Галактика

Сознание Современного Человека
Текущее время: 17 окт 2017, 14:21

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 21 ]  На страницу 1, 2  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 07 фев 2012, 01:12 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Автухова Лариса

Последние дни Атлантиды



(избранное для ознакомления)

Пролог

Прозрачный купол храма жрецов нежно переливался в лучах знойного вечернего солнца. Свет играл причудливым многоцветьем на каждой грани тончайшего узорного стекла. Там же, где его путь преграждали насыщенные яркими красками мозаичные витражи, он будто пропадал, терялся, но возникал вновь на прозрачных стеклянных узорах.
В центре величественного зала, казалось, уходящего своим прозрачным куполом в лазоревое небо Атлантиды, застыло укрытое белоснежной, невесомой тканью возвышение. Здесь, в этом зале, собирались жрецы, посвященные великих тайн великой страны. Верховный жрец ступал на отведенный ему одному Высшими Силами пьедестал и обращался к семи жрецам семи островов Атлантиды с важными словами. Он всегда был немногословен и выдержан, перед каждой новой фразой погружался в задумчивость, как будто давал время собравшимся до конца вникнуть в суть сказанного. Сегодня он особенно долго взвешивал свои слова, — ни одно из них не должно уйти в пустоту, слишком важен повод их встречи, чтобы все сказанное им было неправильно понято жрецами.
— Данной мне Высшими Силами властью и великими знаниями… говорю вам всем сегодня… предсказания трагической судьбы сей земли будут скоро воплощены в жизнь… время близко, очень близко… — он вновь замолчал, обводя всех по очереди тяжелым взглядом из-под седых, нахмуренных бровей. — Атлантида должна умереть.
При этих словам Верховного жреца волной прошел единый возглас, сдерживаемый почтением и святостью места их присутствия. Верховный жрец молчал.
— Что тебе ведомо, скажи, не томи, о, святейший Микар! — негромко спросил жрец третьего острова Феркар. — Неужели нам всем будет велено умереть? Когда случится сие?
Верховный жрец несколько мгновений хранил тяжелое молчание.
— Когда? Это известно только Богам. Я же только могу сказать вам, что проснется вулкан Асбурдж, его дым и пепел укроют эту благодатную цветущую землю… Потом же дно океана разверзнется и земную твердь поглотит вода… Большая беда наступает… Многие, очень многие умрут… Я все сказал! Будьте готовы!
Как будто эхом передались его слова из уст в уста.
— О, святейший Микар, значит, и вправду, любимой нашей, цветущей земле суждено умереть? О, за что, за что к ней так суровы мудрые Боги?
— Почему вы об этом спрашиваете меня? Разве вам не дано уменье лицезреть будущие события? Разве ваш глаз уже не устремлен вперед, разве вы не видите прошлого и будущего?
Жрецы, потупив головы, смиренно молчали. Им тяжело было сознаться Высшему жрецу в утраченных способностях.
— Вы молчите?! — уходя, казалось, в самую высь стеклянного купола, гремел голос Микара. — Тогда скажу вам я! Вы закрыли свой чудесный глаз, данный Богами! Вы стали слишком близкими к земле, устремление к небу исчезло даже в вас. И теперь вы спрашиваете меня, что же делать вам, ибо вы сами стали, как слепые ягнята, ничего не видящие впереди себя!
— Ты прав, святейший Микар! Наш глаз больше не видит. Нам слишком хорошо на этой солнечной прекрасной земле, мы стали забывать о небе. Но разве же притяжение земных радостей такой большой порок, что карается Богами смертью?
Жрецы сдержанными восклицаниями поддержали краткую речь жреца Сахура.
— Не ропщите! — грозно взглянул на всех Микар. — Скажу я каждому из вас: изменить уже ничего нельзя… Смерть рано или поздно приходит и к людям, и к планетам, и к звездам… Такова воля небес! Примите ее смиренно!
— О, святейший брат Микар, скажи, что делать нам? Что нам должно говорить нашему народу?
— Я собрал вас сегодня здесь, под сводами священного храма, дабы разделить с вами свое решение относительно судьбы народа Атлантиды… Думы мои были нелегки и длительны… понимая неотвратимость предстоящего я решил… держать свое предсказание в тайне… — Микар властно поднял руку в ответ на роптание, возникшее среди жрецов. — В тайне… ибо, посеяв панику, мы навлечем еще большие бедствия на наш народ!
— И никто не узнает о предстоящем бедствии?! — едва ли не в один голос выдохнули жрецы. — Несправедливо!.. В тайне нельзя!.. Сказать народу!..
Микар вновь поднял руку, и мгновенно наступила полная тишина.
— Каждый из вас, верные служители храмов ваших должны начать среди атлантов поиски достойных! Только они спасутся! В том я разумею решение Высших сил!
— Достопочтимый Микар, просвети нас, неразумных, в чем же их миссия, что только им даруется спасение?
— Эти люди, не утратившие духовный свет, не привязанные к земному, будут посвящены в великие знания, они и понесут их по всей земле, они передадут их другим народам.
— Они и расскажут об Атлантиде темным людям планеты сей?
Микар молча кивнул.
— Но что же будет с остальными? Со всем народом нашим?
— Народ сей должен разделить участь своей Атлантиды. Другого не дано! Такова воля Небес! Придется каждому из вас принять ее со смирением! Данной мне Высшими Силами властью приказываю вам начать поиск избранных и держать все услышанное в тайне! А теперь идите! Мир всем вам!
— Мир и тебе, святейший Микар!
Жрецы покидали храм в тяжелом, подавленном настроении, им еще предстояло осознать все услышанное из уст Микара, чтобы понять, на пороге каких страшных событий оказался каждый из них.

Глава 1

Ночь прошла, но то ли оттого, что солнце в это время года так и не сошло с горизонта, то ли от дум, одолевавших Хроноса, ему не удалось уснуть. Ложе, приготовленное слугами для сна, осталось нетронутым.
Он сидел в кресле у окна и задумчиво смотрел на спящую Аталлу. Из окна его опочивальни, с высоты белокаменного дворца с цветными стеклами окон самых причудливых узоров, многократно увеличенной живописной возвышенностью, ему открывался весь главный остров Атлантиды. До чего же он любил свою Аталлу! В столичном городе все было устроено мудро и красиво.
Царский дворец Хроноса опоясан попеременно лентами суши и воды. Как на ладони перед ним первый пояс, начинающейся сразу же за безмятежной ослепительно синей гладью канала и покачивающимися на воде остроносыми пирогами. Он отчетливо видел добротные дома с причудливыми террасами и арками из красного, черного, белого камня, утопавшие в зелени садов. Казалось, он ощущает терпкий запах плодов, обременяющих своей тяжестью кроны деревьев в широких, тенистых аллеях. Здесь, в этих каменных домах с балконами, сплошь увитыми густой зеленью винограда, террасами и раскидистыми прекрасными садами, наполненными благоухающими цветами, многоцветьем сочных плодов, жили наиболее знатные жители Атлантиды, — люди высокого ума и обширных знаний.
