Телеграмму бы дала...
- Понимаешь... Я думаю, там бандиты. Я же ей деньги оставил, машину.
Все, в общем. Они еще при мне начинали виться вокруг нее.
- Да. Бандитов развелось. Забила наша власть на Россию. Забила, и все
тут. Всякая срань полезла. Слушай, ты не против, если я этот камешек жене
покажу? Она лучше в этих вещах шарит. Ты не бойся, я никуда не денусь.
- Я и не боюсь. Показывай.
- Ладно. Ты пока тут посиди. Все таки секретный объект. Жрать хочешь?
- Курить хочу.
- Это можно. Держи!
Я взял у него три сигареты L&M и приготовился ждать. В караулке
было тепло и спокойно, я даже задремал. Через полчаса майор вернулся.
- Стратегический бомбардировщик отменяется. Отмазку не найти. В Казань
бы мы еще слетали, там наш завод, а в Москве нам делать нечего.
- А как же?
- А ничего страшного. Транспортным полетишь. Организуем для тебя
чартер. Но в три куска ты не уложишься. Нам же делиться надо. И в той же
Москве отстегнуть людям. Сам понимаешь... Зато жена твой алмаз оценила.
Сказала - вещь! Так че, пять косарей найдешь для своей любимой девушки?
- Пять. (Я подумал, что хоть для приличия надо поторговаться). Ну...
Потяну. Но деньги в Москве.
- Как договорились. Камушек тогда пока со мной будет. Ну жди, Ромео.
Сейчас все согласуем, и через час - взлет. Отдохни пока. Там в транспортном
так трясет. Слушай, а ты переодеться не хочешь? Я те ща камуфляж принесу. А
то в этой рясе... Ребята в Москве не поймут
Через час я переодетый в камуфляж, залезал на борт Ан-12, окидывая
взглядом красавцы Ту-165. Потрясающий дизайн. В стиле Конкорда, но гораздо
элегантней и внушительней.
Майор, которого я уже стал называть просто Шуриком, а он меня Ромео,
поймав мой восхищенный взгляд, объяснил, что потолок высоты у Тушки 18 км,
максимальная скорость 2230 км/ч (втрое больше чем у пассажирских Боингов),
при этом может взять на борт 12 крылатых ракет с ядерными боеголовками весом
в три тонны каждая. Дальность полета у него 14600 км без дозаправки. Я
впечатлился цифрами, но больше все-таки дизайном.
- Короче, сказал Шурик. Отмазка такая. Летим в Казань отдать на
проверку турбину. Ее и правда пора отдать. Потом залетаем в Москву
закупиться шмотками и всякой хренью. Понял?
- Понял. Так мы еще в Казань залетим?
- Да. Но на пару часов. К шести вечера уже будешь в Москве. Аэродром в
Жуковском.
- А я хотел ее на работе застать...
- А ты не много хотел? Скажи спасибо, что вообще летим.
- Это правда. Спасибо!
* * *
Поднимаясь по трапу, я осмотрелся. Бетонные ангары. Две пятиэтажки. КП.
Вокруг тундра и море. И алюминиевые птицы неземной красоты, предназначенные
для стратегической бомбардировки. Жаль, конечно, что не удаться полететь на
такой прелести, ну да ладно...
Наш самолет оказался старым, раздолбанным, хотя вполне ухоженным. Я
осматривался. Много непонятных агрегатов, ручек, пристегнутых коробок, люков
и балок. Все выкрашено в защитный цвет, только красные надписи, в основном
непонятные аббревиатуры. Меня посадили рядом с иллюминатором и заботливо
пристегнули. Ремень был двойной, как на гоночной машине. Я бросил узелок с
рясой и остальной монашеской одеждой себе под ноги. Вдруг, пригодится. Мы
взлетели, и я в последний раз увидел Северный Ледовитый Океан.
Вел самолет сам Шурик. В помощь ему были бортинженер и штурман. Я
пригрелся в выданной мне казенной телогрейке и уснул сном праведника. Шурик
разбудил меня уже в Казани.
- Ты посиди тут. А то у них какая-то инспекция сегодня. Мы через часок
уже взлетим.
- Постой. Мне же нужно предупредить ее. А то куда я припрусь? Домой к
ней что ли?
- А что?
- Там муж...
- Муж объелся груш. Ромео! Так твоя Джульетта замужем? А ты скрывал?
- А что, не полетели бы?
- Да нет. Полетели бы, конечно. Ладно, давай телефон, я ей сам позвоню.
Что передать?
- Запиши телефон.
- Я запомню.
Я продиктовал рабочий номер Маши, сказал, чтобы он говорил с Таней,
которая должна передать Маше, что я жду ее в ОГИ около восьми вечера. Шурик
повторил еще раз телефон, инструкции и исчез.
Я задумался. Никакого плана у меня с самого начала побега из монастыря
не было. Пока мне это не мешало. Но через два-три часа я окажусь в Москве. И
что мне там делать? Мне вдруг пришла в голову шальная идея, что если Маша
вызывала меня зря, то можно будет вернуться тем же самолетом и заявиться в
монастырь как ни в чем не бывало.
Однако я должен этим ребятам пять штук. Дома денег было полно - тот
доход с ФФ, который я успел вытащить из хитрых крысиных лапок, а именно,
одиннадцать тысяч долларов. Но ехать домой было рискованно. Оставалось
надеяться на Машу. Пять штук для нее были большими деньгами... Одолжить у
кого-то и отдать с продажи алмаза? У кого?!
- Дятел ты, Ромео!
- Что такое?
- Звоню я ей на работу, звоню. А там автоответчик.
- Почему?
- Потому что ты дятел, Ромео, а сегодня суббота. Совсем ты в своем
монастыре одичал. Ладно. Все. Летим к твоей девушке. Избавлять ее от
злодея-мужа. Помнишь шутку по телевизору. КВН-овскую?
- Какую?
- Должен ли джентльмен помогать даме выйти из автобуса, если она хочет
в него войти? Ха-ха-ха..
- Скажи, шутник, не слабо тебе какую-нибудь музыку поставить?
- Хм. Разве только через громкую связь? У нас тут свои авиационные
технологии. Высокие без дураков. Ща попробую звук с плейера на аудиовход
бросить. Бутусова уважаешь?
Он покопался где-то за приборной доской, и в салоне раздалось:
я ломал стекло как шоколад в руке
я резал эти пальцы за то что они
не могут прикоснуться у себе
я смотрел в эти лица и не мог им простить
того, что у них нет тебя и они могут жить
я хочу быть с тобой
я так хочу быть с тобой
я хочу быть с тобой
и я буду с тобой
Под дребезжанье динамика и грохот двигателя мы взлетели. Я попытался
сосредоточиться. Было очевидно, что долгосрочный многоходовой план,
учитывающий все, разработать нельзя. Поэтому я решил просто набросать список
задач на день. Я зашел в кабину пилотов. Полюбовался приборами, тумблерами и
панорамным видом России. Попросил лист бумаги и ручку.
