Галактика

Сознание Современного Человека
Текущее время: 16 дек 2017, 08:14

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 62 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Проза
СообщениеДобавлено: 24 июн 2012, 02:09 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14569
ПЛАВИЛЬНЫЙ КОТЁЛ


Человек, назвавший США плавильным котлом, наверняка не бывал в Израиле. Ему было бы небезынтересно посмотреть, как пользуются этой посудой в «земле обетованной». Во-первых, сколько евреев - столько котлов, так что переплавляться с чужими людьми никто не собирается.
Во – вторых, каждый себе варится в своём котле при комфортной температуре, чтобы не дай Бог не обжечься и не повредить лицо. Вот и ходят по стране выбегцы из разных стран похожие друг на друга не больше, чем пингвины на шведов.


Динамит


Приехал я в страну в 1990 году. В дословном переводе с иврита это означает «поднялся», а не приехал. За три летних месяца русских евреев «поднялось» более полумиллиона. Смотрят вниз: ё-моё, а внизу работы нет, хозяева лишних квартир быстренько из своих котлов повылазили, цены подняли для удобства новоприбывших, чтобы тем не надо было спускаться. Когда квартиры кончились, стали по той же цене сдавать гаражи, сараи, подвалы и старые холодильники для одиночек.
Тесновато, зато мотор не шумит - спи спокойно. Один хрен на улице геенна огненная, плюс сорок в тени и на работу не надо. Однако ням-ням хочется.

Сдал я экзамены в школу младших инженеров, но не учёл, что на иврите придётся учить не «мама мыла папу», а наоборот, резание металлов, теорию механизмов и даже, не к ночи будь сказано, сопромат. Подался в город на Красном, от жары, море. Эйлат называется. Пошёл на биржу труда. Смотрю, напротив охранная компания. Только решил туда заглянуть, а оттуда выскакивает занятый человек. Занят полностью потому, что на каждом плече по два автомата, а в руках железный ящик с пистолетами. Вроде как, на войну собрался. Правда, рот свободен.

Я его спрашиваю:
-Работа есть?
Он удивился и спрашивает:
-Ты ещё что-нибудь сказать на иврите можешь?
-Могу, - говорю.
-И о чём, - спрашиваю, - тоже понимаешь?
-Понимаю.
-Ну, тогда поехали, - говорит.
Сели в тендер «Субару», по дороге разговорились. Ситуация оказалась такая. Нормальные израильтяне работать сторожами не хотят. Мало платят и стыдно перед соседями. Так что в охранники соглашаются идти только «израильтосы». Это те, которые на маленькой пенсии, те, которые к сорока годам восьмой класс закончили, или немножко душевнобольные. Самую малость, не сильно буйные. Это сейчас, через двадцать лет и такая работа за счастье, что говорит, опять же, об экономическом подъёме государства.

А тогда, в машине, он мне объяснил, что появились у него русские охранники. Но он их не понимает, а они его. Стоит такой полиглот на входе в супермаркет и сумки проверяет. А израильтяне народ общительный. Пока их сумку смотрят, вопросы всякие глупые спрашивают. Отвлекают занятого человека. Он молчит, потому как «не въезжает», а они возмущаются, мол, невежливый такой, молчун!
Ну и доведут, что он заоорёт, как ошпаренный: «Хуль ты дое#ался со своим и’вритом. Шляешься по суперам - учи, мля, русский!»
Опять же, скандал выходит, а ему отвечать. Сам он - лейтенант-резервист, черкес по национальности. Зовут его, по-правде, Ядиг, но взял имя Иосиф. Вспомнил я, как в армии старшина нам обещал: « Ну, Иоськи-газировщики, дам я вам газу!» Оказывается, в израильской армии и черкесы служат.

Приехали в порт. Там я Иоське помог дотащить ящик до комнаты, где он провёл инструктаж заступающих на дежурство, раздал пистолеты, и мы поехали. Ехали долго, километров сорок, по шоссе, ведущему на север, а затем свернули в пустыню и начали ехать, как на гонках "Париж – Дакар".
Гляжу, посреди пустыни, вместо верблюда, стоит контейнер. Иося спокойненько так объясняет мне, что намедни морем прибыл контейнер с динамитом или другой взрывчатой фигнёй. За ним должен был приехать специальный грузовик, но не приехал. Спокойно так рассказывает, будто забыли забрать свежие булочки, а не взрывчатку.

В порту оставлять его опасно, может полпорта раздолбать – вот и отвезли в пустыню. Проблема в том, что оставлять контейнер без присмотра никак нельзя. Бедуины по пустыне шляются, как по Дерибасовской, и волокут к себе всё, что плохо стоит. Тут я как раз подвернулся. Иоська достает из машины автомат «УЗИ» и говорит: «Смотри, как собирать и разбирать». Кладёт «УЗИ» на камень и в миг потрошит его на кучу железяк. Показал мне этот фокус-шмокус, поставил на камень пустую банку от «колы», отошёл на двадцать метров да как пустит струю! Но не попал.
-Теперь ты, - говорит.
Я стрельнул и попал.
-Молодец, - берёт моё удостоверение личности, вписывает в какой-то кусок промокашки его номер и говорит, - туристы здесь не ходят, так что, если какие голоса услышишь, ложись на песок и стреляй в воздух.
Не успел я сказать, что ещё не решил, подходит мне такая работа или нет, как он прыгнул в машину и дал газу.
-А когда… - успел крикнуть я.
И услышал:
-Завтра утром… и не кури!
В тот момент я понял, почему местные не хотят работать в «охране». Но было поздно.


Скорпионы


Дали мне комнату в четырехкомнатной квартире. В одной комнате жил еврей из Туниса, в другой - друз. Друзы - это такой народ, который считается дружественным, поэтому тоже служит в армии. Салон был ничейным, а на кухне был один холодильник на всех. До некоторых пор мы все там хранили готовые обеды, полученные по талонам в ресторане.
Израильтяне в основной массе соблюдают кашрут. Не мешают мясное с молочным, самогон с пивом и не едят малознакомых лягушек. Постояльцы в квартире всё время менялись, а у меня менялся акцент.
В офисе, где я получал зарплату, мне говорили: «Эдди, сейчас с тобой в квартире живёт марокканец, до гадалки не ходи, потому что у тебя поменялся акцент». Вот что такое музыкальный слух.

Какой-то недальновидный коммерсант решил в Эйлате открыть магазин деликатесов под названием «PAPA HEMINGWAY». А надо сказать, что я питал и питаю страсть ко всяким морским гадам. В этом магазине была специальная комната-аквариум, где плавали лобстеры, ползали крабы и горками лежали креветки. Кроме меня и этих животных, там никого не бывало. Хозяин не догадывался, что туристы и обслуга питаются в гостиницах, а немногочисленное население города, в основном, представленное тогда небогатыми выходцами из арабских стран, ест шуарму, фалафель и курицу, а лавку презрительно именует «Папа Хемингуй».


Очередным квартирантом был выходец из Марокко. В крохотном Израиле тоже есть свои «медвежьи углы». Родился Шимон в небольшом сельскохозяйственном поселении под Димоной в пустыне Негев, где морем не пахло. До армии из посёлка он выезжал один раз, чтобы найти работу. В Димону, где находится атомная электростанция. Ему сказали, что работников метлы хватает, а на большее - у него образования не хватит. Он всегда смеялся без причины, а однажды расхохотался, когда я сказал, что родился на Чёрном море. Он так хохотал, что начал задыхаться. При этом грозил мне пальчиком: «Ах ты, шалун». Тут я спросил, что его так рассмешило. В ответ он согнулся от смеха пополам и хотел уже пристроиться на полу, чтобы комфортно подрыгать ногами.
-Ох, ты обманщик, - стонал он. Надо же придумать - чёрное море!

И вот купил я у папы Хэмингуя целых два кило крабов, часть отварил, а часть засунул в морозилку. Сам сижу в своей комнате, смотрю фильм по видику. Слышу, кто-то пришёл, прошёл на кухню вроде, а потом что-то как грохнет, аж пол задрожал. Выскакиваю, гляжу, а на полу без последнего сознания лежит этот географ и собирается уже прекратить дышать. Дал я ему пару оплеух, облил свежекипячёной водой из чайника, в общем, привёл в себя, то есть в него.
Марокканец только мычит и пальцем на холодильник показывает. Отдышался.
-У нас там полный холодильник скорпионов, да здоровых таких. В пустыне таких огромных не было, - говорит, а сам подпрыгивает, чтоб за пятку не ужалили. Открываю холодильник, беру одного, отрываю клешню и хрум-хрум. Смотрю, он опять пристраивается на полу полежать, уже и глазки закрыл, а потом помчался в туалет пугать унитаз.

На следующее утро прихожу в офис по делам. Смотрю, вся бухгалтерия переглядывается. Одна «считалка» крутится, будто у неё интимное место чешется, хочет что-то спросить, но не решается. А у меня в то время больная тема была. Чуть ли не каждый абориген спрашивал: «Как тебе Израиль? Правда, хорошая еда? Не то, что в России?» Так и хотелось сказать: «Да ну Вас! Привоз - он и в Африке Привоз.»


Тут эта, вероятно, Шимона одноклассница, меня спрашивает, правда ли, что я питаюсь скорпионами.
- Не только, - говорю. - Ещё мышами, крысами и всем, что движется, - и плотоядно на неё облизнулся.
Тут и она припустила в туалет. На шум вышел Иоська из своего кабинета. Увидел меня и сказал:
-Они с утра обсуждают твоё странное меню. Спрашивали всех, кого не лень. Любарского спрашивали, он сказал, что вполне возможно, потому что ты родом из Кыргызстана. Это на Чёрном море? Кстати, по поводу еды. Ты вовремя пришёл. Зайди ко мне, дело есть.




Последний агройсер-герой

Реалити-шоу (предлагается руководству канала ОРТ)



Заходим. Йоська достаёт кусок туалетной бумаги, а на ней каракули-маракули.
-Это, - говорит, - карта.
-А, знаю, - говорю, - там золото Тамплиеров закопано.
-Там даже дерьмо не закопано, - отвечает. - Пустыня, чистой воды, только без воды, конечно.
- И что я там забыл? - спрашиваю.
-Семьсот шекелей наличными и немножко головной боли.
-Знаю, - говорю, - твою «добрую душу». За семьсот шекелей, наверное, потребуешь, чтобы я доставил в Эйлат гарем Абдуллы.
-Нет, - смеётся, - чуть полегче. Деньги, это важно, но если откажешься-поедешь бесплатно потому, как с водительскими правами и разрешением на оружие только ты свободен.

Последние полгода Иоська приходил с работы, жена кормила его ужином, и вся семья в полном составе (двенадцать членов) усаживалась смотреть подаренную мной кассету «Белое солнце пустыни». Младшему черкесу ещё не исполнилось года, а старший родился в 1917 году в семье сотника «Туземной дивизии», называемой также «дикой». Впрочем, это было видно по деду в черкеске с газырями и его неадекватному поведению. Первый раз Иося посмотрел фильм у меня дома в моём синхронном переводе, под 3 литра «Merlot». C тех пор по телевизору его семья смотрела только новости, а остальное время крутила «Белое солнце». До прихода Иоськи с работы – без перевода, а после – с переводом, причём каждый раз разным. «Дикая дивизия» Йоськиных иждивенцев бурно участвовала в борьбе с бандой Абдуллы всеми частями тел, а дед стрелял в Абдуллу из пальца, но всё время «мазал».

-В этом месте, - тычет Иосиф пальцем в промокашку, - строится ретранслятор и туда уже завезено оборудование, включая антенны. Сегодня пятница, после шести вечера наступает «Шабат». Ты его всё равно не соблюдаешь, поскольку питаешься некошерными скорпионами. Двух антенн уже не хватает - бедуины укатили в свои закрома. Ночью наверняка придут за остальными. Поедешь туда до воскресного утра, дождёшься рабочих и вернёшься назад. Кроме своей «Беретты», возьмёшь автомат, фургон и - вперёд.
- Слушай, - говорю. - Давай ты меня сразу застрелишь, а я тебе в наследство оставлю шестьсот шекелей. Чем я буду питаться, что пить, когда отдыхать? Меня ведь, если засну, братья бедуины попишут из моего же оружия.
-Хрен ты там заснёшь, даже со снотворным. И нафига им твоё оружие? У них своего полно, - успокоил меня резервист. - Разве, что на продажу… Короче так: сейчас едем в магазин, делаем закупки. Потом едешь на квартиру, где живут уборщики, находишь японца, которого я вчера принял на работу. Как зовут, не помню. Скажешь ему, что я приказал ехать с тобой. Оружие ему в руки не давай.
-Какого японца? - удивляюсь. - Где ты его взял, он что, турист?
-Ну, может, не японец, а какой-нибудь другой косой национальности. Тебе, какая разница? Поехали закупаться, пока магазины открыты.

Приезжаем в магазин. Он пошёл покупать «газию» (что-то типа газового паяльника) и пару пятилитровых термосов для воды, а я пошёл выбирать консервы. Взял рагу из ракушек, мидии в соевом соусе, пару банок тушёнки да пару кило картошки и коробку яиц. Загрузили фургон, я взял из оружейной автомат, отвёз Иосю домой, а сам поехал на квартиру уборщиков. Нахожу квартиру, собираюсь звонить, а дверь вся покоцана, как топором, и открыта. Из-за двери раздается страшный стук, будто еврея из Назарета вот только сейчас начали распинать.

За столом, усеянным бутылками, окурками и прочими деликатесами, идёт забивание «козла». Три хорошо поддатых, колхозного вида мужика в майках, встречают Шабат. Видно, Шабат уже неделю задерживается где-то на ж/д станции в районе Новосибирска.
-Привет, евреи, - говорю. - Кто из вас тут японец?
Ноль внимания - фунт презрения…
-Алло, гараж! Мне что, огонь на поражение открывать?
Наконец мне показали на комнату, тоже без двери как таковой. На кровати лицом кверху лежит то ли «даун», то ли сильно опухший японец и при храпе выпускает почти видимое облако паров алкоголя.
-Сколько он выжрал? – спрашиваю.
-Откель мы знаем, он таким пришёл сюда.

Начинаю его тормошить и всячески обзывать. Пациент в сознание не приходит, даже после водных процедур. Звоню начальнику. Тот уже пообедал, смотрит «Белое солнце» и наивно надеется, что на этот раз Петруха останется жив. Я ему реально «обламываю» со своими проблемами.
-Ну, езжай сам,- разрешает он.
-Да не поеду я сам. Я что, камикадзе? На тебя работает около ста человек, и ты не можешь никого найти?
- Все распределены по объектам и на один из них некого поставить.

Пока с самым здоровым из «козелбоев» тащили олигофрена по ступенькам, тот слегка оклемался и даже помогал себя тащить, перебирая ногами. Затащили его в кабину, пристегнули, и я погнал. По дороге начинаю его инструктировать, а он в ответ не звучит. Смотрю, опять в спячке. Только отвернулся, а он башкой об дверное стекло – бабах! Чуть дверь не высадил. В следующее мгновение меня, как бык на корриде, башкой – тарарах! Если бы не руль – вылетел бы я из машины.
-Нет, - думаю, - так и до аварии недалеко.
Останавливаюсь, расстилаю в кузове матрац, вытаскиваю тело из машины, укладываю в кузов, закрываю дверь, да ещё и обвязываю рукоятку верёвкой.

Километров через пятьдесят слышу звуки, будто в кузове здоровенное бревно перекатывается и что-то стучит, как ставни. Выхожу и вижу: задняя дверь открыта, а «бревно» дрыхнет, аж свист стоит. Вновь обвязал дверь верёвкой и пошёл пилить по карте. Где надо, свернул с шоссе на утрамбованную предыдущими искателями приключений дорожку в пустыне и издалека увидел недостроенную вышку транслятора. Выхожу из кабины, где работал «кондишн», и попадаю в пекло. Градусов сорок пять в тени (шутка юмора). Тени-то и нет. Откуда бы ей взяться, если до самого горизонта не наблюдается даже какого-нибудь говённого саксаула.

Отвязываю верёвку, открываю дверь. Напарник по-прежнему дрыхнет. Чувствую, шось не то. Приглядываюсь – мама мия! Это некошерное животное обоссало весь кузов и с удовольствием плавает, в своем Мёртвом море, по-прежнему находясь в анабиозе, а под ним чавкает матрац. Причём, море сотворено сознательно, о чём свидетельствуют наполовину снятые штаны. Мой вещмешок с продуктами плавает рядом, а сумки с вещами, необходимыми для выживания, нет вообще. Скорее всего, он её выпихнул ногами, когда на ходу открылась дверь.

Рассвирепел я окончательно. Не знаю, откуда силы взялись, вытащил я, стараясь не промокнуть, это тело за волосы. Оно тут же закопалось в раскалённый песок и продолжило свой летаргический сон. Начал я его дубасить, понимая, что он вообще не находится среди меня, но уж больно хотелось. Хотел даже огреть его прикладом, но вспомнил, что «Узи», в отличие от «Калаша» стреляет иногда сам, не посоветовавшись с владельцем. Кто знает, а вдруг он тоже проникся моим настроением?