На удаленных от сердца Аталлы поясах обитал мастеровой люд и земледельцы. Их дома, не столь причудливых, как на первом поясе, и совершенных форм, способных порадовать глаз даже самого утонченного человека, были, тем не менее, просторны и удобны, устройство жизни каждого дома всегда соответствовало нуждам и вкусам его обитателей.
Когда наступала пора солнцу по ночам уходить за горизонт, натягивая на Атлантиду тончайшее темное покрывало с яркими бликами далеких звезд, и в природе наступало похолодание, дома атлантов, тем не менее, были теплы: горячие источники, бывшие повсюду, исправно гнали свое тепло по искусно устроенным акведукам. Летом же живительную влагу многоликим садам горожан и зеленеющим полям земледельцев тем же самым способом давали тоже источники, но только с холодной водой.
Невзирая на отделенность поясов цветущей и благодатной земли широкими каналами вод, сообщение между ними не прекращалось ни на день. Каждый пояс имел свой порт, через который любой желающий с какой-то своей надобностью мог в одной из лодок, без конца снующих по глади каналов, попасть в порт следующего пояса, и даже, если бы вдруг возникла у кого такая охота, через порт последнего пояса выйти в открытый океан. Таким устройство столичного города было всегда. Хронос знал, что человек не мог бы сам придумать и соорудить столь замысловатое чередование суши и воды, — этот грандиозный план даровали Боги, кои в начале жизни его страны ходили по земле. Именно они научили первых атлантов премудростям наук, раскрыв им многие тайны природы, они же оставили и всем последующим поколениям атлантов великие знания. Никто не знал, когда Боги покинули эту землю, но, как утверждал Верховный жрец — хранитель истории и великих тайн, произошло это после того, как все меньше света становилось в душах простых людей.
Верховный жрец… Да, именно он стал причиной тяжелого беспокойства и бессонницы царя Хроноса. Он неотрывно смотрел на Аталлу, всю поделенную сушей и водой, и вспоминал свой разговор со святейшим Микаром.
В день 9 чичкан месяца шуль Верховный жрец прислал ему свое послание, встревожившее Хроноса. Верховный жрец очень редко обращался к царю с письменными сообщениями. Поэтому Хронос с легким внутренним волнением принял пергамент из рук посланника Микара, высокого желтолицего человека в просторной одежде — служителя храма Верховного жреца. Тот смиренно ждал распоряжений царя, он подал знак, разрешающий служителю удалиться. Хронос не смотрел, как желтолицый человек пятился к прозрачным дверям царского приемного зала, беспрестанно отвешивая поклоны, он нетерпеливо сорвал сургучную печать свитка и погрузился в чтение.
Верховный жрец Атлантиды сообщал Хроносу о том, что им нужно увидеться, ибо при встрече жрец намерен передать царю важное известие, касаемое ближайшего будущего его страны. Сообщение до крайности встревожило Хроноса, он вдруг почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. За всю историю его правления Верховный жрец лишь несколько раз, в самые ответственные моменты, прибегал к беседам с ним в собственном доме.
Однажды случилась страшная засуха, земля оскудела и перестала питать своими соками сады и поля атлантов. Тогда Верховный жрец вмешался и дал свой мудрый совет в ту пору еще молодому царю Хроносу. И тогда они встретились не в Высшем храме жрецов Атлантиды, как обычно, а в доме самого Микара.
Его дом и по сей день находится на том же месте, почти у самого порта первого пояса. Поблизости нет ни одного строения, вытянутый почти во всю длину живописного холма краснокаменный дом со стройными рядами высотных колон со всех сторон окольцован эвкалиптовой рощей, дающей даже в самые знойные дни надежные прохладные убежища для страждущих. Впрочем, их здесь случается немного, ведь только в редких случаях гости Верховного жреца, вдруг станут искать здесь спасение от солнца. Горожанам же сюда запросто не проникнуть, так как владения жреца обнесены узорной медной оградой, у ее ворот и около широкой лестницы, убегающей к верхней террасе, — бдительная охрана. Негромкие разговоры стражей друг с другом, да бряцанье их оружия, слышны иногда праздным зевакам, или влюбленным, вздумавшим гулять вблизи владений Верховного жреца.
Хронос вдруг ярко вспомнил тот знойный день, когда он в сопровождении верных слуг прибыл к Микару. Хронос оставил своих людей томиться на солнце перед дворцом жреца, а сам вошел под сводчатый узорный покров террасы, поддерживаемый колоннами из красного гладкого камня. В самом конце открывшейся его взору широкой галереи появился человек в просторных белоснежных одеждах, он, почтительно кланяясь царю, сделал рукой жест, приглашающий его войти во дворец Верховного жреца. Тяжелые дубовые двери растворились перед ним и Хронос оказался в огромном зале со сводчатым куполообразным потолком. Украшенный лепными изображениями неведомых зверей и птиц потолок был так высок, что звук неторопливых шагов Хроноса, многократно умноженный и отраженный величественным куполом, громким эхом разносился вокруг.
И вот, наконец, в зале появился сам Микар. Хронос тогда во второй раз видел жреца, и потому с любопытством смотрел в его проницательные глаза, их небесная голубизна особенно подчеркивала бледность одухотворенного лица.
Жрец неторопливым жестом руки, почти до запястья укрытой белоснежной тканью одеяния с едва заметным золотистым орнаментом, пригласил Хроноса сесть. Здесь, почти в самом центре зала, в темном ворсе огромного ковра тонули изогнутые витые ножки двух массивных кресел и небольшого стола, на нем стояли только прозрачные бокалы для питья, да узорчатый кувшин, фруктов, украшающих стол каждого дома и прекрасно утоляющих жажду, на столе не было. Да и откуда же им было в тот год взяться? Нещадное солнце тогда палило и палило, истощая землю атлантов, не позволяя дождю пролиться на утомленную жаром землю. Голод страшной темной тенью почти распростер свои крыла над страной.
Хронос помнил, как они молча смотрели друг на друга. Первым негромко заговорил Микар:
— Царь Хронос, я пригласил тебя, чтобы иметь с тобой разговор об опасности, нависшей над страной. А она велика. Если ты помнишь, на памяти живущих ныне не было такого истощения почвы. Природа всегда определяла, когда ей питать эту благодатную землю живительной влагой. Отныне циклы изменились, и людям придется самим позаботиться о своей земле.
Микар погрузился в молчание, по привычке, обдумывая все уже сказанное им и все, что еще предстоит ему сказать.
— О, святейший Микар, позволь спросить, как же люди должны заботиться об этом? — с глубоким почтением молвил Хронос.
Микар немного снисходительно посмотрел на него, легкая усмешка появилась на его губах, но он тотчас погасил ее.
— Великие книги Атлантиды, в коих хранятся великие знания, могущие сделать эту страну непобедимой для врагов и благодатной для каждого ее жителя, ответят на любой вопрос. Именно они дали атлантам различные умения — строительство домов и водных кораблей, земледелие, ремесла, — а также письменность, многообразные науки. Эти знания милостиво оставлены нам всемогущими Богами. Тебе об этом известно. — Хронос утвердительно кивнул головой. — Доселе не было нужды заботиться об орошении полей и садов, искусно возделываемых атлантами, а теперь есть. В старинных книгах говорится об этом и рассказывается, как миновать сию беду. Созови своих градостроителей, медеплавильщиков и других, кого сочтешь нужным в этом деле, пусть они день и ночь работают над тем, как же подать воды из источников в сады и поля.