Найти Машу. Найти пять штук для этих ребят. Найти хоть сколько-нибудь
денег для нас. Расплатиться, получив Звездочку назад. И смотаться из хатской
Москвы к чертовой матери. Куда-угодно. Хоть в Антарктиду.
Я попытался представить себе осложнения, которые могут меня ждать. Их
было всего три. Герман, менты, которые после моего исчезновения, безусловно,
считали меня убийцей, и хаты.
Кем меня считали хаты, мне было уже все равно. Если я не появлюсь в их
поле зрения в течение какого-то времени, то они могут думать, что меня съели
рыбы. Или волки. Но Маше я нужен сейчас. И буду ли нужен спустя некоторое
время - не понятно. Как говорит Матвей "если ты из гордости не звонишь
любимой девушке, в это время ей звонит кто-то другой".
А с ментами - все проще. Может, и засад никаких нет. Так, ленивая
прослушка. Оперативка по вокзалам и аэропортам. В любом случае, придется
быть наглым и осторожным одновременно.
А Герман? Ну не в первый раз...
Музыка кончилась и я опять немного вздремнул, пытаясь набрать силы
после бессонной ночи на море, так что чуть не пропустил посадку, сразу после
которой (вот - прелесть частного самолета) мы пошли по направлению к части.
Нас встречал крепкий, толстенький кучерявый майор.
- А вот и наш герой-любовник!
- Добрый день! Я - Иосиф.
- Майор Козлов! (Он наклонил голову чуть щелкнул каблуками). Наслышан,
наслышан. Что, не получилось на стратегическом бомбардировщике к любимой
девушке слетать?
Московский майор предложил звать его просто Васей и напоил нас чаем с
бутербродами. Пока мы перекусывали, сидя в штабе, я подумал, что эти летчики
мне еще могут помочь.
- Ребята, сказал я. Мне сейчас за деньгами ехать. Одолжите машину?
- Не вопрос. Хоть пушку.
- Пушку???
- Списанный АКМ. Легко. Еще баксов 200 добавишь?
- Добавлю. С патронами?
- Да хоть целый цинк.
- Зачем мне цинк? Так... Пару магазинов...
- Бери, что хочешь. Сам понимаешь, для дорогого гостя - полный сервис.
- Тогда мне еще нужна телефонная карточка.
- Найдем. Но здесь есть телефон.
- Нет, мне нужно позвонить перед самым приходом.
- Ладно. Сейчас мы тебе все оформим. Но с пушкой ты лучше не шути.
- Да я на всякий случай. Мне попугать в случае чего.
Через полчаса я деловито вспоминал базовые навыки обращения с автоматом
Калашникова.
- Главное, - говорили мне оба майора, не геройствуй. Стреляй только из
положения "лежа". Тогда ты, как мишень, в десять раз меньше. Понял? Автомат
в дороге, и вообще везде, держи на расстоянии собственной руки! Ясно? -
Всегда не дальше, чем ты можешь дотянуться рукой, не наклоняясь. А в случае
чего - не думай. Всегда стреляй первым. Первым! Запомни! И вернись! А то,
что мы с твоим бриллиантом будем делать? Нам деньги нужны. И последняя
заповедь: убивать ради баб никого на свете нельзя.
Я не собирался ни в кого стрелять. Тем более убивать. Автомат был
просто частью моего антуража. Уверенным завершением моего мундира. То есть
униформы. Кажется, я выглядел неплохо. Вот понравится ли все это Маше? Но
остатки робости были решительно отброшены. Я возвращался в город
победителем. Только вместо серого коня в яблоках, был зеленый УАЗик в
пятнах.
УАЗик был приписан к какой-то другой части, а потом в общем бардаке
вообще затерялся. Документов на него не было никаких. Я проверил, как у него
с бензином и тормозами. Затем влез, положив автомат под какие-то тряпки
рядом с собой и завелся. Двигатель низко затарахтел. Я включил передачу и
тронулся с места. На первом светофоре, покрутив ручку старого раздолбанного
приемника, я наткнулся на родное, умное, грустное медленное низкое:
Girl, you'll be a woman soon
Please come take my hand
Girl, you'll be a woman soon
But soon you'll need a man
Сменяющееся быстрой, нежной и тревожной скороговоркой:
I've been misunderstood for all of my life
But what they're sayin', girl, just cuts like a knife
"The boy's no good"
Well, I finally found what I've been looking for
But if they get the chance, they'll end it for sure
Sure they would
Baby, I've done all I could
Now it's up to you, girl...
Было около пяти вечера, когда я выехал с территории аэродрома. Дороги
до дома Маши было около часа. Она жила неподалеку от меня. На Покровке.
Стоял нежный августовский субботний вечер. Люди шли в гости, рестораны и
кино. Я ехал мимо них в камуфляже с автоматом. Мне показалось, что на каждом
углу торгуют цветами. Здравствуй, столица! Давно не виделись...
Меня никто не остановил. Судя по всему, гаишники еще не выбрались на
охоту, поджидая большой улов ближе к ночи. Я подъехал к дому и сделал два
круга. Ничего подозрительного. Я нашел ближайший телефон-автомат и
припарковался. Подумал, брать ли автомат с собой и с трудом засунул его под
китель камуфляжа. Пришлось отстегнуть магазин и положить его в карман.
Металлический приклад уверенно уперся в мои бедра. Я набрал номер, надеясь
со страха, что никто не возьмет трубку. Трубку взяла Маша. Я понял, что пора
пришла.
- Привет, это я. Скажи быстро что-нибудь типа "ой, привет, дорогая!"
- Ой, привет дорогая!
Голос Маши был как будто она говорила с подружкой, которая совсем
недавно умерла у Маши на руках, а теперь решила позвонить ей с того света.
- Герман дома?
- (Длинная пауза). Да.
- Отлично. Не тормози! Теперь я буду задавать вопросы, а ты отвечай. Но
не просто "да" и "нет", а с подробностями о твоей работе. Хорошо?
- Да, на работе как всегда. Мучают нас бедных. А ты сама-то где сейчас
работаешь?
- Молодец! Умница! Я здесь. У твоего дома. Не бойся. Все будет - ОК.
Скажи - у тебя проблемы из-за меня или из-за Германа.
- Ох, они оба того стоят!
- Понятно. Я сейчас поднимусь и тебя заберу. Ты пока незаметно собери
вещи. Только документы, деньги и драгоценности. Ничего больше. Никаких
фотографий, лифчиков и любимых дисков. Ты поняла?
- Сегодня?
- Сейчас, дорогая. Прямо сейчас.