- Ладно, - думаю. - Надо сделать инвентаризацию пригодных для употребления продуктов. Для начала, сварить кофеёк - с ним думается легче, да выкурить неспеша сигаретку. Термосы в корпусах из пенопласта щедро залиты мочой, по самое не могу. Беру тряпку, отвинчиваю крышку, промываю турку драгоценной водой и зажигаю «газию». Пачка с кофе, вроде, не промокла. Ставлю на огонь и жду, пока поднимется эта волшебная, ароматная пена, чтобы не пропустить момент закипания и в ту же секунду снять с огня. Раздаётся хлопок, затем «пшик» и «газия» гаснет. Я не верю своим глазам. Этого не может быть, но это есть, а у меня даже нет «жменьки» пепла, чтобы посыпать голову. Долбаный начальник даже не проверил наличие газа.
«А что, собственно, я хотел? На кой чёрт ему проверять, если ехать мне?
Он сейчас смотрит «солнце пустыни» по телевизору, а я в натуре.»

У меня с утра во рту, окромя сигарет, никакой еды не было, а кишки исполняют рэп сытым голосом Титомира. Тут я вспоминаю, что четыре пачки сигарет находились в сумке, которую этот кукушкин сын вытолкнул на ходу, а у меня в пачке остались две штуки. Моё отчаяние могут понять только курильщики. Неутешительный итог таков: всё, что можно было съесть без использования огня, безнадёжно испорчено. Дюжина яиц из картонной коробки тщательно перемешана с «ослиной» мочой, хлеб напоминает использованную мочалку, сырую картошку я недолюбливаю, а консервы остаётся только вожделеть, потому, что: а) Дальневосточные; б) без колец; в) консервный ключ находится в сумке, которая шлёт большой привет.

Начинаю искать какое-нибудь топливо для костра. Пустой номер. Рядом с мотелем, где я работал, был бедуинский шатёр, и я много раз видел, как бедуин кормил верблюда финиками, косточками от них же и, конечно, же, колючими ветками. Неужто он их выписывал из Туркмении? Я про колючки. Финиковую пальму, ясное дело, я бы начал поедать снизу и с чешуёй. Неправильная пустыня какая-то.
Возвращаюсь к фургону ни с чем, и у меня темнеет в глазах: На мокром песке в позе Яшина, достающего мяч из нижнего угла ворот, лежит этот дервиш, а штангами служат пустые и перевёрнутые термосы. А самое противное, что я не могу этому Чан Кайши зачитать приговор перед расстрелом, так как он опять спит. Оставалось только закатить его под бок фургона, где появилась небольшая тень.

Ночью прибегали шакалы и схрумкали обломки яиц. Видно я был ещё не сильно голоден, раз не возражал. Спать, действительно, не хотелось. Бедуинов не было, а шакалы антеннами не увлекались, но вопили, как арабы на базаре и светили глазами. Я надеялся, что шакалам захочется попробовать заодно и яйца пьяного Пан Ги Муна, но их, видно, отпугивал запах алкоголя.
Чуть рассвело, я завёлся и поехал к тому месту, где съезжал с шоссе. На что я надеялся, трудно сказать, но какая разница, где стоять? По этой дороге и в обычный день машины ездили раз в час, а в шабат здесь вообще нехрен было делать.

Где-то через пару часов я заметил вдали легковушку и начал махать руками. Легковушка стала притормаживать, затем я увидел полные ужаса глаза водителя, машина совершила абсолютно человеческое шараханье в сторону и пропала.
И тут до меня дошло. Я представил себе, что увидел этот водитель: На пустынном шоссе, не в Швейцарии, а в израильской пустыне вам преграждает дорогу голый по пояс, вооружённый до зубов тип, весь красный, как лобстер, потный и небритый.
Пить хотелось страшно, во рту было продолжение пустыни. Я поднял канистру на высоту рта, наклонил и… Мне в рот потекла жижа, воняющая бензином. Этот Алибабаевич, эта б..едуинская редиска, даже не удосужился хотя бы сполоснуть канистру от бензина. Концентрация была пятьдесят на пятьдесят.
Я развёл костёр из кучки щепок, его хватило минут на десять, картошка осталась сырой, но от жажды я не смог бы проглотить и более изысканный деликатес.

Вдруг я заметил какое-то шевеление. Мой незаменимый напарник сидел на песке, вращал башкой и глазами, в глазах этих светилась какая-то мысль, а морщины на челе выдавали раздумье.
-Что за хня, где я, бляха–муха? - на чистом японском спросил «даун».
Затем встал, вытянул руки вперёд и, как зомби, направился к канистре.
Подняв её, он вылакал половину, облил себя остатком смеси, тут же упал и захрапел. Ночью опять скандалили шакалы, у меня мутилось в голове, я проваливался в сон и, вздрагивая, просыпался. В очередной раз я проснулся от света фар, включил свои и увидел троих человек, стоявших рядом с пикапом. Я вышел из фургона и щёлкнул затвором автомата. Три силуэта попятились, сели в машину и уехали.

Утром приехали рабочие, дали мне воды, помогли погрузить по-прежнему находящееся в анабиозе тело, и я поехал в Эйлат. Было раннее утро, но фургон быстро раскалился. Включать «кондишн» я не рискнул, боясь, что не хватит бензина. Вот такой плавильный котёл.

10 февраля 2010 г. Хайфа.
(С) Эдуард Штейнгольц.
http://www.neogranka.com/forum/showthread.php?t=12905" target="_blank


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Проза
СообщениеДобавлено: 03 июл 2012, 16:00 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14569
Царский телохранитель

Начало

А по ночам, когда в тишине таял полуночный бой старинных часов, его посещал Вестник. По лицу пробегал теплый ветерок, мягкий свет разливался вокруг, невидимые руки поднимали его и уносили в те минуты, когда творилась его жизнь.

…По губам, языку, горлу струилась теплая сладость, тяжелые полупрозрачные веки поднимались и впускали в его крохотный мир солнце. У солнца были глаза и губы, а еще невидимые руки: одна прижимала его к чему-то большому и мягкому, а другая гладила голову, легонько касалась щеки и лба.

– Ангел мой, одуванчик пушистый, радость моя, – приносило приятные звуки дыхание, исходившее от губ; из глаз сиял переливчатый свет – и всё это называлось «мама». Иногда ему удавалось дотянуться рукой до щеки, и тогда появлялась большая рука, прижимала его пухлые пальчики к ласковым смеющимся губам – и он проваливался в кружение теплого омута сна.

Когда тьма отступала, в ней стали появляться другие солнца: одно большое-пребольшое с черными волосьями сверху и снизу – отец, и несколько поменьше, которые тыкали в него пальцами и кричали:

– Ванька обратно обдулся!

Отец дышал на него густым
тяжким духом, руки его казались шершавыми, грубыми, а голос грозным, его все боялись и бросались выполнять любой приказ. Но Ваня совсем не боялся, наоборот, бесстрашно хватался ручонкой за кудлатые волосья и тянул на себя, покряхтывая. Отец его только хвалил:

– Сильный малец растёт! Ого! Вот уж вырастет, так всех надерёт!

В комнате иногда загоралось что-то квадратное и манило к себе, тогда он изо всех силёнок хватался за деревянную стойку, подтягивался и вставал на мягкие непослушные ножки. На какой-то миг ему открывалась картина: черная кромка леса на покатой линии горизонта и чуть правее, на пригорке – белоснежная свеча церкви с пылающим синим огоньком купола и сверкающим в синеве золотым крестом.

Однажды мама утром не встала с кровати, всё лежала и тихонько стонала. Она всегда просыпалась первой, доила коров и провожала со двора на выпас, а тут вдруг слегла. Все в доме переполошились, особенно отец. Он схватил Ваню за руку и поволок из дому к той самой белой свече. Сильный ветер швырял в лица брызги дождя, черные тучи клубились над самой головой, вдали громыхнуло и сверкнула молния, потом ближе, еще ближе, того и гляди ударит в них изломанная голубоватая змея. Отец запыхался, он крепкой ручищей то переносил невесомое тельце сыночка через лужи и ямки, то подбрасывал вверх и прижимал к огромной груди, в которой грохотало сердце и кузнечными мехами шипело прерывистое дыхание.

– Ты уж, Ванюш, постарайся! Ты же ангел. Пусть твою молитовку сам Бог услышит. Нельзя нам без мамки, никак нельзя. Ты ведь постараешься, правда!

– Конечно, отец, я буду молиться так, что мой крик долетит до небес, где живет Бог. Только ты не волнуйся, ты же большой и сильный, тебе нельзя бояться. Я знаю, мама выздоровеет, она же наше солнце, а солнце даже если и зайдет на ночь, то утром обязательно снова встанет и будет светить, – так он мысленно отвечал отцу, а из неумелого рта, из маленького горла выходило только нелепое «мя, тятя, дя».

В церкви они с отцом упали на пол, впились глазами в пронзительные очи Спасителя и зарыдали во весь голос. Под ними сразу образовалась лужа от стекающей с одежды дождевой воды и слёз. Отец размашисто клал поклоны, рвал на себе волосы, выл как раненый волк… А Ваня тихонько просил Боженьку, чтобы его солнышко встало и снова стало светить ему, тяте, братикам и сестричкам и всем, всем, всем.

Потом в церковь, запыхавшись, вбежал священник и тоже стал молиться, потом всё кончилось: слова, слезы и силы… Отец с сыном вышли из церкви, последний раз поклонились престолу и зашагали домой.
И только пообвыкнув после тени к дневному свету, они заметили: небо сияло чистой синевой, солнечные лучи поднимали с земли прозрачный пар, ярко-зеленая трава сверкала каплями росы и пахла мёдом, одежда на них и растрепанные волосы почти мгновенно высохли. На душе установился покой, появилась неожиданная крепкая надежда.

– Спасибо, сынок! – улыбнулся отец, больно сжимая махонькую ладошку.

Мама уже встала и потихоньку собирала на стол. Дети притихли, прилипли к лавке и жались к старшим брату и сестре и друг к другу. В доме стояла небывалая тишина, об окно билась настырная муха, куры квохтали на дворе, на краю деревни тявкнула собака.
Наконец, скрипнула калитка, потом запела дверь, вошли отец с сыном, обняли бледную тихую мать, да так и замерли, по очереди вздрагивая, шмыгая носами. Солнце – их домашнее – вышло из черных туч и снова засияло.

Эта первая молитва вместе с отцом потом всю жизнь вспоминалась Ивану. В то утро мальчик почувствовал мощную силу добра, которую Бог даёт человеку, если тот обращается к Нему и просит о помощи. Даже если этот человек – дитя малое.
Ваня совершенно серьезно, с самого младенчества, считал, что жизнь на земле – очень даже хорошая, интересная штука. Ему всё тут нравилось: люди, дом, животинка, лес, небо, поле, речка… Крестьянское хозяйство – дело хлопотное, но многоликое и благодарное. С младых ногтей он учился пахать, сеять, жать, молотить, стоговать, собирать ягоды-грибы, ловить рыбу и охотиться. Казалось, что жизнь бурлит, как мощная полноводная река, ни минуты не оставляя на скуку и безделицу. Да что там! Ночью не хотелось засыпать. Всё казалось, что пропустишь что-нибудь интересное, а утром он вскакивал с первыми петухами и с азартом начинал изучение дел-забот нового, свежего, небывалого дня.

По воскресеньям и на праздники Ваня вместе с семьёй стоял в церкви. Мать дома еще только надевала ему белую рубашку, расчесывала белые кудряшки, а он уже с замиранием сердца чувствовал приближение праздника. Храм был для него родным домом. Он тут слушал проповеди, рассказывающие о Спасителе, Пресвятой Матери Его, апостолах, святых. Он вслушивался в хоровое пение и каждый раз пытался разгадать тайну: обычные люди, а поют так, словно это ангелы на Небесах. Он мог часами всматриваться в икону святого нынешнего дня и на память приходили события из его жития, которое читал отец перед сном: как младенцем он отказывался от материнского молока по средам и пятницам, как от богатых родителей ушел он в пустыню и сражался там с нечистыми духами, как ангел указал ему путь и он один построил храм, потом у него появились ученики и помогли ему выстроить целый монастырь, как явился святому Господь, осиял Своей божественной любовью и после того явления он долгие годы до старости вспоминал эту милостивую любовь Творца к малой Своей твари и без сна и отдыха плакал о грехах своих, о неверии человеческом, о великой и непонятной любви Божьей.

Незаметно в сердце Вани возгоралась собственная молитва, и он шептал живому Богу о своих печалях и страхах, а в ответ получал тихую светлую радость, которая наполняла его до краёв, и тогда приходила будто из самого Небесного царствия самая лучшая молитва, на которую способен человек – благодарение и славословие.

Потом его вели к Причастию и мальчик с «велиим страхом» и осторожностью называл своё святое имя и, открыв рот, получал из золотой ложечки отца Георгия крохотную частицу Тела и Крови Христова, которая тотчас начинала таять на языке, растекаясь по гортани и по всему телу сладким теплом.

А у стола, где веселые бабушки раздавали просфоры и протягивали золотистые чашечки с «теплотой» его ожидали друзья, такие же мальчики и девочки в праздничных одежках, такие же торжественные и радостные, с горящими глазами…

А дома их ожидала праздничная трапеза, с обязательным «вкусненьким», с молитвой отца и широким крестным осенением «яствия и пития» – и тихим застольем, в котором все тебя – причастника – поздравляют, любят и друг за другом ухаживают.

Однажды зимой в деревню приехали огромные купеческие розвальни. Очень нравились деревенским эти торговые привозы, под холстиной лежали диковинные вещи: уже кем-то пойманные саженные щуки, сома, белорыбица, окаменевшие на морозе – этих чудищ отец изредка привозил с ярмарки; тут же сияли жестянки с янтарной икрой, что пойдет на блины; консервы в томате, ящики сушеных слив, абрикос, груш, дынь из жарких стран; конфекции и печиво в ярких коробках, лубки и карточки с библейскими сюжетами, бархат и парча на выходные наряды, атласные ленты и расписные платки девкам на косы.

Обычно разбирали подводу вмиг, не торгуясь, иной раз даже отпихивая соседа, покрикивая. Конечно, на ночь глядя, приезжие купцы приглашались в дом на ночлег, к каждому по очереди, чтобы никому не было обидно. Так один такой чернявый дядька по наказу десятского остался на ночлег в доме Архипа Степановича.

Принимали гостя, как положено: обогрели, напоили, накормили, он размяк, разрумянился, взопрел – и давай разные занимательные истории рассказывать про дальние дали, чужестранцев, про их нравы и обычаи. Заслушались хозяева, прониклись к путешественнику уважением, да только после восьми часов сначала матушка, потом отец, а за ними и детки стали зевать да рты раззёванные крестить: стало быть, спатеньки пора. Уложили дядьку на перину пуховую в спаленке отдельной, ночной горшок ему фарфоровый с синими петухами под кровать поставили.

Ночью тот, конечно, взялся храпеть с посвистами и захлёбом, да так борзо, что лошади на дворе копытами забили, собака жалостно завыла, а стены избы мелко дрожали, но люди в доме от трудов праведных устали и спали как обычно, то есть глубоким сном честного труженика.

А на утро, сперва помолившись, сели завтракать блинами постными с медком и чаем – и тут в заезжего купчину будто нечистый вселился. Стал он хвалить веры латинские, да языческие, а над истинно православной насмехаться.

Покряхтел Архип, предупредил вежливо, чтобы одумался, а того уж понесло во всю Ивановскую, не остановишь. Тогда встал во весь рост Архип Степанович, сгреб охальника в охапку и взашей вытолкал из дома, да еще товары его вслед повыбрасывал:

– Забери свою требуху, бусурманин! Небось, всё, чего ты касаешься проклято! Вон отсюда!
– А мне что! Деньги не верну, а товарец твой еще раз продам. Мне только в прибыль! – мстительно кричал купец в закрытую дверь, пытаясь перекрыть заливистый собачий лай со всех дворов.

В тот день Ваня понял, что ничего-то не знает он о жизни: ни о верах иных, ни о своей истории-происхождении, ничего кроме этой обыденной деревенской житухи. И стал он расспрашивать, да «почемучить» родителей, братьев-сестриц, священника, старосту, да кое-что узнавать.


…Род Стрельцовых основал деревню Верякушу Лукояновского уезда Нижегородской губернии в Смутное время. Тогда крестьяне из разоренной Московии уезжали на завоёванные царём Иоанном Грозным мордовские земли Поволжья.

Крестьяне Верякуши, как и соседних селений: Гавриловка, Трегубовка, Наруксово имели московский «акающий» правильный говор, никогда не были крепостными, не знали барщины, не давали оброка помещикам, но числились «государственными экономическими» и как свободные граждане платили налог в казну деньгами.

Доход на то давала в основном конопля, а еще обработка леса, охота, бортничество. После завершения летней страды многие мужики уходили на отхожий промысел: плотниками на строительство в Нижний, Арзамас и Ардатов, работниками на поташный завод в Наруксово.

Сыновья Архипа Степановича Стрельцова две зимы работали на Починковском конезаводе, откуда приводили Орловских рысаков и тяжеловозов брабансоновской породы, купленных с половинной скидкой, всего-то за семьдесят-сто рублей.

Архип Степанович на речке Ирсеть выстроил мельницу, которая не только молола муку, но и давила постное масло из семени конопли. Половина душистого зеленоватого масла продавалось «на налоги», остальное – с великим удовольствием употреблялось в пищу. Конопляные стебли шли на производство пенковой веревки и просмоленного каната, которые очень высоко ценились. Девки ткали холст и шили из него мешки.