— О, святейший Микар, ты сказал, что в древней книге сказано, как миновать беду. Не подскажешь ли способа?
Микар едва заметно улыбнулся, одними уголками тонких губ.
— Я знал, что ты спросишь об этом. Я дам тебе толкователя старинных книг, он всю свою жизнь изучал их мудрые вечные тайны, он поможет народу твоему одолеть беду и выжить.
— Благодарность моя и моего народа безмерна, о, святейший Микар! — от радости зажглись глаза Хроноса, до сего мига подернутые тревогой. Он преклонил колено пред Верховным жрецом и с благоговением прикоснулся губами к его белоснежному одеянию.
Благодаря мудрому вмешательству Микара Атлантида обрела чудесную систему орошения полей и садов. Летом прозрачная ключевая вода, напористо перетекая по медным трубам, исправно питала землю, и почва, тучная и плодородная, щедро давала плоды и растения. Не осталось больше бед в благополучной и процветающей стране Хроноса.
После той встречи с Верховным жрецом больше они не виделись с глазу на глаз, — поводы для всех их последующих, хотя, впрочем, и нечастых, встреч были принародные и праздничные. И вот теперь вновь, при личной встрече, Верховный жрец грозит ему каким-то известием. Трудно сказать почему, но неясное чувство тревоги, вдруг черной змеей зашевелившееся в его сердце, подсказывало, что ему предстоит нелегкий разговор, наверное, много крат мрачнее, состоявшегося в пору начала его царствования.
Тревога темной тенью легла на лицо Хроноса, свела почти к самой переносице тонкие линии бровей, изогнувшиеся над большими с искрами зелени серыми глазами. Он стоял у открытого окна, вбирая в грудь свежий ветер Атлантики, а в голове беспокойным роем вился сонм мрачных, безрадостных дум.
Не было больше покоя царю в его любимой стране. Доселе процветающая Атлантида с ее семью островами, с высокими науками и ремеслами, радостным и благодатным народом вдруг утратила свое благополучие, выразимое в согласии и благоразумии — этих извечных спутниках народа Атлантиды. Все чаще народное собрание на дворцовой площади разбирало жалобы обиженных земледельцев. Наделенные землей еще в незапамятные времена далеких предков атланты вдруг решались изменить установленный порядок в ущерб живущих рядом с ними. Пока что жалобщики угрюмо уступали народному собранию, громогласно бросившему каждому из них свой единодушный многоголосый ответ: да не будет так!. Но Хронос понимал, что уходящих в мрачном и тяжелом молчании недовольных решением народного собрания отказать им в переделе земли становится все больше, а раз так, то возмущение и смута, доселе незнакомые его стране, станут расти. Потому-то в его душе поселились тревога и беспокойство. Хотя он и не мог устремить в будущее свой третий глаз, давно закрывшийся не только для него, но и для многих, но сердцем он чувствовал, что страшные, тяжелые времена наступают в его стране. Самое же тревожное для него было то, что он — владыка процветающей и благодатной страны с образованным и послушным народом, — не знал, как пережить смутные времена, что сделать для возвращения мира и радости своему народу.
Царь Хронос, погруженный в тягостные думы, не услышал легких, почти летящих шагов за спиной, он вздрогнул от едва ощутимого прикосновения нежной руки и раздавшегося вслед за ним звонкого голоса:
— Отец, я повсюду искала тебя! Что случилось, почему ты грустишь? — Хронос резко обернулся и увидел изумрудное сияние глаз дочери, радость от встречи с отцом была перемешана в них с тревогой.
Лессира в это утро и вправду была встревожена словами слуги, когда она пришла в царскую опочивальню поприветствовать отца с новым днем, о том, что царь этой ночью так и не ложился. Слуга, тяжело вздыхая, тихонько шепнул ей, что всю ночь царь, печальный и задумчивый, провел в кресле у окна. И что же она видит? Он встречает ее грустной улыбкой.
— Что случилось, отец? Скажи мне.
— Дочь моя, понапрасну себя ты беспокоишь такими мыслями, — Хронос с нежностью сжал руки дочери, длинные белые пальцы ее были унизаны кольцами с яркоглазыми камнями, — тебе известно, что управлять нашей большой страной непомерная по своей сложности задача. Обычные дела кладут тень заботы мне на чело.
— Но раньше ты никогда не выглядел таким встревоженным, — упорствовала в своих расспросах Лессира, — неужто раньше забот было меньше?
— Времена меняются, страна тоже должна меняться. Я и размышляю о том, что же должен изменить в нашей любимой стране.
— Отец, обещай мне, что не скроешь от меня перемен! Обещаешь? — настойчиво твердила Лессира, вглядываясь в улыбающиеся глаза отца.
— Обещаю ничего не скрыть от тебя, о, всевидящая дочь моя! — с улыбкой на устах ответил царь, и шутливо поклонился дочери. — А теперь расскажи мне, что привело тебя ко мне в столь раннее время.
— Я пришла за разрешением… э-э… я хочу сегодня покинуть дворец… позволь мне совершить прогулку…
— Прогулку? На первом поясе?
— Нет, дальше… — Хронос заметил легкое смущение дочери, нежный румянец покрыл ее щеки. — позволь мне посетить и другие поясы тоже.
— Кто тебя будет сопровождать?
— Назира.
Царь кивнул в знак своего согласия. Но в этот момент перед его взором вдруг предстали картины народных собраний, хмурые и недовольные атланты, не получившие разрешения на передел земли, и в сердце его пробрался холод. Он ясно ощутил, что время мира и добра ушло безвозвратно, и теперь он уже не должен позволять свой дочери свободно, без охраны и лишь в сопровождении служанки Назиры, перемещаться по столице. И тогда он произнес непривычные для себя слова, удивившие и Лессиру:
— Хорошо, но только возьми с собой охрану.
— Охрану? Но зачем, отец?
— Так надо. Я же тебе сказал, времена меняются.
Лессира, ничего больше не спрашивая, наклонила голову и удалилась. Звук ее шагов вскоре отзвучал в воздухе.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 07 фев 2012, 01:12 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 2

Лессира — единственная дочь царя Атлантиды — была независима и горда. По своему характеру решительная и твердая, она с самых своих ранних лет свободно повелевала приближенными, и никто из дворцового окружения не отваживался перечить Лессире. Быть может, причиной тому была трогательная привязанность царя к своей дочери, который и сам стремился предупредить любые, даже самые необычные, ее желания, и того же строго требовал от окружения. А может быть, всем хорошо известен был гордый нрав Лессиры, царское величие и непреклонность ее собственных суждений. Все ее желания и прихоти исполнялись, даже, скорее не из-за страха вызвать гнев самого царя, который сердился редко, чаще всего он лишь недовольно хмурил брови и укоризненно качал головой, сколько из-за страха попасть в немилость к Лессире. Она-то не забывала и никому не прощала не должным образом выполненного царского поручения, или невпопад оброненного неосторожного слова.