- Ну ты же понимаешь... Уволиться так сразу я не могу.
- А придется.
- Но...
- Поздно. Я уже иду. А ты поговори пока с пустой трубкой. Попрощайся с
ней вежливо. Скажи, что ты была рада меня слышать. Чтобы я не пропадала. Я
буду через две минуты. Открой домофон сама. Поняла?
Конец семнадцатой главы


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 28 апр 2011, 03:15 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
Глава 18

Я повесил трубку и быстрыми шагами направился к подъезду. Народа вокруг
не было, не считая мальчишек, играющих в футбол теннисным мячом.
Я набрал на домофоне номер 28. Домофон запищал и я услышал голос
Германа. Я про себя выматерился, сделал отбой, и набрал 32. Женский голос
спросил "кто там".
- Скорая Помощь в двадцать восьмую. К Марии Васильчиковой. А там не
открывают. Впустите нас.
- О Господи! Что случилось?!
И дверь открылась. Я подумал, что надо ускоряться. Появления соседки в
квартире хотелось бы избежать. Через 30 секунд я, вытащив автомат из под
кителя и вставив магазин на место, звонил в дверь. И снова услышал голос
Герман, который опять интересовался, кто это там. Маша меня подводила. Я
попытался изменить голос с безразличного медицинского на возмущенный
соседский.
- Сколько можно нас заливать? Сколько можно! Я и по телефону. Я и по
домофону. Я в милицию сейчас позвоню! Вы ремонт нам будете делать за свой
счет! Вы поняли?!
Герман не понял и приоткрыл дверь. Я ударил в нее ногой со всей силы, и
Герман отлетел назад. Я вошел в прихожую и, не оборачиваясь, закрыл дверь.
Герман сидел в коридоре на полу, держась не то за щеку, не то за глаз.
Маша выбежала из спальни на шум. На ней был легкий белый халат и черные
тапочки с помпончиками. Увидев Германа на полу, а меня в форме с автоматом в
дверях, она застыла в шоке.
Я и сам был от себя в шоке. Сознание отделилось от моего тела. Зато
внутри меня появился сгусток энергии, импульсы которого вызывали все мои
действия.
Герман смотрел на меня, как будто давно меня ждал. Внимательно. Без
ненависти или злости. Он молча продолжал тереть щеку.
- Быстро, - почти заорал я Маше. У тебя есть сто двадцать секунд на
сборы. Только документы, деньги, драгоценности. И дубликат ключей от моей
квартиры. Быстро! (Откуда я взял эти сто двадцать секунд?)
- Да, - сказала Маша. Ну, если так...
И она исчезла. Судя по всему, похищение, пусть даже немного формальное,
избавляло ее от обязательств по отношению к Герману. Герман же услышав, что
у Маши есть дубликат моих ключей, перевел взгляд с меня и также внимательно
изучал место, где только что стояла Маша. Войдя в его положение, я
дружелюбно сказал:
- Если ты будешь вести себя хорошо, то ничего страшного не будет.
На какое-то время в квартире наступила тишина. Был слышен только звук
выдвигаемых Машей ящиков. Сто двадцать секунд прошли. Я решил пойти
поторопить ее, но тут в дверь позвонили. Звонок короткий и осторожный.
Заботливые соседи.
- Откроешь - убью, - просто и внушительно сказал я Герману и пошел к
Маше.
- Что ты там возишься? Я же сказал "сто двадцать секунд!"
- Иду. Еще минуту. Мне нужно переодеться! Я не могу идти в халате!
- И возьми все деньги, что есть в доме, - сказал я, вспомнив обоих
майоров и Звездочку.
Теперь мой визит стал напоминать классическое ограбление.
Драгоценности. Деньги. Сообщница. Вернувшись в прихожую, я увидел, что
Герман куда-то уполз. В дверь позвонили еще раз. Три коротких звонка.
Тревожно и настойчиво. Я начал нервничать. Настойчивые звонки выводят меня
из равновесия.
- Кто там? - Теперь этот вопрос задавал я.
- Это Софья Андреевна сверху. Что-нибудь случилось?
- Нет. Не беспокойтесь. Мы уже приехали. Тут простой обморок.
- А, ну слава Богу. А то я так разволновалась. Она же совсем молодая
женщина!
- Не беспокойтесь, все в порядке!
- А вы Скорая Помощь, да?
- Да, - немного раздраженно ответил я. Мы - Скорая Помощь. И еще какая
скорая...
В кухне происходили очень неприятные вещи. Герман, сидя на полу,
закончил набирать номер телефона. По выражению лица было понятно, что он
вот-вот начнет говорить. Времени вырвать телефонный шнур у меня не хватало.
Поэтому я снял автомат с предохранителя и прицелился.
- Так у вас точно все в порядке? Помощь не нужна?
- Нет, спасибо большое. Помощь не нужна! - механически вежливо сказал
я, нажимая на курок.
От страшного грохота я на несколько секунд оглох. Телефон разлетелся
вдребезги. Кажется, куски его задели лицо Германа, потому что у него на лбу
появилась кровь. В прихожей запахло горелым маслом и чем-то кислым.
С лестничной клетки донесся легкий стон и звук падающего тела. Я
подумал, что обморок - это лучшее на что в данной ситуации могут быть
способны соседи.
В прихожую ворвалась Маша.
- Ты убил его?!
- Я убил телефон. И если мы не выйдем через пятнадцать секунд, то могут
быть новые жертвы.
- Герман, ты жив?
Герман не ответил, но по тому, как он вытирал тыльной стороной руки
кровь со лба, было очевидно, что он жив. Мне показалось, что Маша посмотрела
на меня с испугом. Хм... Таких эмоций я у Маши еще не вызывал. Накинув на
плечи рюкзачок, она решительно направилась к двери, но открыв ее, сделала
шаг назад.
- Ты убил Софью Андреевну?!
- Маша! Я никого не убивал. Твоя Софья Андреевна упала в обморок. Очень
расстроилась, что ее помощь не нужна. Но я скоро кого-нибудь убью, если мы
не поторопимся.
- Софья Андреевна, вы живы?
Маша наклонилась над ней. Софья Андреевна нежно промычала что-то в
ответ. Я не выдержал.
- Маша, пожалуйста! Выстрелы слышал весь дом!
- Не надо меня торопить! Я не просила тебя стрелять.
- А я просил тебя открыть дверь домофона. Тогда бы здесь не было
никаких соседских тел.
- Идиот! При чем здесь домофон?!
- О, Боже...
Еще через минуту мы выходили из подъезда, представляя собой довольно
необычную пару. Мужик в камуфляже с подозрительно правильной осанкой (от
трусов до воротника у меня торчал автомат) и девушка с семенящей походкой в
черных тапочках с помпончиками.
- Я забыла одеть туфли!