А еще старший брат с другом – сыном старосты – уходил на работу в село Шутилово в знаменитые Кильдишевские мастерские. Там изготавливались молотилки производитель¬ностью пятьсот снопов в час, отмеченные медалью Императорского общества сельского хозяйства, а также плуги и бороны на конской тяге, сеялки и веялки. Парни горячей работой и покладистым нравом обеспечили свою общину новейшей техникой, а себя – уважением селян.

С семилетнего возраста отец приучил Ваню к охоте. Ему в наследство от старшего брата досталась «детская» винтовка «бердана», переделанная из настоящего боевого карабина, только обрезанная и облегченная. Уже в одиннадцать лет он из старенькой берданки попадал белке в глаз, чтобы не портить шкурку, валил тридцатипудовых оленей, клыкастых злющих кабанов и даже один раз медведя-шатуна – одним выстрелом в сердце. «Истинный Стрельцов! Пробивает пятак со ста шагов, не целясь. Это у него родовое, от предков!» – говаривал отец односельчанам. А к тринадцатилетию отец подарил любимцу винчестер – компактную, легкую пятизарядную полуавтоматическую винтовку под русский патрон, купленную на Нижегородской ярмарке в магазине Петрова.

Отец самолично ездил в мордовское село Атингеево, которое поставляло окорока к царскому столу. Там он вызнал секреты копчения, устроил во дворе коптильню и сам принялся делать окорока из свинины, оленины и кабанятины, осетровые балыки. Еще он поднаторел вялить жирную чехонь, воблу и леща, солить сельдь-залом, севрюгу и мясо в огромных кадках.

О том, что в Поволжье оказывается, год уж как свирепствует голод Архип Степанович узнал в октябре 1891-го года в Починковском трактире от Данилы Антоновича, управляющего Криушинским имением знаменитого историка К.Н. Бестужева-Рюмина, дальнего родственника опального «декабриста». Эти двое закадычных друзей отмечали сделку по купле-продаже сельхозпродукции, один отправив подводы с товаром в поместье, а другой позвякивая пригоршней золотых монеток.

Между селянкой с осетриной и поросенком с хреном, запивая вишневой настойкой и закусывая подовыми пирогами с маком, визигой и яйцом, Данила Антонович и сообщил о великом голоде, охватившем окрестности.

– Я что-то не понимаю, – пригладив усы, сказал Архип Степанович, – откуда же взяться в наших краях голоду, коль у нас все амбары под самую завязку зерном набиты? У меня на дворе полны кадки рыбы и мяса, погреб ломится от картошки с репой, копченые окорока висят на любой вкус и цвет, конопляное масло – бочками. Три коровы заливают нас молоком, дают масло, сметану, сыр. Рысак Орловский копытами бьет и летает шибче ветра, тяжеловоз брабансонских кровей тыщу пудов за раз в подводе тащит и только покрякивает, зверюга эдакая. Куры там, гуси, индюки по двору гуляют – это бессчётно. Одежонку самую ладную всей семье каждый год на ярмарке справляем от самых лучших столичных магазинов. Вот поглянь, на мне сюртук тонкого аглицкого сукна, жилетка атласная и рубаха шелковая – да в таких нарядах раньше только графья ходили! Сапоги юфтевые уж надевать срамимся, хромовые офицерские со скрипом нам подавай, девкам – сапожки легонькие на шнуровке, с сафьяновым подгибом. Так откуда он взялся этот голод, Данилушка! Неуж, опять социалисты, цареубийцы, якобинцы какие придумали и народ смущают?

– Нет, Степаныч, на сей раз есть он – голод, есть. Я самолично заезжал в мордовские и татарские села, там такая голытьба, что тошно видеть.
– Слушай, брат, а может они не справляют молебны перед посевной или, скажем, от бездождия?.. Ну да, прошлое лето было жарким, не спорю. Так мы как увидим, что земля-кормилица иссохла и водицы просит, так сразу отца Гавриила зовем: помоги, честной батюшка. Он, как положено, на молебен уже со своим зонтом приходит, как отпоёт молитву, как скажет «аминь», так зонтик открывает, потому как в небе невесть откуда облако наливное появляется и давай поливать дождиком леса-поля, да нас, грешных. У них, разве не так, что ли?

– Этого, конечно, у них нет. Откудова!

– Вот и ответ! – воскликнул Архип Степанович, ударив огромной загорелой лапищей по крахмальной белоснежной скатерти. – А еще, поди, ума нету, чтобы запасы предусмотреть, да излишки продать, чтобы монетка на всякий-провсякий случай в сберегательном банке лежала.

– Какие там у них излишки, – махнул рукой Данила Антонович.
– Да они подчистую съедают урожай уже к марту, а потом на подножный корм переходят, на кору да лебеду.

– Ничего опять не понимаю, – глубоко вздохнул Архип Степанович. – Нам Бог такую землю дал от щедрот Своих, что просто на хлеб намазывай, да ешь – кругом чернозёмы жирные; реки полны рыбы, леса – дичи. Знай себе, трудись не ленись во славу Божию и живи добропорядочно.

Заехал с бедовой новостью Архип Степанович к знакомому уряднику, тот подтвердил – есть голод, аж в шестнадцати губерниях. Потом еще завернул к священнику Верякушинскому, а тот уж ящик справляет для сбора милостыни голодающим. Сказал, что бумагу из епархии привезли, чтобы, значит, собирать начал. Зашел к старосте, а тот уж сам ему новость выкладывает: завтра сельский сход, будем решать насчет голода, запасов продовольствия и помощи бедным.
Сход решил принять денежную ссуду от Государевого займа, закупить зерна в магазинных лабазах, что в Лукояновском земстве да отрядить по первому снегу санный обоз в Новороссию, где по слову верному урожай богатый собрали.

А еще в трех бедствующих деревнях поблизости организовать столовые бесплатные и послать туда отца дьякона и двух-трех девок в помощь ему, чтобы готовить да на столы накрывать.

По первым заморозкам потянулись к Архипу Степановичу бедные родственники из дальних мест, рассказывали о голоде, распространении тифа, холеры, о брошенных пустых деревнях. Каждый увозил домой мешки с мукой, зерном, окорока и солонину. И так уж вышло, что запасы начали таять на глазах. Пробный заезд старосты в земские лабазы показал, что цены на зерно подскочили и стали невыгодны, и потому санный обоз из богатой Новороссии Архип Степанович ожидал вместе с селянами, как Моисей в пустыне манну небесную. Но, слава Богу, дождались. Словом, пережили они и этот голод и последующие, которые проходили не так драматично. Но самое главное слово в этом деле сказал отец Георгий на проповеди в церкви на обедне.

– Как известно из Святого Писания, – сказал он в абсолютной тишине, – Господь посылает скорби: голод, мор, стихийные бедствия – для того, чтобы люди Божии вспомнили, что «без Меня не можете творити ничесоже», чтобы показать нам нашу человеческую немощь и свое величие. Если человек не хочет добровольно поститься, Бог дает ему пост насильственный – голод. Вы посмотрите, дорогие мои, – обвел он руками храм и все окружающие поля и леса снаружи, – мы-то с вами не отступали от отеческих традиций, храм посещали, молебны справляли. И что? Разве узнали мы, что есть голод в нашем доме? Никак. А те несчастные, кто Бога забыл, – они как хряк, прости Господи, который подрывает корни дуба, который его, глупого, кормит своими желудями. Мы-то, конечно, им помогали от души, но вот сделали ли они выводы? Не знаю… Конечно, как сказывали мне знакомые попы, народу в храмах поприбавилось. Только надолго ли?.. Словом, братья и сестры, будем и ныне и присно стараться изо всех сил не отступать от Бога, а до последнего вздоха оставаться с Господом нашим, с Его милостью, в лоне Божией отеческой любви. Аминь.

Рассказы эти Ваня запоминал на всю жизнь. А когда слушал, то в душе гордость за отца и родное село перемежались с печалью о несчастных неверах, которые уподобляются глупому поросенку, перекусывающему корни дуба-кормильца.

– Слышал, Ванечка, – говорила мать, подливая сыночку молока в кружку, – гнев Божий напрасным не бывает. Забыл Бога – жди беды. А с Господом и Пресвятой Богородицей русскому человеку ничего не страшно!


О, как сладки эти детские воспоминания! Вот так бы и жил там неотлучно, так бы и сидел у ног матушки, слушая каждое словечко; так бы и бегал собачонкой за добрым могучим отцом, да с братьями-сестрами играл. Но даже в ночных кружениях времени детству приходит конец и наступает шальная, бедовая юность.

Да, за крестьянскими делами и заботами, за летами и зимами, днями и ночами – подрос Ванечка и превратился в богатыря крутоплечего. Ростом он вымахал на две головы повыше среднего мужика. Глаза – будто ясное небо плеснуло в него синевы. Золотисто-русые материнские волосы закурчявились мягкими волнами. Ручищи – что у сельского кузнеца, который пудовым молотом будто дитя игрушкой балует.

На праздничных гульбищах от девок проходу не стало. Парни обижались, лезли драться – да какой там! Ваня кулачищем легонечко двинет – отлетает драчун, будто с качелей сорвался.

Однажды урядник перед Пасхой приехал, весь как есть при сабле на ремне через плечо, с блестящей начальственной бляхой да крестом Георгиевским на груди. Заглянул к старосте – и сразу в дом приятеля своего Архип Степаныча. Велел звать младшего сына на «сурьёзный» выговор. Оказывается, поступила жалоба крестьянина деревни Трегубовка Дерюгина Григория об избиении оного Иваном Стрельцовым, да еще на сельском гульбище при всем честном народе.

– Да ведь, дядь Миш, сам знаешь, этот Гришка сам на меня с кулаками полез, а я только слегка двинул его.

– Какой я тебе «дядь Миш»? – взревел урядник, наливаясь свекольным соком и отчаянно оттопыривая пальцами жесткую стойку воротника на кителе. – Я нынче пришел как слуга государев! Ты посмотри на свои кулачищи, – он указал плеткой на Иванову десницу. – Это не кулак, а бочонок дубовый! А ежели ты, Ваня, вот этим предметом не «слегка двинешь», а сгоряча на полную силу? А если человек тот отдаст Богу душу и тебя – что? – в каторгу прикажешь, в кандалах чугунных? По Владимирскому тракту этапом!

– Михал Арсенич, а может ты того, борзишь малость? – прогудел в кулак отец. – Может стопочку малиновки для разрядки?.. Эх! Да наш Ваня мухи не тронет.

– Сегодня не тронет, а завтра на Пасху хряпнет анисовки четверть, знаешь как может тронуть! Да не муху, а живого человека! Так вот зачем я приехал, Архип Степанович, и ты, Ванюша, значит. – Урядник сдвинул свою огромную саблю, порылся в кармане шаровар и извлек оттуда печать, а из другого кармана – бумагу и карандаш. – Пиши!

– Что писать, дядь Миш? – срывающимся баском спросил Ваня.

– А вот что: я такой-то и такой-то, обязуюсь перед лицом уездного Лукояновского начальства и сельской общины села Верякуши не применять свою физическую силу в общении с гражданами ни при каких обстоятельствах. Подпись и печать. Всё! – Полицейский взял расписку, для чего-то хрустко тряхнул её, дыхнул жарко на печать, шваркнул ею от души, свернул бумагу и положил в обширный карман шаровар. – Так что на Пасху – ни-ни! Штоп как шелковый у меня!..

– Дядь Миш, – сдавленным полушёпотом спросил Иван, – а меня за труса не примут? А то стыдно будет.

– А я сейчас эту бумагу старосте да десятскому вашему покажу, пусть прочтут и народу оповестят. Чтобы все знали! – Потом опустил толстый перст, оглядел притихшее семейство, разом сдулся, смягчился, выпустил живот из-под ремня, расстегнул-таки жесткий ворот и присел на лавку к столу. – Ладно, давайте стопку вашу. Да груздей, да огурчик похрустее. «Дя-а-адь Ми-и-и-иш» – ой, не могу я с вас!.. Ну ровно бычок племенной!

На Пасху, после ночного стояния в переполненной церкви, после причастия и воплей «Христос Воскресе!», заутреннего разговления крашенками, сырной паской и обливным куличём – народ на пару-тройку часиков уснул, успокоился. …Чтобы ясным солнечным днем высыпать на улицы, запрудить площадь Верякуши, что у храма, и приступить к народным увеселениям. Как всегда, смачно христосовались, то отсюда, то оттуда вспыхивали крики «Христос Воскресе!» – «Воистину Воскресе!». Как обычно, катали яйца крашеные, качались на качелях, крутились на каруселях, водили хороводы, ходили ручейком, жарко поглядывая на румяных девок…

А потом – уж как повелось – поскидывали парни картузы да сюртуки с разлетайками, оставшись в одних рубахах, встали орлы стенка на стенку, закатали рукава… Ваня то же, по привычке. И тут тяжелая ручища десятского обхватила Иванову грудь: «Стоять! Нельзя тебе!»

– Что, Ванечка, связали соколу крылья быстрые! Не слетать тебе в небо вольное, не напиться воздуха синего! – запричитали девки, прыская в ладошки, стреляя шальными очами в поникшего героя.

– Нельзя ему! – рыкнул десятский.

– Струсил Ванька? – заблеял Шурка Рябой, давний завистник и мелкий пакостник.

– Может, кулаками и не могу драться, а ну как выдерну вон тот кол, – Ваня показал на бревенчатую стойку с голову толщиной, на которой висела холстина навеса от дождя, – да колом-то по макушке поглажу.

– Я те «поглажу»! – зарычал десятский. – Про это забудь. А вы, соколики, начинайте. Что стали? Стенайтесь помаленьку!

В тот вечер Ваня от обиды впервые напился. Вообще-то отец его с детства учил: «Первая рюмка колом, вторая – соколом, а за третьей тянется только горький пьяница». Но вот после дурашливой драчки «в лёгкую», до первой кровушки – не интересно стало без Ваньки, раскидывающего одной левой троих, да расталкивающего одной правой пятерых – подбежал к Ивану, хмурому да поникшему, Шурка Рябой и предложил испить свежачка на березовых почках. Ну, принял кружку, потом еще одну и еще – как воду пил, только жарко стало. А тут, откуда ни возьмись, Валька Чернушкина на нём повисла, руками, как ведьма космами обвила, речами ласковыми очаровала, в лес темный повела.

…То же было на второй день Светлой седмицы, а вечером на третий день отец дождался Ваню, спать не ложился, а как тот вошел в избу, к-а-ак кулаком по столу грохнет!

– Хватит озоровать, перед людьми нас позорить! Ищи невесту, женить тебя будем, пока вовсе не испоганился!

– Да где её найдешь? – растерялся сын.

– Ну а коли так, то завтра поедем сватать дочку друга моего закадычного Данилы Антоныча – Дуню.

– Да она того, – почесал Ваня затылок, – смешливая какая-то…

– Вот и будете два пересмешника жить, да детишек промеж смеха рожать. Тут и мы все посмеёмся на радостях.

Да чего там душой кривить, Дуня Ивану всегда нравилась: легкая такая, добрая, доверчивая девочка, улыбалась всегда. Как идти куда, следом за взрослыми, всегда Ваню за руку брала и сызмальства смотрела на него с восхищением. Опять же личиком приятная, голубоглазенькая, губастенькая, волосики светлые пышные всегда из-под платочка выбивались, прядками пушистыми по лицу прыгали, коса толстая, тугая с лентой и бантом, по спинке ровной каталась.

В общем, недолго им гулять-миловаться пришлось: страда навалилась, от зари до зари не разогнешься. Лишь по воскресеньям на часок-другой вырвешься, слётаешь на Орлике в Криушу, да по парку с вековыми липами и яблонями чуток пройдешься… По осени того же года свадебку справили, а скоро уж и сынок родился Тимоша, а следом – Катюша.



Служба

Не успел оглянуться, как и двадцатилетие справили и урядник самолично повестку принёс из Лукояновского уездного по Воинской Повинности Присутствия: в армию пора!

Только уездные отцы-командиры, увидев, как Иван потолок макушкой подпирает, головами завертели и занекали:

– Этот нам весь строй порушит, куда такую каланчу!

– Да что же мне, вашгродь, на коленях по плацу ползать, что ли? – воскликнул Ваня в сердцах.

– Зачем, на коленях, – улыбнулся половиной лица седой капитан со шрамом на щеке. – Есть такая часть – Императорская Российская Гвардия, туда-то мы тебя и отрядим. Там в самый раз ко двору придешься.

…И вот Иван Стрельцов стоит в строю новобранцев в Михайловском манеже Санкт-Петербурга. Перед ним остановились трое полковых командиров и принялись спорить между собой:

– Этот мне в самый раз подойдет. Глядите, мой «типаж» – бородатый и рыжий! Этот наш, лейб-гвардии Московский!

– Нет, господа, – встревал второй, – Он же курносый! Такие русаки Рязанские нам нужны, в Павловский полк.

– Да с какой стати он ваш, господа? И вовсе он не рыжий: у него волосы русые с золотинкой! И нос у него прямой и вовсе не курносый – вот извольте взглянуть в профиль! – Лицо оробевшего Ивана бесцеремонно повернули цепкие пальцы в белых перчатках. – Ваше превосходительство, – обратился полковник Погоржельский к седоватому генералу, – этот рекрут по всему видно: наш типаж, Лейб-гвардии Семеновский!
– Ладно, Виктор Викторович, берите к себе в Семеновский!
Государю-императору такой молодец уж точно приглянется. – И по-свойски подмигнул оторопевшему Ивану.