То, что прекрасная девушка с огромными изумрудными глазами, хрупкими нежными плечами и тонким станом постепенно превратилась в крайне независимую и непреклонную царственную особу, для многих приближенных к царю атлантов стало неожиданностью. Никто из них и подумать не мог о том, что прелестное создание, обитавшее в царском дворце, во время бесед вдруг станет возникать безмолвной тенью за плечом своего царственного отца, внимающей, впрочем, каждому сказанному слову, всем своим сосредоточенным видом выказывая неподдельный интерес к делам государственным. Многие, кто бывал по каким-то важным делам в приемном зале дворца, где Хронос по своему обыкновению беседовал с пришедшими во дворец атлантами, поначалу не понимали, зачем же здесь Лессира, но по истечении времени кто с немым одобрением (вот-де умная у царя дочь, интересны ей дела страны!), кто с безразличием, а кто-то и с осуждением (зачем женщине брать в голову вещи, далекие от ее восприятия), но все смирились с ее неизменным присутствием. Тем более, что сам Хронос не видел во вдруг проявившемся интересе своей дочери к делам родной земли ничего предосудительного, даже, скорее напротив, он был рад тому, что Лессира старается понять механизм государственного управления. Он в тайне лелеял надежду, что она, если на то будет воля Богов, возможно, станет первой в истории Атлантиды женщиной-правительницей. Впрочем, он понимал, что с таким, возможным, решением Верховного жреца, наделенного Богами властью провозглашать имя нового царя, атлантам будет непросто согласиться.
Однажды в дружеской беседе с царем Хроносом архонт второго острова Атлантиды, Синапериб, хотя и молодой, но уже умудренный жизненным опытом правителя, человек с высоким лбом мыслителя и живыми, проницательными глазами, со свойственной ему неторопливостью и размеренностью высказывал свои мысли относительно некоторого переустройства в Атлантиде.
В вечерней прохладе Хронос и Синапериб непринужденно беседовали на террасе царского дворца, возлежав на низких пиршественных ложах, около них стоял стол, сервированный фруктами, засахаренными сладостями и вином. Птицы звонким многоголосьем распевали свои свадебные песни, цветущий виноград источал сладкий аромат. Царь Хронос с легким, радостным сердцем внимал словам Синапериба, чьи идеи и взгляды он ценил высоко. Синапериб из всех архонтов был, пожалуй, наиболее приближен к царю, который любил подолгу беседовать с архонтом, обсуждать государственное устройство Атлантиды, ее историю, мечтать о ярком будущем своей великой страны.
На этот раз их разговор, плавно переходящий из одного русла в другое, коснулся роли женщины в управлении страной. Хронос, подталкиваемый желанием узнать мнение Синапериба насчет собственных тайных мыслей, сказал:
— А странно, что в Атлантиде нет ни одного архонта-женщины. Ведь среди женщин Атлантиды есть немало заслуживающих всяческих похвал как в искусстве, так и в науках. Неужели бы какая-то из них, стань она архонтом, не справилась с управлением одним из островов?
— Нет, они несправедливы и глупы! — сверкнув глазами, резко сказал Синапериб.
Хронос знал о том, что Синапериб в юности пережил страстное увлечение, посеявшее в его сердце лишь разочарование и печаль, он, на всю жизнь оставшийся одиноким, не жаловал больше женщин, при случае был готов высмеять каждого, кто преклонял свои колени пред ними. Хроносу это было ведомо, но он не оставлял надежды найти убедительные доводы и развеять заблуждение архонта; царю, питавшему к нему самые теплые дружеские чувства, хотелось увидеть однажды в глазах Синапериба свет любви, зажженный прекрасной женщиной.
— О, Синапериб, ты не прав! Ты, единожды разочаровавшись, готов отвергать все самое прекрасное и в тех, кто ни в чем не повинны пред тобою.
— Все они глупы! — упорно твердил архонт.
— Нет, ты не прав, — царь весело рассмеялся, запрокинув свою светловолосую голову. — Ты не прав, говорю я тебе, делая такое обобщение. Я знавал много женщин, которых можно счесть за образчики ума и яркого таланта.
— Ты, как и многие другие, ослепленные их внешним блеском, был обманут. Их свет слепит глаза, а внутри — пустота. И так всегда!
Увлеченные спором они не услышали легких шагов Лессиры на широкой мраморной лестнице. Она, гуляя в тени дворцового сада, услыхала на террасе голоса: размеренный и неторопливый — отца, и еще чей-то — спокойно возражающий царю. Лессира медленно ступая по белым каменным ступеням лестницы, поднимавшейся от сада к самой террасе, прислушивалась к раздававшемуся среди птичьего пения и шума листвы разговору.
— Вы говорите о нас? — раздался звонкий голос Лессиры, и сама она вдруг возникла из-за колонны, увитой виноградом. — О женщинах?
Синапериб встал и поклонился Лессире.
— Да, прекрасная царевна, мы говорим о женщинах.
— Чем же тебе не угодили женщины, о, архонт Синапериб? Почему ты так насмешлив и зол?
— Синапериб считает женщин глупыми, — смеясь, сказал Хронос.
— Всех считает глупыми?
Наступила полная тишина, только птицы пели свои трели за увивающей колоннаду террасы зеленой стеной винограда. Синапериб молча смотрел на Лессиру, будто видел ее впервые. Он и не заметил, как она выросла. До сей поры она никогда не входила к отцу во время его беседы и не вступала в разговор. И вот теперь она твердо смотрит ему в глаза и ждет ответа. Синапериб ответил, как всегда, без тени лукавства и лжи, которые ему не доводилось испытать в своей жизни:
— За всю жизнь мне не пришлось увидеть исключение из сего правила.
С той поры Синапериб стал для Лессиры неугодным человеком. Пусть ей, царской дочери, он не причинил, да и не мог причинить! никакого вреда, но его пренебрежительный тон, с которым он рассуждал о женщинах вообще, стал оскорбительным лично для Лессиры. В ее присутствии никто не должен сметь принижать женских достоинств, только лишь потому, что она, Лессира — единственная дочь царя Атлантиды — является женщиной. В ее присутствии каждый должен быть почтителен и предупредителен. И плохо то, что отец позволяет своим подданным быть ближе, чем следовало бы. Его дело управлять и повелевать, а не беседовать за кубком виноградного вина с теми, кто должен склонять спину в почтительном поклоне.
Впрочем, спокойная и размеренная жизнь процветающей Атлантиды ни единого раза не дала Лессире повода усомниться в величии царской власти. И потому сегодня она с несказанным удивлением восприняла слова отца о том, что в прогулке по Аталле ей следовало взять с собой охрану. Зачем охрану? Кого опасаться ей, дочери повелителя страны? По своему обыкновению Лессира не стала перечить отцу, но поступить она была намерена по-своему.
Вернувшись в свои покои, она приказала Назире, своей верной служанке, собираться в дорогу Назире. Она за многие годы привыкла к своенравному характеру Лессиры, научилась говорить с ней уважительно, но без подобострастия, привитого уже почти всем дворцовым слугам.