- Мы не вернемся. Мы купим тебе новые туфли. А до машины ты дойдешь в
тапочках. Ты не забыла взять деньги?
- Взяла сколько-то. Подожди, дай мне подумать...
- Только не надо думать о том, что именно еще ты забыла взять.
- Только не надо мне указывать, о чем думать.
- ОК.
Мы молча дошли до машины и я попытался выжать из УАЗика все, чему его
учили на родине Ленина. Учили его хреново, хотя ревел он как Porsche.
Наверно, сегодня был день рождения Тарантино. Или годовщина первого
показа Pulp Fiction. По крайней мере, радио через две песни на третью
выдавало очередной шедевр.
Countin' flowers on the wall
That don't bother me at all
Playin' solitaire till dawn with a deck of fifty-one
Smokin' cigarettes and watchin' Captain Kangaroo
Now don't tell me I've nothin' to do
На этой оптимистичной ноте Маша вывернула тумблер против часовой
стрелки до упора. Цветы на обоях завяли.
- Герман набирал телефон при тебе?
- Нет. Я вышел поторопить тебя со сборами.
- Ты не заметил, сколько цифр набирал Герман?
- Что??? Почему ты спрашиваешь?
- Если две, то он звонил в милицию, и это не страшно.
- А что страшно?
- Если он набрал семь цифр, то он звонил твоим хатам.
- Кому?!
Я чуть не врезался в Газель на светофоре.
- Кому?!
- Это долгая история. Нам нужно бежать. Куда, кстати, мы едем сейчас?
- Это зависит от того, сколько у тебя денег.
- Не знаю. Тысячи две. Может две двести.
- Тогда мы едем ко мне домой. Нужны еще деньги.
- Но дома уже тебя ждут.
- Никто там меня не ждет. Если бы они ждали, они делали бы это у твоего
дома. Нам остался километр. Как хаты ни круты, но за две минуты они ничего
сделать не успеют. Даже после звонка Германа.
- Послушай! Наплевать на деньги! Ехать к тебе - это самоубийство.
- Дорогая! Я повторяю. У меня дома лежит одиннадцать тысяч долларов.
Свежезаработанных. При этом пять штук мне нужно отдать людям, которые меня
сюда доставили. Они же, кстати, нас отсюда и вытащат.
- Жизнь дороже. Потом расплатишься. На мои две мы легко смоемся куда
угодно.
- Мне нужно забрать у них кое-что. Залог. Он стоит много больше. И
хватит считать деньги: ты же аристократка. Вот видишь, мы уже приехали. Сиди
спокойно, я сейчас вернусь. Ты знаешь, то, чего очень боишься, как правило,
не случается. Все будет хорошо. Давай мои ключи.
- То, чего очень боишься, может быть, и не случается. Только ты,
по-моему, не очень боишься. Я впервые вижу такого отмороженного идиота.
Я пулей поднялся в квартиру, приветливо махнул рукой гитаре и
кофейнику, вытащил из книжного тайника деньги и скатился по лестнице вниз.
Не успела за мной захлопнуться дверь подъезда, как прямо перед УАЗиком
остановился черный BMW X5.
Еще до его остановки, я понял, что Маша была права. Жадность фраера
сгубила. Пока джип тормозил, я успел прыгнуть в кусты и достать автомат.
Как только четыре человека в темно-серых пиджаках, с короткими
автоматами в правой руке синхронно вылезли из четырех дверей BMW я, не
думая, открыл по ним огонь. Строго по инструкции летчиков. Первым и из
положения "лежа". Двух, выскочивших из ближайших ко мне дверей, я точно
задел, но через три секунды магазин кончился. Оставшиеся пиджаки залегли.
Наступила тишина. Только с соседних кустов скатились две моих гильзы и,
звякнув, упали. Двор затих.
Понимая, что ответный огонь не заставит себя ждать, я отбежал вправо
метров на десять вдоль дома, пригибаясь так, чтобы кусты хоть чуть-чуть меня
прикрыли. Затем упал на бок и попытался сменить магазин. Магазин клинило.
Руки тряслись. Возясь с автоматом, я заметил краем глаза, что две
темно-серых фигуры метнулись от джипа в мою сторону с коротким криком "бля,
он там!" также залегли, заняв позицию метрах в двадцати от меня.
Я, наконец, вставил магазин, передернул затвор и дал очередь
приблизительно по тому месту, где они могли находится. В ответ был только
знакомый звук от падающих гильз.
Было ясно, что дело - дрянь. Двое профессионалов сейчас меня достанут.
Не гранатой, так пулей. Но скорее всего гранатой. У них наверняка полный
боекомплект. А у меня оставалось только полрожка. Я перевел автомат в режим
одиночных выстрелов. У пиджаков была идеальная позиция. Не успею я
подняться, как получу пулю.
Что делать? Ждать милиции? Но граната прилетит раньше. А даже если и
нет, милиция не поможет. В тюрьме меня замочить проще, чем во дворе
собственного дома. И что теперь будет с Машей?
Неожиданно я услышал громкий треск выстрелов с той стороны, с которой
не ждал. Сильно левее и ближе к моему подъезду. Еще через секунду я услышал
истошный крик Маши: "Беги сюда!".
Я вскочил, и попрощавшись с жизнью, рванулся в ее сторону. Маша стояла
у джипа и растерянно поводила коротким иностранным автоматом из стороны в
сторону. По дороге я заметил два тела. Одно из них куда-то отползало,
оставляя за собой темно-красный след. Второе лежало совершенно неподвижно.
Темно-серый пиджак был в небольших рваных дырках, через которые сочилась
кровь.
Пока я подбегал, Маша уже залезла в машину. У самого BMW я увидел еще
два тела. Одно лежало на спине с размозженной головой, другое привалилось к
заднему колесу, словно отдохнуть. Вот теперь мы стали убийцами.
Я отметил, что никаких эмоций этот факт у меня не вызвал, вскочил в
УАЗик, завелся, включил заднюю передачу, и на самом полном ходу, которая эта
передача позволяла, выехал из собственного двора.
- Ни фига себе, - сказал я посмотрев на Машу в тапочках с помпончиками.
и автоматом в руках.
Маша ничего не ответила, посмотрела на автомат и осторожно опустила его
стволом вниз. Через минуту мы подъехали к трассе. Метров за 50 до нее я
остановился.
- Надо брать такси.
Я засунул автомат Маши под сиденье, а свой под китель. Потом, подумав,
протер тряпками все, чего я и Маша могли коснуться в УАЗике руками. Включая
дверные ручки снаружи. Мы вылезли, дошли до трассы и вскоре уже сидели в
десятке какого-то частника, двигаясь в сторону Жуковского.
В машине Маша заплакала. Без единого звука. Я обнял ее и понял, что
вытирать слезы мне нечем. Тогда я начал их сцеловывать. Шофер, был уверен,
что девушка провожает своего солдата с побывки обратно на чеченский фронт.