Первые месяцы службы казались неожиданно тяжелыми. Занятия в учебной команде, построения, строевая подготовка – не составляли труда. Но что сделаешь с внутренними часами? Иван по привычке просыпался в пять утра и лежал два часа до побудки, лежа читал молитвослов, Краткие жития святых, писал домой. Да и Петербург – нет, нет, да и напомнит о себе столичными нравами.

Четыре класса церковно-приходской и два класса земской школы позволили Ивану в солдатской среде считаться человеком образованным, во всяком случае, классные занятия по топографии, военной истории, географии, из устава и общие предметы давались ему легко. На утренней зарядке он был первым, и даже не уступал в ловкости подпоручику. Но вот чего он никак не ожидал – их взвод посылали чистить улицы, стоять в охране на заводах, держать оцепление при посещении высокими особами общественных мест – эти дворницкие и полицейские функции никак не соответствовали рангу лейб-гвардии.

Однажды по этому поводу состоялся даже разговор на повышенных тонах между начальником команды Поливановым, племянником князя Кропоткина, и генералом Лечицким, который из сына сельского дьячка выслужился до Свиты Его Величества. Штабс-капитан сопровождал генерала во время осмотра казарм и увидел, как чины в белых рубашках вместе с офицерами без сюртуков прыгают через веревки, летают через кобылу, делают стойку на брусьях – и всё это на тесном пятачке в десять шагов в коридоре казармы.

– Только три месяца лагерей! – гремел по пространствам казарм зычный голос Поливанова. – А остальное время прыгаем тут в тесноте, как зайцы в цирке! А где, я вас спрашиваю, учить рассыпному строю с перебежками по пересеченной местности? На полковом плацу? Зато уж улицы мести и на заводах порядок охранять – как распоследние городовые – и это лейб-гвардия, это личная охрана Его Императорского Величества!

Лишь минут через пять, как затих рёв штабс-капитана, раздался хриплый голос генерала:

– Вы правы, только делать-то что? Ни я ни вы ничего переменить не можем. Так что будем стараться учить солдатиков в теперешних условиях. А то и вторую войну проиграем.

Однажды Ивану удалось на собственном опыте узнать, что есть караул в праздник. На Николу-зимнего послали их стеречь Казначейство – подпоручика Соллогуба и трех чинов: Ивана, Григория и Федора. На инструктаже капитан фон Сиверс сказал:

– Хоть у офицера и есть револьвер, а у чинов – тесаки, чтобы даже и не думали ими пользоваться против мирного населения!

Что делать, вышли в караул, чтобы, значит, одним бравым своим видом пресекать непотребства. Как закрылся ближайший трактир, так мужички и повалили по домам. Увидели четверо таковых гвардейский караул и закричали:

– А кто за нашего Кольку-именинника чарку выпьет? – И давай початыми бутылками с водкой караульным под нос тыкать.

– Нельзя нам, братцы, – миролюбиво сказал подпоручик, отводя от лица бутылку.

– Слышь, Колька, эти нехристи праздник Николы-угодника не желают справлять!

– Мы в храме Божьем на литургии праздник почили, а водку пить на карауле нельзя, – снова терпеливо пояснил подпоручик.
Но, видимо, мужичкам нужен был только повод размяться, вот они с воплями и напали на гвардейцев.

Первых нападавших чины оттолкнули руками, те упали в снег и заблажили: «Убивают!» Откуда ни возьмись, из-за угла подоспели еще трое забияк – и пошла заваруха! Ваня с чинами и подпоручик откидывали нападавших, те падали в снег и от каждого падения все больше ярились. Но вот в руке двоих мужичков блеснули ножи, подпоручик лихо свистнул и крикнул:

– Холодное оружие! Бей, не стесняйся!

И сам первым бросился на бандита с ножом, тот чирканул чуть не по усам подпоручика, но офицер молниеносным приёмом увернулся от ножа и схватил бандита за запястье. Иван, положив кулаками двоих на снег, достал бандита и ударил его сверху по шапке – тот осел на корточки и рухнул лицом в сугроб. Второй бандит с ножом получил по плечу сильный удар кулаком, и рука с ножом повисла, как плеть. Гвардейцы еще по разу ударили хулиганов и все затихло: семеро нападавших лежали на снегу без движения.

– Как говорится, праздник удался на славу, – подытожил подпоручик.

На шум приехал экипаж разъезда, тела стонущих гуляк погрузили в карету и увезли в полицейский участок.

– Молодцы, братцы! – рявкнул подпоручик, сверкнув глазами.

– Рады стараться, вашгродь! – отчеканили чины, выдувая из груди густые клубы пара.

– А наш-то взводный – орёл! Первым на нож бросился, не сдрейфил! Не гляди, что из благородных, врежет – мало не будет! – говорили потом чины в казарме.


Что есть Семеновский полк Иван понял, когда их Учебную команду водили в музей Офицерского Собрания. Там Иван узнал, что шефом полка является Государь Николай Александрович, с которым им придется неоднократно видеться на смотрах и учениях. Офицерами полка имели честь быть Александр Суворов, шпага и палаш которого находились в музее. Здесь же висел мундир офицера Талызина, в котором Государыня Екатерина Вторая во главе гвардии выступила из Петербурга в Ораниенбаум свергать мужа своего Петра Третьего. Показали им полковые знамена Петра Великого и его собственноручные указы и многое другое.

Ивана взволновал рассказ и сам вид красных чулок. Оказывается, в начале Северной войны, когда дрогнули русские части, солдаты поднимали на штыки командиров-инородцев, которые не успели сбежать к шведам – только Семеновцы и Преображенцы остались верными присяге и отчаянно сражались с неприятелем, по колено в крови – вот за это чулки стали красить в цвет крови, красный.

Подпоручик Ильин после зачтения официальной лекции, принялся отвечать на вопросы чинов, да так увлекся, что рассказал много чего из жизни офицеров. Например, когда зашла речь о жалованиях, он сказал, что это нижние чины гвардии получают денежное довольствие, вдвое превышающее общевойсковое, а офицеры вынуждены из своих средств платить за обмундирование, ездить только в дорогих экипажах, посещать только избранные заведения, самые дорогие, и пить там шампанское за двенадцать целковых. Так что служить гвардейским офицером не только престижно, но и весьма накладно, рубликов за три тысячи на каждый год отдай и не греши. Вчерашние крестьяне охали и ахали, скребли затылки…

– А вы знаете, братцы, кто служит в нашей гвардии офицерами? Высший столичный цвет! Князья, графы, бароны – да что там, великие князья будут участвовать вместе с вами в маневрах и смотрах, бок о бок, так сказать! Сам Государь каждого из вас лично увидит. И тут не дрейфь – соколом гляди, молодцом!

Потом офицер рассказал об истории смены обмундирования. Показывая то один мундир, то другой, подпоручик слегка посмеивался, называя яркие красно-сине-белые цвета «попугайными» и ворчливо пенял Государям, что де зря только тратили столько денег на смену одежд, лучше бы жалования гвардейцам повысили.

Иван исподлобья смотрел на подпоручика и не мог взять в толк: эти гвардейцы призваны защищать жизнь Государя Императора, они без колебаний обязаны заслонить своим телом Божьего Помазанника, жертвуя своей жизнью – и как эта верность Царю может сочетаться в душе с насмешками и эдаким высокомерным взглядом на охраняемую Венценосную Особу? В простой крестьянской душе Ивана появились первые ростки сомнения...

Отрадой души Ивана стали посещения полкового храма – Введенского собора, чуть уменьшенной копии Храма Христа Спасителя, в создании которого принимали участие архитектор К. Тон, А. Росси, Н. Бенуа, К. Мейснер, а большую часть денег на строительство пожаловал Государь Николай I. Главными святынями храма считались полковые иконы Спаса Нерукотворного и Пресвятой Богородицы «Знамение», которые сопровождали полк в битве при Лесной и в Полтавском сражении. В храме находились парадные знамена, полковые мундиры Русских Государей, фельдмаршальский жезл великого князя Николая Николаевича. Здесь же хранились военные трофеи: знамена и ключи взятых городов и крепостей. По стенам располагались мраморные доски с именами павших героев. В западном приделе покоились останки князя М.Волконского, графа В. Клейнмихеля, командира полка Г. Мина, убитого террористами; троих Семеновских гвардейцев, погибших в 1905 году при подавлении вооруженного восстания в Москве. Среди прихожан Введенского собора бывали богатые купцы с Апраксина рынка и Гороховой, которые щедро украшали церковное строение, содержали богадельню, детский приют, ночлежный дом, бесплатную столовую. Здесь во время богослужений пел один из лучших церковных хоров Петербурга.

Сердце Ивана Архиповича взлетало к Небесам, стоило ему зайти под высокие своды храма. Всю литургию он стоял по стойке «смирно», вытянув шею, неотрывно глядя на торжественное служение священства под великолепное задушевное пение хора, под басовитые возгласы диакона и всеобщее громогласное «Верую» и «Отче наш». Он падал ниц во время «Святая святым», «Со страхом и верою приступите»… И вдруг однажды в самые ответственные минуты богослужения, во время пения «Херувимской», когда Дух Святой незримо парит в храме, он услышал негромкий смех за спиной, шуршание и невольно оглянулся.

То, что он увидел, повергло его в шок: гвардейские офицеры, стоявшие кружком, отвернулись от Престола, залитого ярким светом, и, толкая друг друга в плечо, прыскали над словами капитана фон Сиверса, поручика Штейна и подпоручика Соллогуба – эти трое бравых усача, казалось, устроили словесную перепалку, да к тому же выглядели явно помятыми, вероятно, после весело проведенной ночи… Иван тогда скрипнул зубами, резко отвернулся, немо, одним сердцем, возопил мытаревым гласом и заставил-таки себя унять волну возмущения в душе – с обидой и осуждением к Причастию приступать никак нельзя.

Иван снова и снова терзал себя вопросами. Как же эти столичные офицеры могут совмещать в душе отчаянную храбрость и готовность пожертвовать жизнью «за Бога, Царя и Отечество» с неверием, насмешками над Государем, пьянством и разгулом? Из поколения в поколение мужчины высшего столичного света почитают за великую честь служить в гвардейских частях. Более того, из своего состояния платят огромные деньги на содержание военной формы…

Ну, если такие знатные, да богатые, то сидели бы в курортах, ездили бы по парижам и венециям – так нет! Идут в службу, чтобы рисковать жизнью за Отечество, с великой охотой на войну выступают, просятся на Кавказ, где дикие абреки из кустов и ущелий нападают и жестоко расправляются с русскими военными. Помнится, отец Георгий и родители твердили Ване, что отступничество от веры отцов, предательство Божиего Помазанника Господь покарает… Но этих лихих гуляк, высокомерно насмехающихся над Царем-батюшкой, ничто не берет, им как с гуся вода. Так может Бог для этих служивых делает исключение? Значит можно вот так и жизнь свою положить за Государя и по-родственному, по-семейному насмехаться над ним? Значит можно стоять в храме Божием и обсуждать подробности ночного загула во время священной Литургии – и ничего! Значит, можно?.. Может быть, Господь их всегдашнюю готовность умереть на поле боя принимает за проявление какой-то особой верности, доблести, жертвенности?..

Наконец, на смену затяжной зиме, пришла весна – и в настроении гвардейцев появилось радостное возбуждение: скоро, скоро в лагеря! Только первое молодецкое веселье в лагерях изрядно подпортила погодка: зарядили мелкие дожди с туманами. В намокших палатках чинов и офицерских бараках печки отсутствовали, поэтому служивые грелись беготней на полевых учениях и водкой. Больше всего упражнялись в стрельбе.

Иван, когда в первый раз лег животом на мокрый соломенный мат, едва сумел разглядеть в тумане мишень в шестистах шагах. Сзади ходил злющий похмельный поручик и учил правильно лежать, наводить мушку на цель в прорезь прицела, задерживать дыхание… Иван выстрелил первый раз и услышал вопль над ухом:

– Ты почему, такой-рассякой, не целишься как я учил? Думаешь, я позволю тебе патроны зря тратить?

Но тут сигнальный у мишени замахал флажком и прокричал:

– Девятка!

– А ну давай еще три выстрела!

– чуть спокойней гаркнул поручик.

Иван, не целясь, «на вскидку» выпустил одну за другой три пули.

– Десятка и две девятки! – крикнул сигнальщик.

– А ты, братец, случайно не колдун? – оторопело выдохнул поручик?

– Никак нет, – ответил Иван, – просто охотник, стреляю сызмальства. А на охоте изготавливаться да целиться некогда, там у тебя только миг – или ты медведя в сердце, или он тебя когтями насмерть раздерет. Руки сами направляют винтовку и сами стреляют.

– Молодец, Стрельцов, – только и сказал повеселевший поручик.

Полевые учения давались Ивану на удивление легко. Когда сослуживцы ругались во время марш-бросков под дождем, он был дружелюбен, даже слегка радостно возбужден. Не пугали его и ночные походы по болотам – он легко ориентировался по звездам, по расположению веток на дереве – помогало ему охотничье чутьё.

С интересом осваивал он стрельбу из новомодного пулемета и офицерского револьвера, даже научился управлять американской мотоциклеткой и немецким велосипедом, даже в английский футбол поиграл в охотку.

В августе Семеновский полк на гвардейских состязаниях «выбил» императорский приз. На вручение обещал приехать Государь, для чего на Военном поле выстроили полк, начищенный, сверкающий. Лишь на излучине Красносельской дороги появилась кавалькада автомобилей, командир полка скомандовал «на караул!», как грянул гимн «Боже, Царя храни».

Государь в полковой форме стал обходить строй. Чины замерли, вытянули шеи, офицеры по своей досадной привычке принялись шепотом обсуждать поведение Царя: почему он вглядывается в лица нижних чинов, а Свиту и офицеров почти не замечает, да и выправка у него не та, мундир сидит мешковато, без особого гвардейского шика… Только за десять сажень замолкли. Иван разглядывал Государя с благоговейным страхом, как святой лик праздничный иконы в храме. Лучи вечернего солнца создавали над царственным челом сияние, звук его приятного голоса проникал глубоко внутрь.

Увидев Ивана, Государь остановился и с видимым удовольствием стал его рассматривать.

– Как звать, молодец? – спросил Государь.
– Иван Стрельцов, Ваше Величество! – отчеканил гвардеец, сверкая синими глазами.
– Откуда родом?
– Из села Верякуши Лукояновского уезда Нижегородской губернии!
– Семья, детки есть?
– Есть Ваше Величество: жена Дуня, сын Тимошка и дочь Катенька!
– Как служит? – спросил Государь, слегка обернувшись к поручику.
– Отменно, Ваше Величество! Отличник! Стрелок от Бога!

– Распорядитесь выделить Ивану Стрельцову из «царской шкатулки» пятьсот рублей и перевести в дворцовую охрану, – сказал Государь кому-то из свиты, что толпилась за его спиной.

Ивану в срочном порядке выдали нагрудный серебряный крест Семеновского полка, погоны унтер-офицера и препроводили его в Царскосельский дворец.

Так он поступил в распоряжение Дворцовой полиции, где стал именоваться «царским телохранителем». Никакой особой спецподготовки ему проходить не пришлось, только инструктаж, согласно которому он становился невидимкой – это повелось еще со времен Государя Александра Николаевича: ему не нравилась явная опека охраны. Так что если он не стоял на карауле во дворце, остальное время приходилось буквально ползать по кустам и сопровождать Царскую семью, передавая дозор от одной группы охраны другой. Эта по большей части скрытная, секретная служба научила Ивана терпению, молчанию и бесстрастности.

Когда Иван отослал домой деньги из «царской шкатулки», к нему приехала жена Дуня, проведать мужа, посмотреть на столицу и кое-что прикупить детям и для домашнего хозяйства. Жандармский офицер тщательно проверил документы Дуни, допросил её и аккуратным почерком всё записал в журнал, чем весьма напугал деревенскую женщину и заставил её уважать мужа до страха. Ивану для размещения жены выделили квартиру и дали трое суток увольнения. Первые часы свидания Дуня уважительно приглядывалась к супругу. Она с пониманием приняла его суровую неразговорчивость, подчеркнутую аккуратность и новую для себя жесткость во взгляде.

Уж она-то в полголоса причитала: «Соколик мой ненаглядный, супружник родненький, гордость наша!»

Но вот в квартире появилась прислуга – статная молодая женщина с миловидным черноглазым лицом, по-благородному, с приседанием поздоровалась, назвалась Милицей – и стала молча убираться и готовить обед.

– Это еще зачем! – возмутилась Дуня. – Я его жена, и я сама стану хозяйствовать при муже!

– Не положено! – хором сказали Иван с Милицей, как-то очень дружно и слаженно.

Дуня поначалу-то проглотила обиду и затихла, но в грудь её объемную, будто ядовитая змея, приникла ревность. Она даже обращаться к супругу стала по имени-отчеству. Прислуга быстро и привычно убралась, накрыла на стол по-городскому со скатертью, хрустальными салатниками и салфетками.

Рядом с кареглазой энергичной Милицей Дуня чувствовала себя деревенской простушкой, неотесанной и пахнущей потом и сеном. Между ними – её законным супругом и этой молодкой – что-то было! Они понимали друг друга с полуслова, их связывало одно государственное дело, очень важное и непонятное простой сельской женщине.