— Куда госпожа намерена отправиться сегодня?
— Недалеко. Прогуляемся с тобой по отдаленным поясам Аталлы.
— Вдвоем? — слегка удивилась Назира.
— Почему тебя это удивляет? Разве и раньше мы с тобой не выходили из дворца вдвоем? — Лессира, недовольная возражениями, изогнула тонкие брови, а в изумрудных глазах появились огненные искры.
— Осмелюсь напомнить госпоже, что времена настали смутные.
— Я не боюсь каких-то пахарей, недовольных своей жизнью. Что мне до них? Ты что ли их боишься? — грозно спросила Лессира.
— С моей госпожой мне нечего бояться.
— То-то же. Собирайся!
— Какое платье приготовить госпоже?
Лессира задумалась. Ей вдруг в голову пришла мысль одеться в обычное льняное платье, какие носят простые горожанки, чтобы никто ее не мог узнать. Так ей, оказавшись в самой гуще обыденной жизни Аталлы, легче будет наблюдать за тем, что происходит на улицах и площадях столицы Атлантиды. Мысль эта, неизвестно откуда прилетевшая к ней, понравилась Лессире, она едва заметной, лукавой улыбкой тронула ее розовые губки, зажгла озорные изумрудные искорки в глазах. Она быстро сменила свой изысканный наряд на светлое льняное платье, которое принесла расторопная Назира, легкая короткая туника небрежными волнами ниспадала ей на плечи. В новом платье Лессира и вправду стала похожа на обычную жительницу Аталлы — дочь мелкого земледельца или ткача. Впрочем, ее высокое происхождение все-таки было бы заметно для пристального глаза, его выдавала гордая осанка, величественный взгляд, с каким Лессира по обыкновению смотрела на приближенных, да и сама посадка ее головы с копной белокурых пышных волос, перехваченных гребнем с яркими глазками драгоценных камней, удивила бы внимательного горожанина особой утонченностью и изяществом.
— Что ты так смотришь на меня, Назира? — нахмурив брови, спросила Лессира, встретившись с необычайно пристальным взглядом своей служанки.
— Простите, госпожа, — несмело молвила Назира, — но и в этом платье вы не похожи на простую горожанку.
— Почему? Что тебя смущает?
— Пожалуй, стоит убрать ваш прекрасный гребень.
— Хм, ты предлагаешь мне освободить волосы? — Лессира в задумчивости коснулась рукой волос, она редко давала им свободу, даже во дворце она не ходила простоволосая. И вот теперь Назира ей советует именно так выйти на люди. Но она ведь не желает сегодня быть узнанной кем бы то ни было, она хочет почувствовать себя обычным человеком, свободным от всех условностей ее высокого происхождения. Значит, так тому и быть. — Да, ты права! Так будет лучше!
Они вышли из дворца, не встретив на своем пути ни единого человека. Шагая по белоснежной мраморной галерее, Лессира ощущала необыкновенную радость. Солнце косыми лучами устилало ее путь яркими бликами, они нежно касались ее ног, играли на красивых изящных руках. Она шла грациозно и легко, неслышно ступая своими маленькими ногами, перехваченными двумя тончайшими полосками сандалий.
Лессира любила появляться в столице, ее восхищало собственное присутствие в Аталле с городскими широкими, мощенными красным и белым камнем площадями, величественными дворцами, утопающими в зелени эвкалиптовых рощ, тихими и спокойными улицами с чередой домов и раскидистых садов, крикливой и многоголосой рыночной площадью, соседствующей с самим морским портом Атлантиды, куда каждый день из чужих земель прибывают корабли с богатым товаром. Наблюдая жизнь Аталлы, — кипучую и размеренную, простую и величавую, — ее сердце пьянило ни с чем не сравнимое чувство собственной власти, она чувствовала себя повелительницей мраморного великолепия столицы, ее тенистых аллей и садов. На улицах и площадях Аталлы, она, узнаваемая атлантами, гордо вскинув голову, несколько снисходительно принимала их почтительные поклоны и восхищенные взгляды.
Но сегодня, решив остаться незамеченной, она сознательно отказывалась от восхищения и почтения своих подданных, тешивших ее царское самолюбие. Может быть, поэтому предчувствие необычных ощущений сегодня особенно волновали ее кровь.
Громада белокаменного дворца стала медленно отступать позади их силуэтов — легких, почти прозрачных в ярком свете солнечных лучей. Лессира в сопровождении своей служанки ступила на белый мрамор источающих прохладу ступеней лестницы, ведущей к самому каналу. Здесь их ждала остроносая ладья с изогнутыми головами змеев, безмолвно и неподвижно устремившими свои слепые глазницы куда-то вдаль. Лодка с белокрылым палантином, трепетавшим на ветру, едва заметно покачивалась на зыбкой прозрачной поверхности канала. Лессира остановилась в задумчивости на последней ступени мраморной лестницы, к самому краю которой нежно и ласково подступала водная гладь. Ей осталось сделать только шаг, опереться об руку кормчего, уже с поклоном протягивающего ее, ступить своей маленькой ногой на шаткую поверхность ладьи и оказаться под прохладным пологом палантина. Но появившиеся сомнения удерживали ее от этого. Она вдруг поняла, что раз уж она выбрала сегодня для себя образ простой горожанки, которая ни для чьего пристального взгляда не должна стать добычей, то ладья ей не подойдет, — ей нужна другая лодка, проще и неприметнее.
Она властным жестом отклонила руку кормчего, и, бросив несколько отрывочных слов, приказала ему взять другую лодку. Тот безропотно повиновался — быстрым взмахом весел отогнал ладью к дальнему краю мраморной лестницы, туда, где на ее высоком парапете застыл гордый лев. Казалось, не прошло и мгновения, как он осторожно уже причаливал к самому краю ступени остроносой неприметной пирогой. Лессира, удовлетворенная его находкой, кивнула и подала руку. Кормчий почтительно осведомился, угодно ли будет госпоже пересечь какой-то из портов, или же она ограничится плаванием по одному лишь этому каналу. Лессира, немного морщась от яркого солнца, ответила, что хочет побывать на самом дальнем поясе Аталлы. Обнажив в широкой улыбке свои белые зубы, кормчий с готовностью погрузил весла в воду и сделал ими первый взмах. Лодка слегка качнулась и медленно поплыла по глади канала.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 07 фев 2012, 01:13 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 3

Дворец Верховного жреца бросал изогнутую тень на мраморные ступени широкой лестницы, поднимавшейся от самого начала стройной аллеи могучих эвкалиптов. Хронос тяжело шагал по ровным и гладким ступеням, его пурпурная мантия, перекинутая через плечо, медленно тянулась за ним. Каждый шаг по нагретой солнцем мраморной тверди давался ему с трудом, печаль и тоска неимоверной тяжестью лежали на сердце, невидимыми путами стягивали ноги его, так что превозмочь каждое возникающее перед ним препятствие можно было только с большим усилием и душевной болью.