Наверно, не обратил внимание, что я сильно старше призывного возраста. А
может, принял за контрактника. Он сидел, уперевшись в руль руками и не
оборачивался, боясь нас смутить.
За час дороги Маша почти успокоилась. Я чувствовал себя каким-то
оглушенным. Мы въехали в Жуковский. Я тихим голосом указывал шоферу дорогу
до аэродрома. Немного поплутав, мы вскоре подъехали к КПП. Не вылезая, я
назвал караульному имя майора Козлова. Часовой, не проверил ничего, открыл
ворота и мы въехали на территорию аэродрома. Когда мы доехали до здания
штаба, Маша вытащила из сумочки деньги и передала их мне. Я расплатился, и
мы отпустили шофера. Надо было срочно приходить в себя, о чем я и сказал
Маше. Маша вздохнула, кивнула и чуть-чуть попудрилась.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Одиночество
СообщениеДобавлено: 30 апр 2011, 02:51 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14633
- Ребята! Да на вас лица нет!, -- приветствовал нас майор Козлов.
- А что на нас есть? - устало спросила Маша, глядя на тапочки с
помпончиками.
- Ромео! А где тачка, пушка? - Козлов посмотрел на меня с явным
недоумением.
- Пушка тут. Но лучше ее выкинуть.
Я, морщась, вытащил Калашников из под кителя, повесил его на шею и
зачем-то обнюхал ствол.
- Понятно. А тачка?
- Тачку махнул, не глядя.
- На Джульетту?
- Нет. На ваши бабки.
- Но бабки-то привез?
- Да.
- Ну и отлично! А это казенное говно не к нам приписано. Не с нас и
спросят. Главное, что все живы-здоровы.
- Не все, -- задумчиво сказал я.
- Что не все? Бабки не все?!
- Нет. Бабки все.
- Ну вот. Зачем пугать-то?
- Знаешь, -- медленно произнес я, вытирая рукой совершенно сухой лоб. -
Я ведь и сам испугался.
- Ладно, ребята. Вы давно не виделись. Вам надо пообщаться. Или вы
торопитесь?
Мне понравился ход мысли Шурика.
- Надо, - сказал я, понадеявшись, что в моем голосе прозвучало
достаточно благодарных интонаций. Мы не торопимся. А когда ты улетаешь
обратно?
- Через пару часов. Но я лечу в Казань. Если хотите со мной -
свистните. Вот ключи. Идите в комнату отдыха на втором этаже. И отдыхайте.
- Мы хотим лететь в Казань, сказал я. - И свистим. Спасибо.
Мы поднялись на второй этаж.
- Вот, сказал я, закрывая дверь на ключ. Наконец-то мы одни.
- Смешно, - сказала Маша. Но давай чуть попозже. А то я еще в себя не
пришла.
- Маша, - сказал я.
- Да, сказала Маша. С автоматом на шее мне еще никто трахаться не
предлагал. Это предложение, от которого трудно отказаться. Проверь дверь. И
сними автомат.
- Руки вверх, - сказал я и снял с нее бежевую блузку. Кругом! И я
расстегнул лифчик. Затем я расстегнул свой китель, снял его и заботливо
расстелил на полу.
- Ну что, ложись? Здесь, кстати, очень тепло.
И я с беспокойством посмотрел на нее. Маша была девушка с характером.
- Военно-полевой роман, - сказала Маша, чуть поджав губы, и осторожно
легла на гимнастерку.
Я медленно расстегнул ее джинсы, а потом с усилием их стянул.
- От тебя пахнет чем-то кисло-горьким. Порохом что ли?
- Да. Кровь, пот, машинное масло. Помнишь был журнал с таким названием.
КПМ.
- Помню. Не ложись. Включи какую-нибудь музыку. Хоть телевизор. И
проверь, закрыта ли дверь!
Я включил телевизор. Трахаться под новости не хотелось. Я пощелкал.
Ловилось только два канала. Я поискал вокруг и увидел видеокассету.
- О, - сказал я. Будем любить друг друга под классику.
- Моцарт?
- Эммануэль. Старый солдатский фильм.
- Хорошо, дорогой! Ставь Эммануэль и учти. Я смотрела этот фильм. Я
знаю, что в любви должен быть третий. Но пусть им будет не Калашников. Убери
его подальше.
Я вставил кассету и подошел к Маше. Посмотрел сверху. Красивая женщина.
Загорелое тело. Пепельные волосы. Подрагивающие соски. Лежит на гимнастерке.
На полу. С ума сойти. Я аккуратно отодвинул автомат и лег рядом.
Melodie d'amour chantait le coeur d'Emmanuelle
Qui bat coeur a corps perdu
Melodie d'amour chantait le corps d'Emmanuelle
Qui vit corps a coeur blessu
Я провел рукой по трусикам. Потом еще раз. Какое-то сочетание
вдохновения и страха. Я был готов зарыдать как слабонервная девушка на
первом причастии.
Tu est si belle,
Emmanuelle;
Cherches le coeur,
trouve les pleurs;
Cherche toujours,
cherche plus loin;
Viendra l'amour
sur ton chemin;
Еще через несколько минут я перестал сдерживаться. Я целовал ее между
грудей, ее соски и шею. Потом я услышал: "Ну давай же, солдат!". Я, немного
запутавшись, снял штаны и положил Машу на бок. Чтоб не придавить ее своим
телом к жестокому полу.
- Господи, - сказал. Господи!
- Давай, - сказала Маша. Давай!
Обычно во время секса мою голову не покидают какие-то мысли. Иногда
отвлеченные. Иногда очень конкретные. Иногда для усиления возбуждения я
осознанно стараюсь что-нибудь представить. Вообразить. Но в этот раз мыслей
не было. Меня переполнили естественные, природные ощущения. В какой-то
библейской ветхозаветной чистоте и силе.
И призвали Ревекку, и сказали ей: пойдешь ли с этим человеком? Она
сказала: пойду. И благословили Ревекку, и сказали ей: сестра наша! да
родятся от тебя тысячи тысяч, и да владеет потомство твое жилищами врагов
твоих.
Маша почти не стонала. Только дышала чуть резче обычного. И если души
существуют, то ее в это время была высоко. И недалеко от моей.
О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные.
О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! И ложе у нас - зелень;
Кровли домов наших - кедры, потолки наши - кипарисы.
Я хочу так, - сказала она и перевернулась на живот. Маша кончила уже
несколько раз судя по вздрагиваниям и изменениям дыхания. А я еще держался.
Мне казалось, что вот так и выглядит дзенское не-сознание. Вроде бы сознание
есть. И этот раз я запомню на всю жизнь. И я понимаю, что я его запомню.
А с другой стороны, никакого сознания нет. Я нахожусь Бог знает где.