Отведала Дуня столичных разносолов и еще больше пригорюнилась: уж больно всё было вкусно и непривычно, одно слово «по-царски». Ну ничего, думала она, скоро наступит ночь и уж она-то восстановит святое супружеское единство!

Но не успели они доесть десерт – эту сладкую французскую трясучку под названием «бланманже»… Не успели вознести благодарственную молитву после вкушения трапезы…

…Как в дверь кто резко постучал и на пороге вырос вестовой.

– Унтер-офицер Стрельцов?
– Так точно! – вытянулся Иван, грохнув опрокинутым стулом.
– Вам надлежит немедленно явиться во дворец в связи с чрезвычайными обстоятельствами! Гостья обязана удалиться сей же час!
– Что случилось, господин подпоручик?
– В Киеве стреляли в премьера Столыпина, – хмуро буркнул вестовой. – До окончания следствия мы все на военном положении.

Так прервалось долгожданное свидание. Так прервалось в жизни Ивана и Евдокии нечто очень важное, что им уже не удастся соединить никогда.
Дуня собралась восвояси и вернулась в село. Она даже не стала заезжать в столицу, не купила детям гостинцев. Евдокия привезла в дом горькую обиду.

Не заходя в собственный дом, она постучалась в дверь избы, что стояла на краю, у самого леса. Ей открыл Бирюк в исподнем – одинокий мужчина, тайно воздыхавший о ней. Дуня ввалилась в сени, громко хлопнула дверью, зарыдала во весь голос и в беспамятстве упала Бирюку на дремучую грудь.



Бунт и возмездие.

Полгода после покушения на Столыпина продолжалось следствие. Дело осложняло то, что террорист Богров, оказывается, был агентом охранки и даже сам предупредил киевскую полицию о готовящемся теракте. Начальство только личным вмешательством Государя было оправдано и прощено.

Все посещения Дворца находились под бдительным присмотром, казалось муха не пролетит.

…А тут этот странный мужик в голубой рубашке – ходит себе, как ему вздумается.
– Кто таков? – спросил Иван поручика, впервые увидев столь необычного человека.
– А, этот! Новый он – фамилия такая, – сказал тот, махнув рукой. – Не волнуйся, это царский любимец. Его две комиссии проверяли – чист, как стеклышко! Велено всюду пропускать.

Иван с поручиком сидели в густых самшитовых кустах и были уверены в невидимости. Однако мужицкие сапоги остановились, правый шагнул сквозь прореху – и вот он стоит над Иваном и смотрит сверху вниз, заложив огромные ладони за кожаный ремень.

– Деревенский? – тихо спросил он.

– Так точно, – ответил Иван вполголоса.

– Верующий? – Казалось мужик своими пронзительными глазами прожигал его до самого дна души. – В церковь ходишь?

– Да, хожу.

– Ты вот что, Ванюш, – сказал мужик оторопевшему Ивану. И откуда тот узнал его имя? – Что бы не говорили благородные, – он небрежно кивнул в сторону поручика, – ты крепко верь: Государь наш и его семейство – святые! Когда убьют Царя-батюшку, Царицу и всех деток – их светлую память начнут обливать грязью. А ты не верь! А когда Бог за это русский народ станет наказывать, и прольется много крови – ты знай, что всё это Господь попустил за неверие и предательство Божиего Помазанника. И будь крепок в вере и не отчаивайся. Так будет. – И вдруг исчез.

– Пророк безграмотный! – едва слышно выругался поручик.

– Что-то страшно мне стало, вашгродь, – прошептал Иван. – Никогда ничего не боялся, а тут как молния по башке стукнула. Силён, мужик! Сразу видно – Божий человек!

– Брось, Иван. – Поручик хладнокровно провожал удаляющуюся голубую рубашку цепким взглядом. – Империя – это же такая крепость! Да чтобы державу нашу сломить, да чтобы Царя убить, да еще с семейством – нет, этому не бывать. Никогда!

Тот разговор с бородатым мужиком Иван запомнил на всю жизнь. Он даже с этим парализующим страхом ходил на исповедь к священнику, только батюшка, сжав губы, кивнул:

– Будет! Народ отходит от веры. Монашество ослабевает. Аристократия разлагается. Социалисты год от года наглеют и проливают кровь как воду. Но ты, Иван, крепись, Русь святая не боярами, а крестьянством была сильна. Уповай на Бога, держись за Церковь, и смиренно неси свой крест.

А однажды Ивану выдался почетный караул у рабочего кабинета Царя. Он, как положено стоял навытяжку и смотрел себе под ноги. В девять часов дверь открылась и Государь направился в сторону Угловой гостиной, но вдруг остановился и вернулся к караульному.

– Постойте, постойте, вы ведь Иван Стрельцов из села Верякуши Нижегородской губернии?

– Так точно, Ваше Величество! – отчеканил тот, удивившись эдакой памятью Государя: видел рядового гвардейца лишь раз буквально минуту, а ведь запомнил! Иван только на миг поднял глаза, увидел обычную полевую форму полковника, внимательный чуть усталый взгляд – и смущенно опустил глаза.

– Начальник караула! – произнес Государь, не повышая голоса. Из-за колонны волшебным образом появился дежурный капитан. – Смените унтер-офицера Стрельцова на полчасика. Мне необходимо поговорить с ним. Пойдемте со мной, Иван… Простите, как вас по отчеству?

см. внизу продолжение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Проза
СообщениеДобавлено: 03 июл 2012, 16:02 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14569
продолжение

– Архипович, Ваше Величество!
– Да, Иван Архипович…

В Угловой гостиной за роялем сидела Государыня в синем платье и тихонько наигрывала грустную мелодию.

– Вот, Аликс, познакомься, этот молодец – отличник гвардии, снайпер Иван Архипович Стрельцов, из нижегородских крестьян.

– Здравствуйте, голубчик, – ласково сказала Императрица, чуть кивнув головой.

– Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!

– Ну, ну, Ванечка, – тихо сказал Государыня, – давайте поговорим по-простому, без уставных криков. Присаживайтесь на этот стул.

Иван осторожно ступил по мягкому ковру и присел на краешек мягкого сиденья. Сначала последовали вопросы о семье, детях, урожаях и доходах. Иван отвечал кратко, с каждым словом всё менее скованно.

– Постой, Аликс, тебе не кажется, что Ивану Архиповичу хочется спросить о чем-то очень важном, да он не решается.

– Ванечка, вы спрашивайте о чем хотите, не стесняйтесь, – по-матерински ласково сказала Александра Федоровна.

– Да… Вот… Ваше величество… Недавно имел честь говорить с вашим пророком, а потом еще с батюшкой в полковом храме. Они сказали, что империя скоро падет, и настанут плохие времена.

Государь положил руку на плечо супруги, опустившей глаза и как-то разом поникшей. У Ивана от страху высохло во рту – видно ляпнул не то…

– Да, Иван Архипович, – мягко произнес Государь, поглаживая плечо жены, – этому надлежит случиться. Через семь лет. Эти события предсказывали преподобный Серафим, блаженная Паша Саровская, провидец Авель, отец Иоанн из Кронштадта. Есть тому свидетельства и в Библии. Да.

– И что же, Ваше Величество, – едва просипел от волнения Иван, – разве ничего нельзя сделать? Вы нам только прикажите, мы ради Вас и Отечества на штыки пойдем!

– Благодарю вас, Иван Архипович. – Грустно улыбнулся Государь. – Только чему быть, того не миновать. Лишь Господь ведает, насколько народ разуверился. И только Ему Единому предстоит судить и наказывать нас. А нам надлежит преклонить главу под Его Господню волю и смиренно принять всё, что необходимо. Помните, из Святых отцов: «Не покусись остановить всеобщее отступление своей немощной рукой».

Не успел Иван отойти после столь грозной беседы, как пришло письмо из дому. Писал ему отец. По почерку, по слабому, неуверенному нажиму, по умоляющему тону письма Иван понял, что произошло горе: Дуня родила сына, не от него, а от другого мужчины. И прочел имя приблудного – Станислав – какое-то холодное, как сталь на морозе, и тихо возненавидел младенца и навсегда потерял любовь к жене, и больше никогда не называл её по-прежнему – Дуня, а только Евдокия или жена…

Отец умолял сына простить жену и принять блудное дитя, как своё, ради Христа, ради матери и отца, ради семьи. Иван на исповеди покаялся в ненависти к жене и острому желанию её убить. Батюшка долго шептал ему на ухо слова утешения, умолял простить и принять ребёнка – малец-то ни в чем не виноват…

Иван умом простил и успокоился, но только ноющая тоска не уходила, она словно змея затаилась под каменным панцирем, сковавшим душу, и ожидала возможности выползти из засады и нанести смертельный укус в самое сердце.

Домой Иван вернулся совершенно другим человеком. Он нашел в себе силы обнять жену, поцеловать нежную щеку чужого младенца, поклонился в пол поседевшим старикам, расцеловал детей… А за столом, собравшим с полсотни гостей, напился допьяна, вышел в сени и разрыдался там в голос.

Что делать! Нужно жить. Чтобы заглушить боль в душе, стал он работать без сна и роздыху. Привезенные им пять тысяч целковых ушли на переустройство дома, мельницы, двора. Старший сын женился и пожелал уехать в город, Ксюша тоже готовилась выйти замуж и надеялась на щедрое приданое. Дуня своей тихой кротостью выпросила еще троих детей, и уж четвертого носила… Так что дел было невпроворот.

Когда в селе объявили о начале мировой войны – Иван принял эту новость как нечто стороннее. Потом ему написал однополчанин, прапорщик Тихомиров, о том, что почти вся гвардия пала смертью храбрых в первых же сражениях.

Потом сообщили об отречении Государя, начале гражданской войны.

Потом дошли слухи о расстреле Царя и святого семейства. Иван, не скрываясь, рыдал во весь голос. С приходом в село каждой горькой новости, словно часть души Ивана выгорала.

Он стал с раздражением поглядывать на сельскую церковь, обходить отца Георгия за версту, почти каждый вечер за ужином пил горькую, а молиться и вовсе перестал. Однажды, видя как муж с каждым днем все ниже опускается в трясину отчаяния, Дуня попыталась усовестить Ивана, да получила легонечко мужниным кулаком по скуле – и отлетела к стене. С тех пор они стали жить как чужие, каждый в свою сторону.

Когда из голодного города при военном коммунизме вернулись с родное село Шурка Рябой с тремя собутыльниками – он не возражал выделить их комитету бедноты земли и материальную помощь.

Без слова сожаления отдавал на гужевой налог лошадей и зерно на продразверстку. А когда Шурка пропил всё что мог и стал воровать, он пришел к нему в дом, увидел грязных голодных детишек и вовсе сжалился.

Предложил Шурке такое дело:
– Ты поработай на моём поле, а я твоей семье дам хлеба и мяса. Только денег у меня не проси.
– Что, Иван, ты уж мне, своему корешу, не доверяешь?
– Нет, Шура, не доверяю. Видно ты в городах растерял крестьянский дух, да нехорошему научился. – В полной тишине раздавались только всхлипы измученной жены, кашель простуженного младенца, мышиное попискивание да скрежет Шуркиных зубов.

Нет, не получилось у городских люмпенов честно потрудиться. За что бы ни взялись, всё в их пьяных руках горело в прямом и переносном смысле. Пропадали стога сена, не доезжали до амбаров мешки с картошкой, горели сараи, на коровье стадо нападали волки… Тогда собрали сельский сход и выгнали их из села, а семьи их несчастные взяли на свое обеспечение.

Только вернулся обратно в село Шурка, да своих собутыльников за собой привел. Были они все при оружии, в кожанках с чужого плеча, да еще с собой троих лютых незнакомцев привели. И была у них страшная бумага с печатью. И глаза их были как у чернецов на западной стене храма, где изображался Страшный суд.

Собрали они односельчан, и объявили о своём праве грабить и выселять зажиточных крестьян, и назвали всё это беззаконие новым словом – раскулачивание!

Слушал Иван хронически пьяных коммунистов, вглядывался в их перекошенные злобой лица уркаганов и думал, как хорошо, что ни отец ни мать не дожили до этого дня. Как вовремя он отправил в город старших Тимошу и Катю, будет к кому приехать и устроиться хоть на время, чтобы переждать это всеобщее сумасшествие.

…Начали они со старосты, потом выгнали из дому десятского.

Вышел тут на проповедь отец Георгий с младшим сыном на руках – так старика прикладами обратно в дом загнали и подожгли вместе с семьей.

Иван на всю жизнь запомнил того мальчика, что преспокойно сидел на отцовских руках – это был взгляд ангела, прожигающий до сердца. Младенец с архангельским именем Гавриил неотрывно смотрел на Ивана – прямо в глаза, тихо так и безмятежно.

…А там и до Ивана очередь дошла. Односельчане попрятались по домам и никто его не защитил.

Шурка походил по двухэтажному дому Ивана с кирпичным низом, всё потрогал, обошел каждый уголок и сказал, размахивая черным маузером:

– Ну что, кулак недобитый, пришел конец тебе! Вона какие хоромы понастроил, упырь!

– Это ж за какое мое доброе дело к тебе и твоей семье ты на меня осерчал, Шура? – спросил Иван, едва сдерживаясь, чтобы не вцепиться в глотку пьяному разбойнику.

– А ты чё меня перед моими домашними позорил? Думаешь, я такое прощаю!

– Так ты сам себя позорил, а я твой семье помогал по-христиански.

– А мы твоего Христа отменили, понял! Теперь ты с котомкой по миру пойдешь со своими кулацкими выродками! Собирайся, Ванька, и что сможешь унести, бери, бес с тобой. А остальное реквизируется для мировой революции! А сейчас тебе и паспорт нарисую! Так как ты у нас кулак, то и фамилия твоя новая будет такая – Кулаков. Это чтобы весь пролетарский народ знал, что ты кулацкое отродье!

– Дай хоть телегу с лошадкой, у меня ведь дети малые. Пожалей моих детей, как я пожалел твоих! Как мы до города пешком добираться-то будем?

– Ладно, – вдруг сжалился Шурка, – возьми старую дедову телегу и двухлетку гнедую. И помни, что это я тебя в живых оставил, а то мог бы и порешить.

– Что ж, спасибо на добром слове, Шура. Даст Бог свидимся еще. А зла я на тебя не держу. Господь с тобой.

Иван собрал самое необходимое из вещей, немного хлеба и на старенькой телеге, кое-как набившись в нее, поехали вон из родного села. Последнее, что увидел Иван, покидая родной дом – пустые улицы и черный дым над поповским домом и тошнотворный запах горящей человеческой плоти. Никто из односельчан не вышел из дому, не попрощался, не пожалел, не заступился…

Как скрылась из виду последняя изба, как опустился церковный крест в лесную черноту, взвыл по-волчьи Иван и произнес в горьком беспамятстве страшные слова проклятия – всем, кто сейчас не был рядом с ним в этой тесной телеге: односельчанам, Шурке Рябому, попу сгоревшему, новой власти…

А в Криуше Дуня, схватив на руки младшую Веру, сошла с коляски и чужим голосом сказала:
– Ты, отец, поезжай в город, а я тут у тетки поживу. Как сделаю дело одно так и вернусь к тебе. – И ушла.

В городе набились в комнатку к сыну Тимоше. Тот выучился на техника и стал маленьким начальником на заводе. Наутро взял с собой отца и устроил его дворником – домкому весьма приглянулись гвардейский рост, густая борода и сильный голос Ивана. Так и Иван стал маленьким начальником и даже получил служебную комнату, и стало им просторней.

А в это время Дуня, оставив тётке Верочку, поехала в Москву. Ей тетя Матрёна сказала, что есть там такая всенародная приёмная, в которой сам всесоюзный староста Калинин принимает прошения и жалобы населения.

Дуня сняла угол в старом купеческом доме и каждое утро захаживала в Филиппов храм на Арбате, ползала там на коленях перед иконами, а потом уже шла на Воздвиженку стоять в очереди в приемную.

Как говорится в Писании: «Стучите и откроется вам» – так именно чудесным образом открылась для Дуни дверь приемной Калинина и она сумела доказать его помощнику по фамилии Анискин, что жили они небогато, имели семерых детей, помогали как могли новой власти зерном и лошадьми, а посему раскулачили их незаконно.

Видно, такого рода жалобы сыпались на всесоюзного старосту тысячами, видно надоели ему и его помощникам эти горластые слезливые бабы, только приказал бородатый, видно из сельских учителей Анискин сухонькой секретарше с цигаркой в зубах отпечатать Дуне справку с печатью о реабилитации.

С видом победителя вернулась Дуня в семью. Иван уже служил дворником, следил за порядком, носил кожаный фартук с бляхой. Поглядела Дуня на две комнатки в доме на берегу реки, набитом шестью детьми и четырьмя взрослыми и решительно сказала:

– Отец, давай домой возвращаться. Нам теперь комбеды обязаны вернуть дом со скарбом.

– Нет, жена, – сказал Иван, опустив глаза. – Не вернусь я в село, где меня ограбили. Не вернусь туда, где за меня никто не заступился.

– Тогда я беру Веруньку, Гришку со Стасиком и возвращаюсь!

– Как хочешь, – сказал Иван. – Только спроси у детей, захотят ли они?

Ну, двухлетнюю Верочку и спрашивать не пришлось. Гриша прижался к отцу и отказался ехать.