Наконец, он взошел на самую вершину дворцовой лестницы. Как когда-то давно, когда также с тяжелым сердцем шел к Верховному жрецу, он оставил свою свиту у дворца, перед колоннадой из красного гладкого камня, а сам направился к массивным дверям, венчающим широкую галерею, где, застыв в почтительном полупоклоне, его уже ждал служитель дворца Верховного жреца. Он отворил дворцовую дверь и Хронос неторопливо ступил под его сень.
В жилище Верховного жреца ничего не изменилось, прошедшее время не наложило ни малейшего следа на внутреннее убранство. Подвластными времени оказались только люди. Хронос отметил про себя, как изменился облик Верховного жреца, с которым они после их давнишнего разговора встречались лишь несколько раз, да и то уже давно, морщины мелкой сетью легли на его одухотворенное лицо, голубые глаза поблекли и, казалось, потухли, теперь они с усталостью и отрешенностью смотрели на мир.
— Мир тебе и народу твоему, царь Хронос! — неторопливо приветствовал царя Микар.
— Зачем звал, о святейший Микар?
— Не торопи меня вопросами. Наш с тобой разговор будет длинен и труден.
Хронос, слушая гулкие удары своего разволнованного сердца, молча смотрел на Верховного жреца. А тот спрятал глаза под седыми нахмуренными бровями. Казалось, он полностью углубился в свои мысли, но вскоре он заговорил вновь. Голос его зазвучал торжественно и громко, как если бы он стоял перед людной площадью.
— Данной мне Высшими Силами властью… говорю тебе сегодня… трагические предсказания судьбы сей страны будут скоро воплощены в жизнь… время близко…
Сильнейшее волнение огромной каменной глыбой сдавило грудь Хроноса, горячая волна прошла по его телу, иссушая все внутри. Он, еле выдавливая из враз пересохшего горла слова, хрипло воскликнул:
— Трагические предсказания? Но ты… молчал… до сих пор, о святейший Микар?.. Почему не обмолвился об этом раньше?..
— А разве ты что-то смог бы изменить? — Микар метнул свой колючий. — Разве сейчас, когда начались распри среди твоего народа, ты знаешь, как их потушить? Почему не уймешь земледельцев, недовольных своими наделами?
В воздухе повисла тяжелая гнетущая тишина. Микар, успокоившись, вновь заговорил обычно, негромко и неторопливо.
— Я не хочу тебя винить в этом, это было бы несправедливо. Ты один не сможешь изменить свой народ. Никто, даже Сыны Небес, мудрые Боги, не могут его изменить. Народ Атлантиды, избранный небесами и обласканный ими, теряет свет Богов. Богатство, благополучие, плодородная обильная земля, солнечное, доброе к ним небо избаловали атлантов. Они больше не хотят любви и мира, они жаждут множить свои богатства, отбирать у слабых их земли, воевать с другими народами и властвовать. В их душах растет темнота. Тебе об этом известно. Поэтому ты печален и встревожен, даже сон покинул тебя, о царь Хронос. Ты, как и многие из твоих подданных, хотя и не обладаешь глазом Богов, но уже предчувствуешь плохое. Тебе, твоей душе известно, что нельзя повернуть время вспять. Ничего изменить нельзя!
— Если же раньше… раньше ты бы сказал… я бы мог спасти свой народ?
— Нет, — жестко бросил Микар, — не мог. Наступило время твоей стране умереть! Такова воля Богов!
— Но она не может умереть! Она, такая цветущая и прекрасная, должна жить вечно. О, святейший Микар, тебе подвластны тайны, укажи путь спасения для моей страны. Я тебя молю! Не дай ей погибнуть! Ты же спас от голода Атлантиду, ты один знал, знал тогда, как ее спасти. Ты и теперь знаешь. Скажи.
— Знать сие мне не дано… Изменить сие не под силу даже Великим Богам… Ибо всему живому приходит конец… Будь то человек, материк, планета или даже звезда. Час смерти Атлантиды приближается… Твой народ должен быть готов к нему, он разделит судьбу своей страны!
— Какая… смерть… уготована нам?
— Начнется страшное сотрясение земли… даже с небес падут камни на головы грешников… Потом же дно океана разверзнется и земную твердь поглотит вода… Большая беда наступает… Многие, очень многие умрут… Будьте готовы!
— Я не могу в это поверить! Эта земля существовала веками, твердь ее незыблема, многие поколения атлантов нашли в ней последнее успокоение. Ее берега привлекают заморских торговцев, в ее порталах стоят быстрые корабли, готовые отправиться в дальний путь для торговли или путешествия, дома атлантов богаты, а сами они — красивы и статны. Я уже не говорю о наших науках и искусствах. Атлантида — великая и могучая страна, равных ей нет на всем свете. Поэтому я не могу поверить в ее конец. Но я не могу сомневаться и в тебе, о святейший Микар, достойнейшем из достойных, потомке Сынов Неба. Мои чувства в смятении, а в душе разлад с самим собой.
Верховный жрец видел, как трудно Хроносу в этот тяжелый час совладать со своими чувствами. От величайшего внутреннего напряжения на его бледном, почти без следов загара, прекрасном лице блестели мельчайшие росинки пота, руки же с тонкими, окольцованными тончайшим узорным золотом пальцами то нервно и сильно сжимали темный от времени, витой обруч кресла, то, вдруг будто обессилев, падали на колени.
— Царь Хронос, ты, сбросив большой груз, ушел бы отсюда, если бы я признал свое пророчество ошибочным или, по крайней мере, сомнительным. Разве и мне самому не хотелось бы этого? Но это не так. Тебе прекрасно известно, что мои знания и власть даны самими Сынами Неба. Я живу уже очень давно и не было еще случая, чтобы мои знания и способности узнавать неведомое для настоящего оказались ложными. Все, что я тебе поведал — правда! Тебе надо достойно принять этот удар и подготовиться к худшему. Ибо земное существование предельно для всего живущего — животного, человека, страны, самой планеты. На долю твоего народа выпала суровая и страшная участь — разделить смерть со своей Атлантидой.
— Но, святейший Микар, даже ты не знаешь, когда именно это произойдет. Может быть…
Микар, покачав седовласой головой, проницательно и печально улыбнулся:
— Я понял тебя, царь Хронос. Нет, этого не будет. Пусть я не знаю дня и месяца, но мне известно доподлинно, что последним царем Атлантиды станешь ты. Тебе уготовано небесами испить эту горькую чашу. Будь мужественен и стоек. Боги тебе помогут.
— Если все, что ты говоришь, правда, то мне никто не поможет! — с горечью воскликнул Хронос.
— Боги помогут тебе, они пошлют тебе силы и мужество! — Микар вознес по-старчески исхудавшие руки к небу, будто призывая его в свидетели своим словам.