Где-то очень высоко. Мне показалось, что от скопившегося возбуждения тело
начало дрожать. Вибрировать. Само по себе на пике высоты. Я испугался, что
развалюсь на куски. Еще через мгновение я сказал "а!" и взорвался.
- Интересно, сказала Маша через пару минут. Интересно, все монахи
такие?
- Подожди. (Я понемногу восстанавливал дыхание.) Почему монахи? Я же
солдат!
- Солдат. Монах. У вас у мужчин свои игры. И никто не хочет играть в
почтенного отца семейства. Или просто мне не везет. Кстати, ты кончил в
меня.
- Да. Но. Вот и родишь, наконец.
- Рожу. Я давно хочу ребенка. Точнее троих. Интересно, какое отчество
будет у первого?
- В смысле... (Я понял и поморщился). А, ну есть генетическая
экспертиза. Проверим. Увидишь, отчество будет мое. - Иосифович. Впрочем, я
согласен и на ребенка от Германа.
- Откуда ты знаешь? Может Иосифовна? Интересно получается. Я - Мария.
Ты - Иосиф. Тем более Яковлевич. Если я рожу от тебя сына, то знаешь, как
его надо назвать?
- Знаю. Но ты не Мария Якимовна. И потом здесь этим именем детей не
называют. А вот Израиле, кстати, называют.
- Но не ехать же из-за этого в Израиль?
- Нет. При этом куда-нибудь ехать надо.
- А почему не в Израиль? У тебя же есть еврейская кровь?
- Есть немного. Одевайся, Маша. В Израиле все отлично. Только маленькая
страна. И полно общих с хатами знакомых. Нас там вычислят и убьют.
- Хватит говорить глупости. Накаркаешь! Зато в Израиле тебя могут
защитить спецслужбы.
- Маша! Я под подозрением в убийстве человека! А после сегодняшней
истории... Какие спецслужбы? Меня выдадут как опасного преступника.
Маша одевалась, а я любовался ей. Есть своя прелесть в любовании
одевающейся женщиной. Взгляд мужчины уже не похотливый. Платонический.
Чувство выполненного долга. Беззаботность. И женщина уже не думает, куда
повесить юбку и сексуально ли она себя ведет. Естественные, отработанные
годами тренировки движения одевания. Настоящая физическая женская красота
открывается именно так. И открываясь, закрывается. До следующего раза.
- Дорогой! Мне нужно купить обувь!
- А тапочки с помпончиками. тебе разонравились? Ладно, попросим у
майора кирзовые сапоги. Женские. 37 размер. Пойдут к твоей бежевой блузке.
Джинсы, блузка, сапоги. Высокий стиль!
- Я умираю от смеха.
- Ты не любишь слушать, как грохочут сапоги? Хорошо. Тогда я что-нибудь
придумаю. Хочешь пока чаю?
Ты сегодня особенно мил.
Долгая разлука. Не обращай внимания!
Я вышел из комнаты и нашел двух майоров. Лицо майора Козлова было
красным и счастливым. Он улыбался и икал. Шурик казался трезвее. Посмотрев
наверх, он проговорил грудным женским голосом:
- Заканчивается посадка на рейс Москва-Казань компании "Стратегические
авиалинии". Вылетающих просьба пройти на посадку к выходу номер
ноль-ноль-семь.
- Вот деньги. Давай обратно камушек.
- Спасибо! Приятно, когда человек держит слово. Держи свой булыжник.
- Последняя просьба перед взлетом. Нужны туфли. 37 размер.
- Ромео! Ты слышал, что российские ученые вывели гибрид акулы и золотой
рыбки?
- И что?
- Исполняет три последних желания.
- Ха-ха. И что?
- Как ты думаешь, откуда в военном аэропорту возьмутся женские туфли?
Да еще нужного размера?
- Не знаю.
- А я знаю. Я купил их своей жене.
- Так продай их мне, - обрадовался я.
- Ромео! Мы не грабители с большой дороги. Мы - летчики великой
державы. Бери так!
- Неудобно.
- Удобно, Ромео, удобно. Дают - еби. Ебут - давай! На твои деньги мы с
женой себе много туфелек купим. Так что держи и не поминай лихом!
И он ногой отделил от горы сумок с результатами экстренного московского
шопинга некий зеленый пакет с коробкой внутри. Я, офигевая, пробормотал
"спасибо" и отнес пакет Маше.
Сказал, что чая не будет. Чай нам принесет стюардесса. Если ее возьмут
с собой. Зато обувной вопрос закрыт. На некоторое время, конечно. Я не успел
закончить свою мысль, как Маша открыла коробку. Затем поинтересовалась, не в
монастыре ли я изучил основы колдовства. Я тактично и загадочно промолчал.
Через двадцать минут наш самолет поднялся в небо и взял курс на Казань.
Шурик врубил музыку через громкую связь. У него оказался странный вкус.
Особенно для военного полярного летчика. Я даже вздрогнул. Голос, вроде, БГ.
Этот голос не перепутаешь. Слова, явно, Окуджавы. Я вспомнил как в далеком
детстве эту песню пели под гитару мои еще очень молодые родители и их
друзья.
Горит пламя не чадит
Надолго ли хватит?
Она меня не щадит
Тратит меня тратит.
Быть недолго молодым,
Скоро срок догонит.
Неразменным золотым
Покачусь с ладони.
Почернят меня ветра,
Дождичком окатит.
Ах, она щедра щедра.
Надолго ли хватит?
Я посмотрел удивленно на Машу. Маша объяснила. Все очень просто. На
диске БГ исполняет песни Окуджавы. Маша знала про существование такого CD,
но сама его тоже никогда не слышала. БГ подобрал довольно редкие песни,
которые не выходили на пластинках в советское время. Оттого сохранились
незаезженными.
Я заслушался, положив руку на Маше на колено. Дверь в кабину Шурика
осталась открытой. Я откинул кресло и закрыл глаза. Мне показалось, что я
свободен и счастлив.
- Маша, я свободен и счастлив! Но мне нужно столько тебе рассказать.
- Рассказывай!
- А я не могу. Я же свободен и счастлив.
- Тогда давай подождем, пока мы спустимся на землю.
Конец восемнадцатой главы

Бамболео, бамболеа. Потому что я так я предпочитаю жить. Нет прощения
от Бога. Ты моя жизнь. Ты моя судьба. Судьба заброшенности. Такая же, как
вчера. Такая же, как я...
это не значит, что за вами не следят.