А Стас вдруг исчез! Пропали его пальто и портфель, подаренный Иваном для поступления в техникум. Нашли записку, начёрканную карандашом на листочке из тетради, хоть второпях, но без ошибок: «Спасибо за всё, теперь я сам буду жить».

– Что, отец, довел моего сына до бегства из дома! – крикнула в сердцах Дуня и чуть не вприпрыжку выбежала из тесной комнатки.

Так она вернулась в Верякушу. Их двухэтажный дом уже заняли под сельсовет и правление колхоза и, конечно, Евдокии не отдали. Но зато предложили вступить в колхоз и выделили им бывшую избу Шурки Рябого – хоть что-то!

А потом приехал в гости средний сын Василий, рассказал, что работает директором в сельской школе на берегу моря, у него большой дом с бахчой. Так что забрал он мать с сестричкой и увез прочь из Верякуши. А потом они еще дважды переезжали, пока не осели в нашем городе.

Иван Архипович пожил в городе на Оке, поосмотрелся и понял, что можно жить и при новой власти, и даже очень неплохо.

…Только вот надо образование получить и в партию вступить – так он и наказал детям своим. А еще чтобы в церковь ни ногой! Если Бог оставил нас, то не стоит и ходить к Нему.

И все бы хорошо – дети учились, работали, вышли в люди… И все бы ничего, если бы не одна встреча. Как-то на Карповской лесобазе, Иван загружал в самосвал доски для дачи. Тимоше недавно от завода «Двигатель революции» выделили участок земли на бывшей свалке, вот они и купили дерево на домик.

А еще раздался чуть приглушенный колокольный звон – это звонили с колокольни Карповской церкви – единственной в городе, не разрушенной коммунистами. А еще мимо самосвала, стоявшего на дороге и ожидавшего оформления документов, народ верующий потянулся к остановке трамвая на Ленинском проспекте.

…Тут и подошел к Ивану этот юноша с огромными синими глазами на чистом белом ангельском лице и сказал высоким мелодичным голосом:

– Ты только скажи, Иван, ты предал Бога как апостол Петр или как Иуда?

И лишь, когда юноша неторопливой походкой отошел шагов на десять, Иван вспомнил эти синие глаза и спокойный прожигающий взгляд – это был Гавриил, младший сын священника Георгия из Верякуши.

– Ты что, выжил? – крикнул Иван ему вслед, вспомнив черный дым над поповским домом и тот страшный запах горящей человеческой плоти.

– Как видишь, – вполоборота сказал тот, не повышая голоса. – Надо же кому-то крест нести.



Последняя молитва

Когда сознание возвращалось, ему подолгу приходилось вспоминать кто он такой. Будто из густого бульона на поверхность всплывало имя Иван, имя отца – Архип, фамилия – Кулаков, нет, это не его фамилия, это презрительное прозвище, которым «наградил» его враг. На самом деле он из рода Стрельцов, потомственных охотников.

Следом за выяснением полного имени приходили ощущения тела: биение сердца, выбрасывающего густую кровь к вискам, пальцам рук и ног. Иногда ему удавалось приподнять руку и увидеть, каким тощим стало некогда мощное орудие – с толстыми фиолетовыми венами и дряблой отвисшей желтоватой кожей в уродливых серых пятнах.

…И вдруг в животе вспыхивала острая боль и растекалась по всему телу. Он знал, эту боль называют «рак» и даже порой видел, как серо-зеленое существо огромными когтистыми клешнями впивается в тело, по кусочку отрывает плоть и пожирает, вращая безучастными глазами хищника.

Он много боли вытерпел в своей жизни, но эта удивляла своей разрушительной и нескончаемой силой – оцепеневшее тело охватывал огонь, а голову сверлил огромный бурав, смешивая там всё до полного безобразия. Когда боль достигала вершины и каждую клеточку тела прожигала агония, он просил у Бога прощения, призывал Ангела и впадал в бесчувствие.

Вместе с благодарным «Слава Богу» приходил острый стыд и желание что-то сделать напоследок, что принесло бы с детства знакомое чувство прощения. В такие минуты сверху-справа изливался приятный теплый свет, будто мать подходила к младенцу и гладила по голове ласковой тёплой ладонью: Вестник Божий возвращался и снова и снова помогал ему избавиться от бремени беспокойной совести.

Как ни пытался Иван Архипович оправдать своё предательство, оно продолжало жить в душе и смердить оттуда и жечь адским огнём. Строгий наказ детям верно служить безбожной власти и ни словом, ни делом не проявлять веры в Бога, обходить церкви за версту – сделал своё дело. Дети Ивана стали «иванами не помнящими родства» – они по партийной линии привлекались к работе особистов, принимали участие в арестах невинных людей, разрушении храмов Божиих, надругательстве над древними иконами… И отец их смотрел на все эти бесчинства с тупым спокойствием, своим молчанием снова и снова предавая Спасителя, Пресвятую Богородицу, Святых Божиих, самой жизнью и смертью своей запечатлевших навеки веру и любовь к Богу.

«Только скажи, Иван, ты предал Бога как апостол Петр или как Иуда?» – этот вопрос, хлестанувший его по лицу, много лет назад, всплывал из глубины сердца и сверлил мозг посильней той раковой боли, пострашней огня гееннского!

Иван был младшим и самым любимым сыном, Господь наградил его силой и умом, прекрасными верующими родителями. Почему же он вместо непрестанной благодарности Богу за дарованные Им таланты возгордился и так по-воровски присвоил этот дар себе?

Почему он так легко пошел за врагами, растлителями, соблазнителями и возненавидел Церковь Христову, «едину Святую, Соборную и Апостольскую», которую «не одолеют врата ада»? Да, он жил трудовой весьма обеспеченной жизнь крепкого крестьянина. Господь показывал ему Свою любовь и одаривал за честный труд, молитвы, исповедь и Причастие всеми земными благами. Почему же он, Иван Архипович, сначала проявил внимание, потом сочувствие, а затем и вовсе пошел за теми, кого отец его Архип Степанович выгонял вон из дому, вышвыривая вслед «дары данайские», проклятые уже тем, что их касались грязные руки богохульника!

Ах, видите ли он смертельно обиделся на селян за то, что они не вступились за него во время раскулачивания! А потом пошел дальше и обиделся уже на Самого Господа Вседержителя за то, что у него всё отняли! А разве Иов Многострадальный не лишился всех богатств? Но даже, будучи пораженным проказой и выброшенным из города в пустыню умирать на «гноище», Иов не поддался соблазнительным речам друзей и жены: «Похули Бога и умри», а нашел в себе силы благодарить Бога за всё – и за дарованные богатства и их полное изъятие – и упорно повторять «Бог дал, Бог взял, благословен Бог вовеки».

Почему же Иван, который в детстве плакал над этими словами из Библии, который давал себе клятву никогда не хулить Бога, но всегда только благодарить Его – почему он так легко поверил безбожникам и сам стал отцом и воспитателем разрушителей Церкви?

Как во время голода 1892 года сказал отец Георгий: «Если народ не желает поститься по своей доброй воле, Бог посылает голод, чтобы скорбями, данными Богом, не погиб, а спасался». Не зря же с детства речи отца так сильно врезались в его память! Вон как – до сих пор помнит каждое слово, через всю жизнь в сердце пронёс. А разве мать не говорила, что Бог за грехи всегда накажет, чтобы он бежал от греха, а уж если впал в согрешения, то немедленно бежал в храм на исповедь и слезами покаяния смыл с души грязь. Почему же он, Иван, сын Архипа – человека кристальной веры, мужества и честности – так легко предал Бога и всё, что было святого в душе!
Да, образ Содома и Гоморры не зря Библия донесла до нас. Не зря паломники рассказывали, что до наших дней в память о великом богоотступничестве Бог оставил Мертвое море на святой земле древней Палестины.

А ведь эти города так же славились богатством и роскошью, дарованным Богом наследникам Лота, племянника Авраама. То есть народ Содомский упился винами и объелся жирным мясом, стал глухим к воплям совести, перестал поститься, молиться, раздавать щедрую милостыню, а затем и предался распутству, которого доселе не знала история Божиего народа. Содом сгорел в огне, излившемся с небес. На месте некогда богатых пастбищ и роскошных дворцов зияет дыра, заполненная мертвой горькой водой, а вокруг камни и песок безжизненной пустыни.

Не тоже ли произошло и с Россией!
Не тоже ли произошло и с семьёй Ивана, сына Архипа?

Ведь не все православные предали Бога!

Были и такие, кто выбрали мученическую смерть, как семья протоиерея Георгия. Есть и такие до сих пор, кто тайком молятся, постятся, под покровом ночи ходят в церкви и причащаются.

Ведь не послушались отца-богоотступника старшая дочь Катя и жена его Евдокия, не смотря на угрозы отца и насмешки родичей: «темнота несознательная!» Так и ходят в невзорванные церкви, озираясь по ночам, трясутся от страха – но ходят под епитрахиль и к Чаше и молитвы шепотом, тайком…

– Ваня, ты попить не хочешь? – раздалось откуда издалёка.

Иван с трудом вернулся из мысленной круговерти и открыл будто налитые свинцом веки.

Кто это? Неужели Дуня приехала? Или это Катя? Нет, Дуня! Когда же она вернулась? Почему он не помнит, когда она приехала?

Дуня поднесла к сухим губам кружку со святой водой, он почувствовал, как прохладная сладкая влага растеклась по шершавому языку, смыла горечь – и ему полегчало.

– Дуня, – впервые обратился он к ней после давней размолвки. Дуня, ты прости меня, окаянного. Я ведь тебя убить хотел.

– Да знаю я, Ваня, – спокойно сказал жена. – Давно уж простила. И ты меня прости. Видно враг обозлился на нас, раз так сильно отомстил за веру нашу.

– Какая у меня вера, Дуня! – прошептал он со стыдом и почувствовал, как слеза раскаленным металлом прожгла еще одну морщину на его лице, высохшем как у мумии.

– Не хочешь ли исповедаться и причаститься? – осторожно, как больного ребенка, спросила она.

– Нет, Дуня, поздно! Видно гореть мне в аду за моё иудино предательство.

– Нет, Ваня, раз ты плачешь и прощения просишь, ты не Иуда, а апостол Петр. Он раскаялся, Господь простил его и стал Петр апостолом. И теперь у него ключи от рая. Может и ты?..

Но Иван уже не слышал, его обратно унесло тёплым течением реки смерти в прошлое. Перед ним появился почтовый конверт, из него невидимая рука достала исписанный листок бумаги, аккуратно развернула и на бумаге выступили ярко-синие слова, написанные рукой Ивана:

«Жил я с тобой, Евдокия, будто не солоно хлебавши».

Он тогда выпил лишнего и взялся писать ответ на Дунино приглашение приехать к Василию в гости, искупаться в море, поесть винограда, навестить Верочку. А Иван в приступе обиды написал ей такое!

Стыдно-то как! Горько.

Огромный серо-зеленый рак, заполнивший живот, вцепился острыми шипами на клешнях в желудок. Сил кричать от боли уже не было. Из растерзанного чрева в горло хлынула горькая желчь. Огнём обожгла грудь, голову, растеклась по всему телу.

Иван трижды сильно дёрнулся – и вдруг оторвался от жёсткой кровати и взлетел к потолку. Взглянул вниз, там лежало высохшая мумия, в морщинах, серых пятнах и реденьких белёсых волосах, от тела исходил неприятный сладковатый запах разложения.

Внезапно будто сильный порыв огненного ветра подхватил Ивана и он – невесомый и прозрачный – полетел сквозь потолок, крышу, сквозь черное небо над огнями вечернего неба. Где-то сзади остались люди, жена, дети, дом, земля. Он летел сквозь звездные облака, огненные сферы и космическую тьму туда, откуда светил огромный, во все небо восьмиконечный Крест. Но между Крестом и Иваном выросла высокая крепостная стена. И, наконец, он встал на ноги и увидел перед собой огромные ворота, которые медленно открывались.

Оттуда пахнуло ароматом весны, там, внутри, зеленели деревья и цветы неземной красоты, высились церкви и дворцы, будто из драгоценных камней, там пели птицы и стояли люди в светлых одеждах. Они протягивали к нему руки и звали войти внутрь, чтобы разделить с ними райское блаженство. Иван тоже потянул к ним руки.

Он узнал их: отец, мать, братья и сестры, священник Георгий с семейством, чуть дальше – Государь со святым семейством и много, много других людей, которых он не знал при жизни, но знал сейчас каждого по имени.

Иван шагнул к ним навстречу – но вдруг перед ним вырос огромный гвардеец в золотых воинских латах и могучей десницей остановил Ивана.

– Ты куда, грешник? В раю нет места тем, кто отказался исповедовать грехи перед смертью.

– Иван, вернись на землю и призови священника, – сказал ему отец. – Моли его исповедать тебя и причастить Христовых тайн. Не медли, жить тебе осталось семь часов.

Снова мощный порыв огненного ветра поднял Ивана и понёс вниз, где темнела круглая земля. О, как горько было ему возвращаться от блаженного райского света обратно в земную тьму!

Как больно и страшно было облачаться в измученное болезнью тело! Но вот он трижды дернулся и открыл глаза.

Тошнотворный запах разлагающегося тела ударил ему в нос. Рак мстительно клацнул шипами клещей и острая боль растеклась от желудка к голове, рукам, ногам.

– Дуня, – чуть слышно позвал он жену.

– Да, Ваня, я здесь, – спросонья прошептала Евдокия.

– Слушай. Я только что был у райских врат, но меня туда не пустили. Отец, мама, родные – все меня там ждут. Отец велел позвать священника. Ты возьми денег сколько нужно, поймай такси и поезжай в Карповскую церковь. Привези батюшку…

– Ваня, голубчик ты мой! – всплеснула руками Дуня и засуетилась. – Я сейчас! Я мигом! Ты уж не помирай. А я быстро! – И убежала, по-прежнему легкая на подъем и на любое доброе дело.

В ту ночь отец Георгий исповедал и причастил Ивана. Потом еще пособоровал. И сказал дивные слова:

– Раб Божий Иван, я недостойный слуга Божий, иерей Георгий, благословляю тебя отойти от земной скорби в вечное блаженство Господа нашего Иисуса Христа! – Всплакнул, обнял скелет, обтянутый пергаментной кожей, троекратно расцеловал и сказал: – До встречи в раю, Иван! Бог благословит.

Иван вышел из тела, посетил родичей и знакомых, со всеми попрощался. Снова был полет сквозь тьму и свет. И вернулся он к райским вратам. Только на этот раз огненный гвардеец архангел Михаил отступил и вошел беспрепятственно Иван в Царство Небесное и попал в объятья отцов.

И Государь Николай приветствовал его и повел за руку к Царю Царей Христу, чтобы лично представить своего лучшего гвардейца.
http://www.neizvestniy-geniy.ru/cat/lit ... 56245.html


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 10 июл 2012, 15:07 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Притча: Он и Мудрость...

Пока он был маленьким, у него было только Желание. Оно громко кричало: "Хочу!".

Он подрос и у него появился Долг. Он настойчиво твердил: "Надо!".

Он подрос ещё и у него появился Страх. Он зловеще шептал: "Боюсь!"

Вслед за Страхом пришло Сомнение. Оно тихо мямлило: "Не так..".

Чуть позже пришла Уверенность. Она уверенно заявляла: "Вперёд!".

Потом подоспела Вредность. Он хихикала: "Наоборот!".

И пришла подружка Вредности - Лень. Он зевала и говорила: "Завтра."

И каждый раз, когда он собирался что-то сделать, из разных уголков души раздавались крики, голоса, шёпот. Он слышал всех и не слышал никого. Он не знал кого слушать, а кого нет, кто хочет помочь, а кто просто поговорить. Он быстро уставал и ничего не мог делать.

В один момент пришла Гибкость, которая могла слушать всех, и давать всего один дельный совет.

Иногда Гибкость говорила как Уверенность, иногда как Сомнение, иногда как Желание. Она каждый раз была разной, но каждый раз творила чудеса и приносила пользу. Лишь в глубокой старости он понял, что под именем Гибкости скрывалась Мудрость.

Изображение
(Автор фото: Marinka - "Думы..." )

http://www.liveinternet.ru/users/marina ... 227373743/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 18 июл 2012, 23:41 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 25 июл 2010, 11:51
Сообщения: 6956
Изображение

Ты знаешь, есть Дорога


Дорога – это проснуться ночью, почти наощупь собрать рюкзак, позволить сотням пустых обочин вовсю плескаться в твоих глазах, дорога – это огни заправок, глухих окраин прощальный джаз, и ты вздыхаешь, ох, боже правый, куда я вляпался в этот раз. И липкий страх начинает литься в тебе холодным и злым дождем, ты в сотый раз вспоминаешь лица тех, кто обратно тебя не ждет, в тебе, шипя, остывает город, проблемы, планы – и ты один…

…еще дорога – седые горы, кусочки неба в твоей груди. Дорога – это когда наутро ты вдруг проснешься под шум колес, и кто-то очень лихой и мудрый внутри прикажет не вешать нос. Когда весь мир, что горел в пожаре, теперь смеется, живет, летит…

А тот, уже незнакомый парень остался где-то на полпути.

Храни нас, Боже, наивных, резвых, таких обидчивых и прямых, храни нас, Боже, бухих и трезвых, когда кричим и берем взаймы, храни нас, Боже, горячих, верных – и глупых - но неплохих ребят. Храни нас, Боже, когда не верим в себя, в прощания – и в Тебя.