Хронос, как занемогший от старости человек, преодолевший многотрудный и длинный земной путь, медленно и тяжело шагал по галерее дворца Верховного жреца, шаги его гулким эхом звучали под ее высокими каменными сводами. Казалось, царь стал меньше ростом, он, вдруг ощутивший на своих плечах огромный, непосильный для одного человека груз ответственности и великого знания, выдержать который лишь под силу Богам, сгорбившись и опустив голову долу, шел по гладким мраморным плитам, а следом за ним медленно тянулась его пурпурная мантия, перекинутая через плечо.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 09 фев 2012, 19:35 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 4

Так повелось еще при прежних царях Атлантиды, что здесь, на самом обширном поясе солнечной и вечнозеленой столицы, возник весь этот громкоголосый мир. Суетливая жизнь в нем не умолкала и тогда, когда наступало время прохладных ветров и дождей, а солнце уходило по ночам за горизонт. Но даже и тогда на торговых площадях Аталлы, широко раскинувшихся здесь, вблизи главных морских ворот Атлантиды, звучали призывно голоса заморских купцов, преодолевших дальний, опасный путь, чтобы продать свой товар и закупить другой, диковинный и прекрасный, — яркие камни, золото, арихалк, слоновую кость, нежные ткани и сладкие плоды этой благодатной земли. Все это в изобилии присутствовало на торговых площадях Аталлы, где шла неумолчная, разноголосая, бойкая торговля.
Лессира лишь несколько раз, еще в ранней юности, побывала с отцом здесь, в этом пестром и кипучем мире. Она помнила, как тогда люди почтительно расступались пред царем и его дочерью, неторопливо шедшими в сопровождении приближенных по мозаичным плитам главной торговой площади. В таком близком присутствии царя все до единого купцы оставили свои товары и устремились к самому центру площади, туда, где шествовал царь, он ласковой улыбкой приветствовал торговый люд, столпившийся по обе стороны череды фонтанов, разделявших площадь на две равные части. Казалось, в присутствии царя сама жизнь замерла в почтительности и благоговении, не раздавались больше резкие, гортанные голоса, звучавшие здесь неумолчно с утра до вечера. Толпа, затаив дыхание, замерла в молчании. И вдруг кто-то крикнул: "Мир тебе, царь Хронос!", и толпа, с радостью и ликованием приветствуя царя, на разные голоса дружно подхватила эти слова и понесла по всей площади, передавая из уст в уста.
Сейчас же Лессира, попав одна в этот чужой и незнакомый мир, чувствовала себя потерянной, заброшенной чуть ли не на край света. Ей, привычной к всеобщему почитанию и поклонению, к степенной и размеренной жизни царского дворца и площадей первого пояса, где часто она бывала в сопровождении Назиры, здесь было неуютно и одиноко. Здесь никто не кланялся ей, завидев еще издали ее стройную изящную фигурку, никто не спешил исполнить ее желание. Здесь она, никем не узнанная, пробиралась сквозь толчею разномастно одетых людей, совсем непочтительно задевавших ее локтями.
Лессира, раскрасневшаяся от яркого солнца и раздражения, захлестывавшего ее, нетерпеливо остановилась у самого края чаши фонтана, где меньше всего было людей. Назира не поспевала за своей госпожой, едва переводя дыхание, она догнала ее уже у фонтана.
— Что ты плетешься, я тебя уже потеряла из виду? — грозно сдвинув брови, спросила Лессира.
— Не сердитесь, госпожа, здесь такая толчея. Я и не думала, что в столице столько купцов.
— Послушай, мне не нравится здесь! Уйдем отсюда!
— Надо поискать дорогу, я не знаю здешних мест.
— О, Боги, что за наказание мне с тобой! — Лессира с досадой топнула ножкой — Бестолковая!
Гневно сверкающая глазами прекрасная Лессира привлекла внимание высокого темноволосого юноши. Он, незамеченный девушками, стоял у фонтана, с наслаждением погрузив загорелые руки с тонкими, нежными, как у женщины, пальцами в его прохладную глубину. Только что он напился воды и освежил ею голову с завитками жестких, упрямых кудрей, и потому чувствовал себя снова, как утром, бодрым. Юноша незаметно поглядывал на гордую красавицу и ее служанку, в растерянности озиравшуюся по сторонам в поисках дороги для своей суровой госпожи. Наконец, он решился отойти от прохладной, переполненной прозрачной водой, чаши фонтана, и несмело приблизиться к ним.
— Простите меня великодушно, я невольно слышал ваш разговор, — смущаясь перед холодным взглядом Лессиры, юноша неловко потирал свои влажные, загорелые руки. Лессира, надменно вскинув подбородок, с вызовом в глазах глядела на него. — Простите! Услышав ваш разговор, я понял, что вам неизвестна эта местность, поэтому я и осмелился подойти к вам, чтобы предложить свою помощь. Позвольте вам помочь.
Лессира смотрела на юношу холодно и оценивающе, — с чего это он решил, что ей, царской дочери, надо помогать и покровительствовать, она не нуждается ни в сочувствии, ни в помощи, ибо она сама, если захочет, может быть благодетельницей и покровительницей. Да и по какому праву этот человек смеет стоять около нее, так вольно разговаривать с ней?! Она было собралась высказать юноше свое царское неудовольствие, как ей пришла на ум одна мысль. Она вдруг вспомнила, что она — будто бы и не она, никто ведь не знает, что она и есть Лессира, дочь Хроноса, царя Атлантиды. Разве можно узнать ее, одетую столь неприметно и просто? И она решила использовать в угоду себе свою тайную прогулку по последнему поясу Аталлы, чтобы, познакомившись с этим темноволосым юношей, бросающим на нее робкие, восхищенные взгляды, узнать о жизни столицы Атлантиды с иной, закрытой для нее стороны.
— Хотя и не пристало девице разговаривать с незнакомцами, — негромко заговорила Лессира, искры гнева погасли в ее глазах, — но ты прав, мы с моей служанкой здесь впервые. Мне захотелось побывать у самых морских ворот Атлантиды, но суета, царящая здесь повсюду, мешает. Я буду тебе признательна, если сможешь указать путь более спокойный.
Обрадованный словами гордой красавицы юноша, прижав руку к груди, с почтительной улыбкой отвечал:
— Сочту за счастье быть полезным тебе, о прекрасная незнакомка! Идемте! Я знаю другую дорогу, она выведет нас к морским воротам, где так много красот и величия.
— Скажи, как зовут тебя!
— Имя мое Тод. Я сын земледельца Беркана.
— Меня зовут… — Лессира на мгновение запнулась, бросив красноречивый взгляд в сторону Назиры, — меня зовут… Клита.
Тод шагал уверенно и широко, как и подобает человеку знающему местность. Он без труда, не раздумывая и не сомневаясь, вел Лессиру и ее служанку по тихим улицам. Девушкам после шума торговой площади было благостно их спокойное умиротворение. В отличие от мест Аталлы, где по обыкновению бывала Лессира, удивлял вид этих улиц — нешироких, огороженных с обеих сторон высокими каменными, а кое где и мраморными стенами с редкими проемами массивных дверей, ведущих, судя по всему, прямо во двор домов, почти незаметных с улицы. Посещая вместе с отцом последний пояс Аталлы, они бывали на торговых площадях, у главных морских ворот Атлантиды, осматривали морской арсенал, где отдыхают после бурных морских перипетий суда атлантов, но ни разу, по крайней мере, в присутствии Лессиры, не побывали они здесь, в этом тихом, загадочном, как будто скрытом от посторонних глаз каменном лабиринте улиц. Здесь все было иное: нет обычных для Аталлы площадей с фонтанами, тенистыми прохладными аллеями и скамьями для отдыха, нет разнообразных публичных мест — школ, купален, гимнасий для развития силы и ловкости тела, пиршественных залов, — вход куда открыт каждому. Здесь повсюду царили уединение и отрешенность от целого мира, радости которого, казалось, были чужды обитателям этих домов.