Родители - советские дипломаты. Лицемерили (по крайней мере с сыном) -
криво. Сын связался с люберецкими. Сначала подсел. Потом отполз. И молодец -
силы воли и мозгов хватило. Да и люберецкие вскоре рассосались как жена
после сеанса Кашпировского. Родители в последнем пароксизме власти устроили
его торговать цветметом, после чего отползли на пенсию. Мотя с честью
выдержал испытание деньгами и, придя в себя от виски и кокаина, выяснил, что
просрал не все. У него оказалось по 10-15% акций в двадцати-тридцати
странных маленьких компаниях - от троллейбусного парка до моего агентства. И
компания, которая этими забавными активами управляла.
Он закончил мехмат МГУ и уехал в Израиль 1991 году, когда уезжали
многие, поэтому вместо того, чтобы продолжать исследования в области теории
чисел (хотел бы я знать, что это такое), он начал приобретать практические
навыки в области доения коров, сбора апельсинов и прополки кактусов.
В конце-концов он, разумеется, поступил в докторат и даже закончил его,
но затем вернулся в Россию, потому что оставаться в Израиле или ехать дальше
в Штаты или Канаду Антон не хотел.
В России он занялся маркетингом и почти моментально сделал карьеру,
заняв позицию директора по маркетингу крупнейшей российской компьютерной
корпорации Hi-Tech Computers.
В маркетинге и рекламе он разбирался как Огилви. Договаривался с людьми
как Талейран. Связи у него были - как у рок-звезды или руководителя фракции
Думы.

У меня вчера с женой была оговорка прямо по Фрейду. - Как это? - Да вот
сидим мы за обедом. Думаю попросить ее передать мне хлеб с маслом. А
вырывается: "сука! блядь! видеть тебя не могу! всю жизнь мне испортила!"
фиксированная сумма, не зависящая от объема выполненной работы
http://www.prokofiev.ru/prikol/video/v-5/tide.htm
И ты ничего не видишь в ее глазах. Ни одного признака любви за слезами,
выплаканными по никому. Любви, которая могла бы длиться годы.
Ты остаешься дома. Она уходит. Она говорит, что когда-то давно знала
человека. Но теперь его нет. И он ей не нужен.
Лежи там, Генри Ли. Лежи, пока плоть не опадет с твоих костей. Потому
что твоя девушка в веселой зеленой стране, может ждать вечно, пока ты
вернешься. И ветер воет, и ветер стонет. Маленькая птица погасила Генри Ли.
У водителя трейлера-холодильника, везущего двух пингвинов в московский
зоопарк ломается холодильная установка. Он обращается за помощью к менту.
Мент останавливает Шестисотый и говорит: "Включите кондиционер на полную и
отвезите этих двух в зоопарк". В конце дня перед сменой мент видит тот же
Шестисотый, который едет с теми же двумя пингвинами обратно. Он
останавливает его и начинает материться: "Я же сказал - в Зоопарк!" - В
Шестисотом удивляются. "Так в зоопарке были, в планетарии были - вот на дачу
едем"
http://www.humanities.edu.ru/db/msg/39915
Ефрем (Эфраим) и Манассия (Менаше).
В 67 томе Брокгагауза и Эфрона, 1902 года выпуска сразу за статьей о
Туссен-Лювертюре идет статья о Тутеллариях. (252 страница.)
На небе ты звезда, которая не сияет. На море песок, который не мокнет.
Рассеяв во всем мире скалы и море, бедная земля наполненная любовью,
окружает красавицу, также полную любви.
Одиночество. Полное одиночество. Одиночество без конца
Все листья - коричневые, а небо - серое. Я вышел прогуляться зимним
днем. Мне было бы тепло и безопасно, если бы я был в Лос-Анджелесе.
Калифорнийские мечты таким зимним днем...
Диалог в автобусе. Пионер, уступая место: "Дедушка, садитесь
пожалуйста" Пенсионер: "Спасибо". Пионер: "Пожалуйста". Пенсионер: "Большое
спасибо!" Пионер: "Большое пожалуйста". Пенсионер: "Не умничай!" Пионер:
"Пошел на х..."
Я знаю, что у тебя есть время, потому что все, что я хочу - ты делаешь.
Ты проскачешь через незнакомцев, которые не понимают, как чувствовать. В
Машине Смерти мы - живые...
ФСБ
http://podezd1.narod.ru/dolbo.swf
Пока в сердечном порыве бьется еврейская душа, по восточным дорогам,
вперед, взгляд устремляется на Сион. Еще не умерла наша надежда, надежда,
которой две тысячи лет. Быть свободным народом в своей стране. Израиль,
Сион, Иерусалим.
Папа Римский на переговорах с Президентом США. Видит у него в кабинете
шикарный телефон. Слоновая кость, золото, алмазы. "Это что за телефон
такой?" - "А это я с Господом Богом разговариваю". Папа Римский думает: "Ну
дела... Мне же тоже надо!" и просит позвонить. "Да, пожалуйста, говорит
Президент, - только вот 250 тысяч долларов минута разговора". Но Папа может
себе и не такое позволить. Разговаривает свои полчаса, благодарит
Президента, просит своего секретаря расплатиться, прощается и уходит. Через
год он в гостях у премьер-министра Израиля. Видит такой же телефон. "Это с
Богом говорить?" - "Да, с Богом". "А можно мне?" - "Разумеется". Папа
говорит свои полчаса и спрашивает "сколько с меня?". "Да нисколько. Что я с
Папы Римского буду брать один доллар!?" - "Как это?" - "Местный тариф" (It's
a local call).
Иван-Дурак заблудился в лесу, наступила ночь. Он находит избушку на
курьих ножках. Там Баба Яга говорит: "попался ты, добрый молодец! Или спишь
со мной или с моей дочерью". Иван думает: "ну бабка страшна, но ведь ей же
много не надо. Трахну, да и все. А молодая истерзает до полусмерти". "Давай,
говорит, бабка, сплю с тобой!" Утром просыпается после ночных кошмаров -
смотрит Василиса-Прекрасная идет по двору, подоходит к нему и говорит: "Я
Василиса-Прекрасная, дочь бабы Яги, а ты кто?" - "А я - МУДАК!"
По деревне шел Иван // Был мороз трескучий.// У Ивана хуй стоял. //
Так. На всякий случай.
На колхозное собрание приходит опоздавший на сорок минут председатель
колхоза. Поднимается на трибуну, бросает в сердцах шапку на пол. "Ну все,
бля! Одной проблемой меньше!" - Из зала: "Что, Петрович, корма завезли?". -
"Нет. Хуй стоять перестал".
Богородице, Дъво Радуйся! Радуйся Благодатная Мария, Господь с Тобою.
Благословънна Ты в Жънахъ и Благословънъ Плодъ Чръва Твоего, яко Спаса
Родила Еси душъ нашихъ.
Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух обсуждают, кто где проводят майские
праздники. Бог Отец говорит: "У меня вообще никаких праздников. Я - в
Америку работать". Бог Сын говорит: "Я на Святую Землю. Давно на могиле
родственников не был". Бог Дух Святой говорит: "А я - В Россию!". Все: "А
что там такое?". Он: "А я не знаю... Надо бы посмотреть. Я же там ни разу не
был..."