Морская пена, закаты, сосны, откуда вся эта красота; дорога – это вернуться после, и в то же время остаться там.

И пусть закончишь ты это просто, домой вернувшись в конце концов.

Но видишь – линии перекрестков опять рисуют твое лицо.

(с) Джек-с-Фонарём


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 01 авг 2012, 12:43 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Музыка слов... - Гюстав Флобер "Ноябрь".

"...Есть такой возраст, ты помнишь его, читатель, когда улыбаются без причины, словно воздух полон любви, душистый ветер проникает в сердце, жарко бьётся в жилах кровь, искрится, словно вино в хрустальном бокале. Утром просыпаешься счастливей и богаче, взволнованней, чем был вчера; горячие флюиды бурлят в душе, чудесно растекаясь хмельным теплом.

Деревья, волнуясь под ветром, мягко кивают кронами, шелестят, будто переговариваются друг с другом листья, скользят, открывая небо, облака, и луна улыбается своему отражению в реке. Гуляя вечерами, ты дышишь запахом скошенной травы, слушаешь кукушку в лесу, следишь за падающей звездой, и, не правда ли, на сердце становится ясней, в него свободней проникает ветер, свет и лазурь тихой дали, где земля в кротком поцелуе сливается с небом."

Художник: Том Шаллер
Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 03 авг 2012, 16:33 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Телефонная история или Какие бывают Ангелы...


...Я был совсем маленьким, когда у нас в доме появился телефон - один из первых телефонов в нашем городе. Помните, такие большие громоздкие ящики-аппараты? Я был еще слишком мал ростом, чтобы дотянуться до блестящей трубки, висевшей на стене, и всегда зачарованно смотрел, как мои родители разговаривали по телефону.

Позже я догадался, что внутри этой удивительной трубки сидит человечек, которого зовут Оператор Будьте Добры. И не было на свете такой вещи, которой бы человечек не знал.
Оператор Будьте Добры знал все - от телефонных номеров соседей до расписания поездов.

Мой первый опыт общения с этим джином в бутылке произошел, когда я был один дома и ударил палец молотком. Плакать не имело смысла, потому что дома никого не было, чтобы меня пожалеть. Но боль была сильной. И тогда я приставил стул к телефонной трубке, висящей на стене.

-Оператор Будьте Добры.
-Слушаю.
-Знаете, я ударил палец... молотком.....
И тогда я заплакал, потому что у меня появился слушатель.
-Мама дома? - спросила Оператор Будьте Добры.
-Нет никого, - пробормотал я.
-Кровь идет?- спросил голос.
-Нет, просто болит очень.
-Есть лед в доме?
-Да.
-Сможешь открыть ящик со льдом?
-Да.
-Приложи кусочек льда к пальцу, - посоветовал голос.

После этого случая я звонил Оператору Будьте Добры по любому случаю. Я просил помочь сделать уроки и узнавал у нее, чем кормить хомячка.

Однажды наша канарейка умерла. Я сразу позвонил Оператору Будьте Добры и сообщил ей эту печальную новость. Она пыталась успокоить меня, но я был неутешен и спросил:
- Почему так должно быть, что красивая птичка, которая приносила столько радости нашей семье своим пением, должна была умереть и превратиться в маленький комок, покрытый перьями, лежащий на дне клетки?
-Пол, - сказала она тихо, - Всегда помни: есть другие миры, где можно петь.
И я как-то сразу успокоился.
На следующий день я позвонил, как ни в чем не бывало, и спросил, как пишется слово "fix".

Когда мне исполнилось девять, мы переехали в другой город. Я скучал по Оператору Будьте Добры и часто вспоминал о ней, но этот голос принадлежал старому громоздкому телефонному аппарату в моем прежнем доме и никак не ассоциировался с новеньким блестящим телефоном на столике в холле.

Подростком я тоже не забывал о ней: память о защищенности, которую давали мне эти диалоги, помогала в моменты недоумения и растерянности.
Но только став взрослым, я смог оценить, сколько терпения и такта она проявляла, беседуя с малышом.

Через несколько лет после окончания колледжа я был проездом в своем родном городе. У меня было всего полчаса до пересадки на самолет.
Не думая, я подошел к телефону-автомату и набрал номер...
Удивительно - ее голос, такой знакомый, ответил. И тогда я спросил:
-Не подскажете ли, как пишется слово "fix"?
Сначала - длинная пауза. Затем последовал ответ, спокойный и мягкий, как всегда:
- Думаю, что твой палец уже зажил к этому времени.
Я засмеялся:
- О, это действительно вы! Интересно, догадывались ли вы, как много значили для меня наши разговоры!
-А мне интересно,- она сказала,- знал ли ты, как много твои звонки значили для меня? У меня никогда не было детей, и твои звонки были для меня такой радостью.
И тогда я рассказал ей, как часто вспоминал о ней все эти годы и спросил, можно ли нам будет повидаться, когда я приеду в город опять.
-Конечно, - ответила она,- Просто позвони и позови Салли.

Через три месяца я опять был проездом в этом городе.
Мне ответил другой, незнакомый голос:
-Оператор.
Я попросил позвать Салли.
-Вы ее друг? - спросил голос.
-Да, очень старый друг, - ответил я.
-Мне очень жаль, но Салли умерла несколько недель назад.

Прежде, чем я успел повесить трубку, она сказала:
-Подождите минутку. Вас зовут Пол?
-Да.
-Если так, то Салли оставила записку для вас, на тот случай, если вы позвоните... Разрешите мне прочитать ее вам? Так... в записке сказано:
" Напомни ему, что есть другие миры, в которых можно петь. Он поймет".
Я поблагодарил ее и повесил трубку...

автор Paul Villard.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 13 авг 2012, 14:12 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Изображение

Эльчин Сафарли.

Если бы ты знал



Перед тем как уйти, я спросила: "Скажи, а ты любишь меня?" Ты долго не отвечал, а потом уронил упрямо: "Мне с тобой хорошо. Этого недостаточно?". В тот момент я еще раз убедилась в том, что способна по-бабски приукрасить абсолютно все - свою жизнь, чувства любимого мужчины, окружающий мир. Женщины - прирожденные художники-декораторы. С кистью в руках и мольбертом в придачу. А мужчины для нас порою чистые холсты - рисуем, раскрашиваем, где-то подтираем, что-то замазываем. Только вот, как правило, в итоге выясняется, что рисуем мы не с натуры, а на поводу у фантазий, желаний - гляди, сплошное несоответствие с действительностью.
"Если бы ты знал…" - это история одного женского отчаяния, о котором можно поведать только белоснежным листам дневника. Это история о чувствах, сомнениях, ожиданиях и таких страхах, которые чаще всего помогают начать жизнь заново.
http://lib.rus.ec/b/383759/read


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 12 сен 2012, 14:04 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Изображение

Как-то к юной сотруднице Олечке, стоящей в коридоре подошёл Директор - молодой, но уже вполне законченный администратор, поинтересовался делами, жизнью и слово за слово предложил ей сходить после работы попить кофе... Она аж оторопела!

- Интересно на что это он намекает? Какой стыд!
А может, ни на что не намекает, просто выпить кофе захотел? Давно не пил? А почему тогда со мной? Нет, я не такая... А какая?
Наверное, надо отказаться... На первый раз!
А вдруг он лишит меня премии и вообще уволит? Где я найду тогда работу, на которой сам директор мне кофе попить предлагает?
А если согласиться? Подумает, - согласна на всё... А если и согласна, главное ведь не подать виду - так поступают все порядочные девушки.
А что скажут сослуживцы и особенно сослуживки? Да они такое скажут, – что ни в одной бане потом не отмоешься никаким Хэд энд Шолдерсом, хуже перхоти...
А если пойду, кто будет платить за кофе. Если он, то это уступка с моей стороны, а если я, то лучше и не идти, денег всё равно не хватит.
А после кофе, проводит до метро или до дома… И до чьего? А что если до квартиры или прямо в неё???
И что ему на это сказать? Как другим: - Да пошёл ты! – или надо что-то иное... Нет директор всё таки... Надо что-то иное... литературное. А не пошли бы вы... Нет, грубовато.
Но, непременно, на "Вы", чтобы не переходить границу дозволенного. - Извините, мне надо бежать. У меня Васька не кормленный, - и пусть потом разбирается кто такой Васька, кот или муж.

Всё это пронеслось в её мозгу пулемётной очередью за доли секунды, и не успел ещё сформироваться ответ, как губы произнесли заговорщицко-интригантским шёпотом при отсутствующем взгляде: - Я согласна! Приходите в девять, - и стала судорожно писать на клочке бумаги домашний адрес... - У меня дома есть Мак-кона.

- Ох, и ничего себе!!! - пронеслось в его мозгу отягощённом мыслями о производственных проблемах, перемежаемыми тяжёлыми думами о недостатке денег, сварливой тёще, сломанной машине и не достроенной даче... А ведь всего несколько минут назад он хотел пригласить юную сотрудницу, к которой был неравнодушен, на кофе и в мягкой форме сказать, что ей придётся подыскать себе новую работу, и даже пообещать помочь с поисками...
Но что делать теперь?..

- Сказаться больным? - подумает, что импотент. Пойти, что подумает жена?.. И стоит ли теперь увольнять эту Олечку... Ох и ничего себе!

Ёлки палки, говорили мне, что много кофе пить вредно.

Александр Брюханов
http://www.liveinternet.ru/users/3166127/post235676115/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 19 сен 2012, 13:31 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Изображение

Изображение



Кони, лошади! Не хочу, не буду вас сравнивать с другими животными. Вы, особенные. Вы, как люди! Сильные, выносливые. Только, что родившись, стоите на тонких звонких ножках и ищете мамкино молоко. Под животом у мамки так тепло и вкусно. Затем, чуть окрепшие, бегаете за ней как, хвостик, изредка взбрыкивая ножками и знаете, что она рядом, такая теплая, сильная.
С ней не страшно, когда в ночи стрекочут сверчки и кузнечики, когда огромное черное, ночное небо заслоняет все видимое вокруг, можно прижаться к ней, к своей мамке и слушать ее фырканье. А она будет вздрагивать всеми мышцами, и обнюхивать тебя мокрыми шершавыми губами. Не страшно, когда шумит река в половодье, когда в поле хлещет дождь, и молнии разрезают небо на неровные части.
Зато, как радостно бежать рядом с мамкой, запряженной в телегу, с людьми, с маленькой девочкой, которая на ходу может спрыгнуть с нее и бежать с тобой рядом.
Она такая смешная, худенькая на тонких, звонких ножках бежит за тобой, изредка хлопая ладошкой по холке. Или может остановиться и просто взять тебя за мордочку и всматриваться в твои глаза. Или напевая песенку, заплетать тебе гриву, также в две смешные косички. Мы с ней дружим и часто гуляем.

Изображение

Изображение

Изображение

Изображение

Изображение

Изображение

Изображение

Вот и сегодня, она сбежала по крылечку навстречу мне. На указательном пальчике, цепочка с алюминиевой фляжкой. Значит, мы пойдем к ручью, рядом с которым стоит старый колодец. Там всегда вкусная вода. В другой ладошке у нее припасен черный хлеб, присыпанный солью. Она отламывает небольшой кусок и дает мне его со свой ладони. При этом она всегда заразительно смеется и тысячи маленьких звонких колокольчиков звучат у меня ушах.
Мы идем через поле. Она плетет веночек для меня. Спускаемся с горы, там, где растут ольховые деревья, черемуха и ивы. Небольшая тропинка вся заросла крапивой. Жгучая крапива высокая, выше моей девочки. Я позволяю ей сесть себе на круп. Она совсем невесомая, осторожно придерживается своими ножками за мои бока и обхватывает ручонками то гриву, то шею. Здесь могут быть змеи.
Мы переходим ручей. Вот он старый колодец, весь покрыт зеленым мхом. Девочка тихо слезает с меня и подводит к колодцу. Мы оба всматриваемся в него. Появляется зеркальное отражение неба, и мы вдвоем, девочка с веночком на голове и лошадиная мордочка с таким же венком. Тянет холодом и сыростью.
Девочка набирает воду во фляжку, смешно булькая водой. Затем мы доедаем черный хлеб с солью и запиваем водой. Я знаю, что завтра мы не придем сюда. Девочка уедет в город учиться. А меня отвезут в соседнее село, тоже учиться жизни.

Изображение
http://triinochka.ru/post238035722/
Жеребец Pura Raza Espanola Airosso Ci


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 11 окт 2012, 14:11 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Хорошо. Хорошо, когда тепло, когда лето и солнце обжигает кожу, слепит глаза, от чего лица расплываются в улыбках, когда одежды мало, а тела загорелые, когда кругом много народу и орет музыка, когда всем хорошо, а мне особенно. Хорошо, когда медведи плюшевые, серебро чистое, цветы белые, белье черное, кухня итальянская, кофе турецкий, фантазия бурная, руки сильные, а море теплое. Когда не надо считать время и деньги и чего-то ждать, когда все дела сделаны и ничего не висит тяжелым грузом. Хорошо, когда окна открыты, а кровать огромная, когда нет границ, а есть полная свобода и независимость, когда есть твердая уверенность и желания. Хорошо, когда красиво. Когда есть вера и надежда, почва под ногами. Хорошо, когда есть с кем поделиться своими мыслями, кому подарить любовь. Когда мечты сбываются. Когда звонит телефон, когда легко все поменять, когда можно ни о чем не думать. Хорошо, когда слова не пустые. Хорошо, когда приятно, когда неожиданно, чувственно, глубоко и нежно, когда кто-то целует и обнимает. Хорошо крепко-крепко, сильно-сильно и, может быть, чуточку больно. Хорошо, когда настолько хорошо, что хочется кричать от удовольствия. Хорошо, когда глаза широко открыты, когда нет страха, есть цель и силы, когда справедливо, когда сны цветные, кино умное, шутки смешные, ветер мягкий, воспоминания приятные. Хорошо, когда во время. Хорошо, когда луна полная, когда есть тайна, возбуждающая интерес, когда магия действенна, когда нет навязчивости и занудства, когда волны большие, когда губы мягкие, а прикосновения нежные. Хорошо, когда чувствуешь. Хорошо, потому что всегда есть выход и выбор. Хорошо, когда яд быстродействующий, бокал полный, свет мерцающий, звезд много и друг настоящий. Хорошо знать, что о тебе кто-то думает и заботится. Хорошо почувствовать иногда себя слабой и при этом знать, что кому-то приятно быть рядом с тобой сильным. Хорошо верить в чудеса. Хорошо, когда тебя воспринимают и любят таким, какой ты на самом деле. Хорошо, когда есть кто-то, кто знает, какой ты на самом деле, кому это интересно. Когда тебе что-то интересно. Когда есть будущее и оно пахнет ванилью и карамелью. Хорошо, когда есть что-то хорошее. Хорошо, когда не нужен повод, а просто хорошо.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 21 ноя 2012, 13:33 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
Изображение

Всё это не ново, конечно, не ново! –Ну с кем не бывало… – шепнёте вы вслед, -
Мне вдруг захотелось дождя проливного и чашку горячего чая, и плед.
Зарыться. Забыться. Подумать неспешно.Под шум от стекла салютующих брызг,
Лаская кота, что разлёгся потешно на книжных страницах, затрёпанных вдрызг.
Любуясь чечёткой дождя по карнизу,каким-нибудь важным звонком пренебречь.
Вдруг вспомнить, что жизнь состоит из сюрпризов, а те состоят из разлук или встреч.
Всё то, что терзало – уже отболело. Что все мои муки - пустая возня,
И кот, что мурлычет, разлёгшись без дела, похоже, во многом мудрее меня.
А дождь за окном, словно гул канонады,грохочет, хохочет и вторит мне вслед:
- Душе отогреться всего-то и надо лишь чашку горячего чая и плед..

Юлия Вихарева


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рассказы
СообщениеДобавлено: 10 дек 2012, 23:36 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 25 июл 2010, 11:51
Сообщения: 6956
Южное чудо

Князь Чегодаев

Обласкав прибрежные скалы последним лучом, солнце быстро спряталось за них, и сразу наступили густые сумерки. На юге ночь приходит не со временем, она опускается быстро, сразу после захода солнца, словно на парашюте звёздного неба.
Я сидел во дворике за простым столом из старой, отслужившей свой век, двери, положенной на крестообразные козлы. Слушал шум прибоя и любовался яркими, крупными, как виноградины, июльскими звёздами.
Я ждал продолжения чуда, происходившего ежевечерне, после захода солнца. И оно началось: словно исполняя какой-то священный танец, надо мной кружились звёздочки, вспыхивая и гаснув в едином ритме, будто повинуясь невидимому оператору, прерывающему их свечение, манипулируя режиссёрским пультом.
Это летали светлячки.
Их было много – несколько десятков трассирующих маленьких огоньков, летящих в разных направлениях, сигнализирующих о себе зеленоватыми флюоресцирующими вспышками.
Неожиданно, среди этого фейерверка вспышек, моё внимание привлёк один огонёк, не спеша, словно в ожидании кого-то, пролетавший над столом. Этот огонёк был не такой, как другие. Он светился не зеленоватым, а каким-то палевым светом. Подняв руку, я выставил ладонь на его пути. Светлячок аккуратно приземлился на самую её середину, сложил бархатные крылышки и стал осторожно обследовать незнакомую поверхность.
- Лети, лети, светлячок, - улыбнулся я.
Но он не спешил улетать, продолжая двигаться по ладони, ощупывая её усиками и не переставая подавать свою морзянку палевыми яркими вспышками. Может он устал, летая, ища чего-то и, не найдя, решил передохнуть немного, может ждал то единственное, отличное от других, что было у него самого, а, может быть ему понравилось тепло моей руки. Как бы там ни было, а светлячок оставался на ладони.
Вдруг, краем глаза, я уловил ещё одну такую же вспышку, такого же необыкновенного палевого цвета, двигающуюся по направлению ко мне. Другой светлячок, делая виражи, словно привлечённый маяком на моей ладони, кружил надо мной.
Сидевший на ладони светлячок забеспокоился, вспышки его стали чаще, интенсивнее, он беспомощно закружил по ладони, будто принимая решение о полёте и не зная: в какую же сторону взлетать.
Я поднял ладонь повыше, навстречу приближающемуся палевому огоньку. Светлячок на ладони раскрыл свои чёрные бархатные крылышки... и вот уже два мигающих палевых огонька, словно габаритные огни ночного самолёта, понеслись вместе в июльскую ночь... дальше... дальше...
Я улыбнулся им вслед:
- Будьте счастливы!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 19 янв 2013, 01:28 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 25 июл 2010, 11:51
Сообщения: 6956
Дневник мужа худеющей жены!

Я, конечно, всё понимаю. И стремление всех дамочек, в том числе и моей любимой, стать ещё лучше, чем они есть на самом деле. Но вот их маниакальное стремление сделать лучше всех окружающих мне, наверное, недоступно…
Началось все, как обычно, после новогодних праздников. Моя благоверная попыталась начать новую жизнь с началом года. Но как бы не так!
Тазики с оливье и бабушкин «Наполеон» помогли ей бесславно проиграть борьбу с любовью к жареной картошке и пончикам с повидлом и прочим вкусностям. Поэтому борьба была временно отложена. И вот теперь Катя решила, что те лишние два сантиметра на талии, которые были у неё, сколько я её знаю, мешают ей в этом году просто до невозможности.
День первый
Моя милая надела на себя джинсы, которые носила в девятом классе. Едва застегнула и надула губы. На моё робкое замечание, что Катюша помещалась в эти джинсы исключительно в положении «лёжа» последние пять лет, я получил затрещину. И за что?! Совершенно непонятно.
День второй
Мне кажется, Катя начинает сходить с ума. Да ладно, пусть худеет, но зачем же над всеми остальными издеваться? Моя прелесть скормила всё вкусное, что было в холодильнике, нашему коту. Мурзик ошалел, раздулся и лапами едва доставал до земли. На ужин вся семья ела что-то, что могло бы быть несолёным рисом. Говорю «могло бы», потому что без микроскопа содержимое тарелки было практически невидно. Зараза-тёща активно поддержала Катю.
День третий
На работу не шёл, а бежал. Ждал обеденного перерыва, как манны небесной. Коллеги смотрели с жалостью. Кто-то пошутил: «Тебя что, жена не кормит?!». Шутники хреновы. Вечером тесть пытался потребовать у женщин нормальный ужин. Ага. Катька поставила перед папочкой тарелку с морковным рагу. Ну и ребёнка они вырастили. Над родным отцом так издевается!
День четвёртый
Кот Мурзик просился на волю. Подозреваю, что не к кошкам. Бедняга давно забыл о коварной щедрости хозяйки и теперь, как полноправный член семьи, тоже питается диетическими продуктами. Просится на улицу. Там водится настоящее, а не соевое мясо.
День пятый
А тёща всё-таки человек. Исхитрилась пронести в дом мимо бдительной Кати кулёк с конфетами. Надо запомнить, что она такие любит и как-нибудь ей купить (боже! Я? Тёще? Конфеты? Вот довели…). После того, как эта Катькина битва с сантиметрами закончится. «Катенька, ну зачем ты с ними воюешь? – ласково шепчу я вечером ей на ушко. - Сантиметры такие маленькие, а ты большая…» Едва успел договорить. Ничего-ничего. Будем считать удар по уху лёгким массажем.
День шестой
Всё, надоело. Пытался объяснить любимой жене, что мужчина должен хорошо кушать, иначе у него ни на что не будет сил. Не помогло. Но было и весёлое. Наблюдал, как мой тесть, ой, простите, папа, мужчина выдающейся комплекции, после трудового дня съел салат из сельдерея и так правдоподобно сказал: «Я сыт!» Да в нём актёр пропадает.
День седьмой
Ура, пятница! После работы - пиво, пиво, пиво, с картошечкой, с сосисками и никаких варёных овощей! С небес на грешную землю… «Милый, ты вернёшься домой пораньше, сегодня ведь стиральную машинку привезут…» Нет, ну какова сте… жена моя любимая. Её техническому образованию любой позавидует, а она притворяется, что не может справиться со стиральной машиной. Это что, в женских журналах советуют притворяться глупой и беспомощной? В тех же, где советуют худеть вместе со всей семьёй? Вечером тёща подстерегла меня у входа в ванную и молча сунула в руку бутерброд с салом. Чуть не прослезился и прошептал: «Спасибо, мама». Вот героическая женщина. И где она его прячет?
День восьмой
Всё пропало. Мурзик нашёл на балконе тёщину заначку. Ночью слышал, как он рычал, раздирая сало зубами. Испугался к нему приближаться, чтобы отобрать. Лежал без сна и завидовал. Утром мама отправилась к приятельнице с голодным блеском в глазах, а тесть позвал меня в баню. Как и предполагалось, до бани мы не дошли и осели в ближайшем кафе. Домой все вернулись сытые и благодушные, где застали злую и голодную Катю в горячем споре с орудием пыток. Напольные весы отчаянно сопротивлялись её натиску и отказывались сдвинуть стрелку хоть немного влево.
День девятый
Наступил кризис. В гости явилась Катина подружка. С тортиком и бутылкой мартини. И искренне недоумевала по поводу предложенных ей блинчиков из кабачка. Рассказывала Кате о вреде для организма и бюджета парниковых кабачков. Я, оказывается, недооценивал эту милую, чудесную сплетницу и скандалистку Люду. Вот блин. Рано радовался. Она допустила ужаснейший промах – сказала «дорогая, ты похудела». Это просто кошмар. Я давно заметил, что женщины говорят это друг другу просто так, от случая к случаю, просто чтобы сделать приятное. А нам дальше мучиться. Спасибо, Люда, воодушевила.
День десятый
Кажется, назревает буря. Катя достала из шкафа те самые треклятые джинсы. И – джинсы застегнулись на ней легко. Странно. Я мог бы поклясться, что ни на один сантиметр моя любимая не похудела (вот ведь парадокс – все похудели, а Катя - нет). Мама и папа хитро переглядываются. И тут меня озаряет – да здравствует швейная машинка и тёщины умелые руки! А совершенно счастливая Катя устроилась у меня на руках с тарелкой, на которой лежал огромный кусок торта, и, надеюсь, надолго оставила эту дурацкую затею. Я ведь её люблю, а не эти пресловутые сантиметры.
А «эталонные» джинсы я спрятал подальше. Куда – видел только Мурзик. Но он меня не выдаст.
http://www.liveinternet.ru/community/46 ... 257199502/


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Рассказы
СообщениеДобавлено: 08 фев 2013, 18:25 
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 сен 2009, 22:13
Сообщения: 8889
.....ПАПА С ГЛАДИОЛУСАМИ...ЖИЗНЕННЫЕ ИСТОРИИ...

- А Дениску папа в школу отведет, - сказал Сережа. — Они так договорились.
Дениска был его лучшим другом с младшей группы детсада.
- Вот и замечательно, - ответила сыну Наташа. — Будешь еще сосиску?
У них было так заведено — за ужином рассказывать друг другу новости. Главной для Сережи, похоже, была новость про Денискиного папу.
- Буду. Дениска сказал, что ему купят большой букет этих… ну… они такие высокие… Мам, как они называются?

- Гладиолусы.

- А я никогда не видел этих… ну…

- Поужинаем — покажу.

И в самом деле, подумала Наташа, обычный ребенок видит гладиолусы раз в год, домой их покупают очень редко, подарочным цветком, вроде роз, они вроде не считаются. Придется искать в интернете…

На следующий день она с утра взяла Сережу с собой и на троллейбусной остановке передала его бабушке Наде. Бабушка Надя была родной сестрой Наташиной мамы, и ребенок привык к тому, что у него две бабушки. А вот папину маму он и в глаза не видал — Наташа считала, что так даже лучше; если Сережа с самого начала не был нужен той семье, то и знакомство ни к чему.

А вечером они пошли в «Ориго» - покупать нужное первокласснику имущество.

- А Марину папа в школу поведет, - ни с того ни с сего, крутя в руках пенал, сообщил Сережа.

Марина была подругой Сережи во дворе бабушки Нади.

Вечером, уложив сына спать, Наташа традиционно пошла на чай к соседке Алене.

- Что делать? - спросила она. — Ему, наверно, все время не хватало отца, но он молчал. А теперь вот всех папы поведут в первый класс, и ему обидно. А где ж я ему папу возьму!

- Скажи честно: Валерка все это время ни разу не звонил? — спросила Алена, имея в виду пять лет со дня расставания.

- Позволила бы ему мамочка позвонить! Хорошо хоть деньги переводит.

- Я к чему клоню — может, он и рад вернуться, а ты не пускаешь?

- Мне он не нужен!

- А Сережке?

Наташа вздохнула.

- Понимаешь, он Сережке, наверно, нужен… только какой же из него отец? Ему самому еще нянька нужна!

- Будем разруливать, - сказала Алена. — Твой сын хочет 1 сентября выглядеть не хуже других детей, так? И он хочет, чтобы его привел в школу за руку мужчина, понимаешь? Ему вдруг показалось, что это очень важно. По правилам его должен вести в школу папа. А как он представляет себе папу? Это большой дядя, в очках и с бородой!

- Почему с бородой?

- Потому что у Юлиного мужа очки и борода, а твой Сережка вечно торчит там и играет с их Дениской.

- Ты права… Погоди, я, кажется, знаю, что тут можно сделать.

До 1 сентября оставалось три дня.

Магазин, где Наташа работала бухгалтером, имел склад во дворе, а там под навесом была курилка, куда собирались и продавцы из магазина, и работники кафе, что рядом с магазином, и ребята из компьютерной фирмы. «Молодежь» от 30 до 40 и старше развлекалась шуточками и невинным флиртом. И когда Алена сказала про большого дядю с бородой и в очках, Наташа первым делом представила себе не Юлиного мужа, а программиста Вадима. Она курила очень редко — разве что начальство устроит разгон из-за ерунды. Но сейчас был тот самый случай, когда надо пойти с сигаретой под навес.

Не то чтобы Вадим всерьез ухаживал за Наташей… Она знала, что нравится программисту, но умеренно: ни разу он не позвал ее хотя бы выпить кофе, хотя кафешка — вот она, в трех шагах. Но они много чего могли наговорить друг другу под тем навесом.

Окно бухгалтерии смотрело во двор. Наташа все время поглядывала, не появится ли Вадим. И дождалась. Она в пять секунд поправила прическу, подкрасила губы и выскочила под навес.

- Вадюш, у меня к тебе дело есть, - улыбнулась Наташа.

Узнав, в чем проблема, Вадим задумался.

- Значит, я соответствую его представлению о правильном папе? Ни фига себе… отродясь таких комплиментов не слыхал…

- Если тебе трудно на двадцать минут вырваться с работы, так и скажи.

- Да нет, не трудно. Это что же, он всем детям скажет, что я его папа?

- Вряд ли. Мне кажется, ему хватит того, что его в школу приведет мужчина. Главное — не испортить ему праздник, понимаешь?

- Это-то я понимаю…

- Так я могу на тебя рассчитывать?

- Ну… можешь, наверно… Только давай я с парнем предварительно познакомлюсь. Может, я ему еще не понравлюсь.

Договорились встретиться вечером возле вокзальных часов — Наташа как раз успевала забрать Сережку у бабушки Нади. Встретились, объяснили мальчику, что бородатого дядю в очках зовут Вадимом, и вместе пошли есть пиццу.

Как-то так вышло, что Наташа редко видела своего сына в обществе взрослых мужчин. Она отправляла его к Юле, чтобы поиграл с Дениской, но не знала, принимает ли участие в играх Юлин муж. Когда у Наташи появился Геша, они встречались где угодно, только не дома, где мог что-то подсмотреть и понять Сережа. Но с Гешей не сложилось...

И вот, глядя, как Сережа ведет взрослую беседу с Вадимом, как старается произвести на компьютерщика хорошее впечатление, Наташа не выдержала. Она еле успела добежать до туалета... и там разрыдалась. Все в ее жизни было не так. Она думала, что будет для сына и мамой, и папой, а — не вышло!

Когда Наташа вернулась к столику, Вадим посмотрел на нее с интересом.

- Знаешь, что мы с дядей Вадимом придумали? Он 1 сентября отведет тебя в школу. Хочешь? — спросила на следующий день Наташа.

- Так все же подумают, будто он мой папа, - нерешительно сказал Сережа.

- Ну и что? Ты же не можешь отвечать за то, что людям приходит в голову. Может, кто-то даже подумает, что он твой дедушка.

- Дедушка?

- Ну да! Он же такой бородатый!

Наташе удалось насмешить ребенка, и больше на эту тему они не говорили.

1 сентября Наташа и Сережа, нарядный и с гладиолусами, вышли к перекрестку, где их ждал Вадим.

- Ну, как это полагается делать? — спросил он. — Я должен вести тебя за руку?

- Да, - решил Сережа, - и нести гладиолусы.

Так они и пошли: слева — Вадим, справа — Наташа, посередке — Сережа, и все уступали первокласснику дорогу.

Возле школы уже собралось несколько сотен ребят, и первоклассников можно было сразу угадать: каждого сопровождали родственники. Сережа шел, гордо поглядывая на бородатого дядю, и Наташа подумала: он сравнивает Вадима с другими мужчинами. Она тоже невольно стала к ним приглядываться и вдруг увидела Валерия. Бывший муж стоял у школьной стены с букетом розовых гладиолусов. Наташа ахнула.

В глубине души она была уверена, что Валера жалеет о разводе. Разведка доносила, что он ни на ком не женился. И первая Наташина мысль была: вот же он, родной отец! Он пришел сюда, зная, что тут я не смогу закатить ему скандал. Он хочет видеть сына! И нужно же как-то объяснить ему ситуацию - сына ведет за руку чужой человек. Валерий должен понять, в чем дело, иначе он просто побоится подойти. И уже не будет случая познакомить его с Сережкой… Вмиг Наташа все простила бывшему мужу за одни эти розовые гладиолусы.

И вдруг глаза их встретились. По его лицу Наташа поняла: он и сына своего увидел, сразу узнал, теперь не понимает, как быть. Наташа уже была готова сказать: «здравствуй, Валера, как хорошо, что ты пришел…», но ее опередили. Женщина, на вид явно старше Валерия, подошла к нему с девочкой лет десяти, взяла из его рук гладиолусы. Наташа окаменела. Воздушный замок, который она за секунды выстроила в голове, с треском рухнул. Как же она сразу не догадалась! Валерий просто был создан для того, чтобы его подобрала женщина постарше, которая сумеет совладать с его бешеной мамочкой…

- Мама, мама! — позвал Сережа. Она повернулась к сыну.

- Ты знакомых увидела? — спросил сын.

- Да, одного…

И тут, к счастью, появилась Сережина первая учительница.

Когда после линейки детей увели в школу и родители стали расходиться, Наташа заметила, что Вадим все еще стоит рядом с ней.

- Спасибо, - тихо сказала она.

- По-моему, тебе бы не помешали пятьдесят грамм хорошего коньяка, — ответил Вадим. — Пошли. Угощаю.

- Я так плохо выгляжу?

- Да.

И надо ж было так случится, что, войдя в кафе, Наташа снова увидела Валерия с его подругой. Они тоже отмечали 1 сентября. Наташа резко остановилась. От бегства ее удержала крепкая рука Вадима: компьютерщик обнял ее за плечи.

- Я все понял, - шепотом сказал он.

- Давай лучше на работу пойдем, а?

- Сперва я угощу тебя коньяком.

Ну и отлично, подумала Наташа, пусть наш беглый папочка видит, что у него сына имеется другой отец - здоровенный и настоящий!

Потом они вместе пошли на свои работы.

- Наташ, — неожиданно сказал Вадим. — Если хочешь, я могу забрать Сережку из школы. У меня же день ненормированный. Могу привести к нам, посажу за комп, включу какую-нибудь игрушку. Ему понравится!

Наташа внимательно посмотрела на компьютерщика.

- Знаешь, если он будет с тобой, я… я буду за него спокойна.

И будущее вдруг встало перед ее глазами так ярко, словно его нарисовали художники, что делают детские мультики: какой-то парк неслыханной красоты, и аллея, и детские аттракционы рядом, и Сережка, который тащит за руку Вадима, упрашивая: «Ну, только на ту карусель, где машинки! Ну, всего один раз! Ну, папа!...

Дана Витт.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 62 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB


Подписаться на рассылку
"Вознесение"
|
Рассылки Subscribe.Ru
Галактика
Подписаться письмом