Она всегда была маленькой и держалась указанных границ, пока не
протрубил рог, и она не поняла, что ждать до ста с лишним лет - это очень
долго. Тогда в день святого Иоанна она сбежала вниз по дороге. И все было бы
хорошо, но ее начали преследовать...
Ковбой, попав к индейцам в плен, читает статью в газете "как вести себя
с индейцами", доходит до места "плюнь в лицо вождю", плюет, переворачивает
страницу и видит фразу "продолжение в следующем номере".
Три новых русских обсуждают, как они отдохнули в экзотических странах.
Один говорит: Ну, пацаны... Таиланд - это фишка. Телки, короче, намыливаются
специальной пеной и ползуют по тебе. А ты... Второй говорит: Не, бля.
Филлипины - это ваще... Телке 12 лет, а оне тебе - все... Третий: Я думаю
Кения - круче. Лениво лезет в карман, вынимает из него четвертого нового
русского. Все как надо. Голда. Малиновый пиджак. Только очень маленькие.
Вынимает и говорит: "Вася! А расскажи пацанам, как ты колдуна на хуй
послал!"
Очень неприличный. См. на http://www.anekdot.ru/an/an9912/s991201.html
(1 дек. 1999, повторные)
[Мама] сказала, почему бы тебе не заткнуться? Пойди вон и погоняй на
велике? Я так и сделал. Убил все игрушки. Бабушка, отведи меня домой! (5
раз). Я хочу быть один.
Вовочка подсматривает в замочную скважину, как трахаются родители.
Потом задумывается и говорит: "Да... И эти люди запрещают мне ковырять в
носу?!"
Жили-были кошечка с собачкой. Жили они душа в душу. Был у них
садик-огородик, огурчики-помидорчики, а вот детей у них не было. Тогда они
пошли к ветеринару. Ветеринар их смотрел-смотрел, а потом говорит:
"Слушайте, чего вы мне голову морочите?! У вас же не может быть детей!" -
"Почему?" - "Потому что вы обе - девочки!"
Она пришла ко мне утром, одиноким воскресным утром. Ее длинные волосы
развевались на зимнем ветру. Я не знаю, как она нашла меня, потому что я
ходил во тьме, и меня окружало разрушение от проигранного боя.
Бывший филолог, а ныне бедный русский эмигрант в Штатах работает
официантом в дорогом Бродвейском ресторане. Неожиданно он узнает в
посетителе, который нажрался и заснул прямо мордой в блюде с черной икрой
своего одноклассника. "Вася! - радостно восклицает он, - сколько лет,
сколько зим! Как жизнь?!" Тот поднимает голову, смахивает с ресниц икринки,
смотрит на него осоловевшим взглядом и говорит: "Ыыы... жизнь?-Ик! - Ыыы -
Удалась!" и роняет голову обратно.
задержанного кладут на живот, крепко привязывая руки к ногам
на задержанного одевают противогаз и заставляют приседать, отжиматься и
т.п.
Ленин обходит посты вокруг Смольного. "Товаг'ищь кг'асноаг'меец!
Сколько дней не ели?!" - "Семь, Владимир Ильич!" - "Немедленно спать!"
Она живет на улице любви и зависает на ней подолгу. У нее есть дом и
сад, а мне интересно что произойдет.
Проиграешь
Без жульничества
Принес денег со свидания незаметно от вертухаев
Поиграй
Игра в карты , в процессе которой разыгрывается жизнь другого человека.
Проигравший должен его убить.
Мужик в тюрьме видит, что крысы стащила кусок хлеба, бросает в нее
сапогом и убивает. Ему говорят: ты убил товарища. Или ищи отмазку, или
опетушим. Он думает, думает, думает. Потом говорит: "А че ей в падлу было с
нами похавать?"
Лицо, выдающее себя за знатока воровских законов и обычаев.
Умышленный проигрыш в карты с целью разжигания азарта у жертвы
Алмаз, бриллиант
Сел играть
Дал себя уговорить
Как будешь расплачиваться
Игра на исполнение желания. В тюрьме обычно означает игру на жизнь или
на изнасилование
Отыграться
Фальшивые деньги
Требовать у ментов перевода в другую камеру
Заключенный, который выполняет вынесенный сходняком смертный приговор в
отношении другого заключенного. Нередко торпеда посылается с этой миссией из
одного лагеря в другой.
Рыбак, специалист по подледной ловле сидит закутанный по зимнему на
скаладном стульчике, крутит во льду дырку своим буравчиком и, вдруг, слышит
низкий голос с раскатистым эхо: "Не крути, здесь нет рыбы!". Он
осматривается и продолжает крутить. Снова голос : "Не крути, здесь нет
рыбы!" Он еще раз испуганно осматривается. Голос звучит в третий раз. Он
поднимает голову и мелким, тоненьким голоском спрашивает: "А кто это
говорит, кто это говорит?" - "Это говорю я, директор катка"
Неизлечимо больной пристает к врачу с просьбой выписать хоть
какое-нибудь лекарство. Врач, которого больной достал, прописывает ему
грязевые ванны. "Что, доктор, поможет?" - "Нет, просто к земле привыкнете"
Иван царевич рубит первую голову трехголовому Змею Горынычу. Вырастают
две новых. Он рубит все пять одним ударом. Вырастают десять. Он исхитряется
и рубит одним ударом восемь. Девятая голова с искренним удивлением говорит
десятой: "ну не козел?".
Да!!! Я привык запрыгивать на лошадь справа. У меня было по шесть
стволов под рукой. Я был так хорош, что женщины рыдали. В меня стреляли, но
ни разу не убили.
На помощь! Мне кто-то нужен. На помощь! Но не кто-угодно. Помоги, ты
знаешь, кто именно мне нужен! Помоги!
командир эскадрильи, заместитель по технической части
девочка ты скоро станешь женщиной пожалуйста возьми меня за руку ты
скоро станешь женщиной и тебе потребуется мужчина
меня не понимали все мою жизнь но то, что они говорили резало меня как
ножом "этот парень - ни к черту" а я нашел наконец чего искал но если бы они
могли они бы конечно это порубили девочка я сделал все что мог теперь твой
ход
Считать цветы на обоях - меня совершенно не напрягает. И раскладывать
пасьянсы до рассвета с колодой в 51 карту. Курить сигареты и смотреть на
Капитана Кенгуру. И не надо рассказывать, что мне нечего делать.

© Copyright Арсен Ревазов
Здесь представлены фрагменты романа.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 22 ]  На страницу Пред.  1, 2

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB


Подписаться на рассылку
"Вознесение"
|
Рассылки Subscribe.Ru
Галактика
Подписаться письмом