Тод, внимательно наблюдавший за Лессирой всю дорогу, чутко отзывавшийся на каждое ее движение, заметил удивление, застывшее на ее прекрасном лице.
— Чему же ты так удивлена, Клита? — спросил он.
— Я доселе не бывала здесь, не видела этих улиц. Тебе ведомо, почему здесь так все устроено? Я вижу здесь каждый живет уединенно.
— Такое устройство вызвано близостью морских ворот. Каждый день в Аталлу на судах прибывают заморские люди — все они любопытны, а некоторые и нечестны. Поэтому такое уединение, даже можно сказать, укрепление защищает от посторонних глаз и злых помыслов. Но все жители последнего пояса Аталлы с удовольствием посещают те места, где любят проводить свое время и жители других поясов. Все они искренни с живущими рядом с ними, двери любого дома открыты для ближнего.
— Ты, должно быть, преувеличиваешь искренность людей, живущих здесь. Тебе известно, какие распри начались в последнее время среди земледельцев из-за величины их полей? Многие из них просят народное собрание переделить их земли.
— О-о! Ты сведуща в таких вопросах?! — удивился Тод, чем вызвал смущение Лессиры, которая, решив, что она выдала себя, слегка покраснела. — Мне известно об этом.
Справившись со своим сиюминутным смущением, Лессира продолжила разговор:
— Ты сказал, что твой отец — земледелец, он тоже хочет получить земли?
Тод ответил не сразу, потому как во внезапно прозвучавшем вопросе была выражена вся суть изрядно затянувшегося его спора с отцом. Разногласия с отцом возникли сразу после того, как Беркан сначала поддержал, а затем и стал главенствовать среди некоторых земледельцев в их притязаниях на соседствующие земли. Резко и властно отвечая на протесты сына, противившегося стремлению отца и его сторонников переделить землю, Беркан, не терпевший возражений, гневно сверкая глазами, твердил, что люди, не должным образом заботящиеся о своих наделах, должны часть их отдать более трудолюбивым и умелым земледельцам. Не может плодородная и обильная земля Атлантиды принадлежать тем семьям, которые не любят ее и не заботятся о ней, повторял он.
Тод, страдавший душой из-за этой тяжбы с землей, а главное из-за участия в ней своего отца, немного растерялся перед пытливым взглядом Лессиры, ожидавшей ответа. Так случилось, что эта тема была больной и неразрешимой для него. Он не мог поддержать своего отца, но не мог и отделиться от него, так как любил всей душой и отца, и всю свою семью. И получалось, что он, как часть семейства Беркана, должен был разделять его взгляды, по крайней мере, при посторонних иначе быть не могло. Тод никогда бы не позволил себе в разговоре с чужими людьми осуждать поступки и взгляды своего отца. Все их разногласия клокотали в страстных спорах в кругу семьи. Тод не боялся высказать отцу свое мнение, поспорить с ним, но при посторонних он оставался верным сыном Беркана, хотя бы внешне поддерживающим его.
— Многие земледельцы выступают за передел земли.
Голос Тода вдруг стал тусклым и невыразительным, а сам он старательно прятал глаза от пристального взгляда Лессиры. А Лессира, встретившая, наконец, человека, имеющего прямое отношение к кругам, затеявшим этот большой, можно сказать, государственный спор, жаждала услышать из его уст мнение противоположной стороны, противоборствующей народному собранию и самому царю.
— Дело в том, что они придерживаются тех взглядов, что малочисленные семьи, не справляющиеся со своими наделами должны поделиться с теми, у кого есть все возможности обрабатывать землю, получать два урожая.
— Что означает, малочисленные семьи?
— Это те семьи, где число детей, последователей своих отцов, мало. Значит, считают многие земледельцы, они не так нуждаются в плодородных и тучных полях, как многочисленные, способные возделывать земли, получать хорошие урожаи, что, в конечном счете, идет во благо, прежде всего, государству.
— Ты сказал многие, а твой отец среди них?
— Да.
Длинная и узкая улица вывела их на просторную площадь, возвышающуюся над морем. Перед их взором открылась панорама необъятного морского простора, лазурной гладью уходящего за горизонт. Море, казалось, было повсюду. Оно ограничивалось сушью только лишь с одной стороны, там, где наступал предел Аталлы, где мраморные парапеты площади и величественно застывшие поблизости от них столпы главных морских ворот Атлантиды, соприкасались с его волнами, уходя прочь же от них море просторно распахивалось от края и до края.
Легкий морской ветерок лениво играл приспущенными полотнами белоснежных парусов замерших у причала торговых кораблей.
Лессира, Тод, и стоящая поодаль Назира, молча любовались раскрывшейся перед ними панорамой. Они свободно, всей грудью вдыхали свежий морской воздух. Море, представшее в этот день их взору, было спокойно, оно неторопливо несло к горизонту свои волны. Со стороны причала, где готовилось к дальнему путешествию судно, ветер приносил чьи-то крикливые голоса, то и дело доносился шум — на палубу загружали разные товары, за пределами Атлантиды слывшие редкими и даже диковинными.
— Я стараюсь бывать здесь часто, когда выдается время, — сказал Тод, — мне нравится видеть этот бескрайний простор, дышать морским воздухом. Здесь легко думается о дальних странах и землях, представляются путешествия и дороги. А ты бываешь здесь? — обратился он к Лессире, устремившей взор вдаль, туда, где у края земли встречается море с небом.
— Иногда, — едва слышно произнесла она, не в силах оторвать взгляд от таинственной синей дали.
— Ты, вероятно, живешь на другом поясе? Позволь узнать, из какой ты семьи, кто твои родители?
— Я? Я… мои родители… вернее, мой отец… э-э… он астроном.
— О-о! Асурамай! Ты его дочь?!
— Ты… ты его знаешь?! — Лессира почувствовала, как ее щеки опалил яркий румянец. Ей еще не приходилось лгать, поэтому, попав в нелепое положение, она почувствовала себя совсем неуверенно. Но ведь не могла же она сказать юноше, что она царская дочь. В конце концов, какое ей дело до того, что он о ней подумает, если вдруг выяснится правда: она видит его в первый и последний раз.
— О нет, конечно, лично я с ним незнаком, но наслышан о нем, как о человеке больших знаний и великого ума.
Лессира с облегчением выдохнула воздух, который, казалось, плотным сгустком, вдруг заполнил всю ее грудь. Она с удивлением прислушивалась к своим ощущениям и спрашивала себя, с чего это вдруг она так разволновалась, когда этот молодой красавец едва не уличил ее во лжи? Разве имеет хотя бы какое-то значение восхищенный блеск его темных, почти черных глаз, когда он обращает свой взор к ней, а когда улыбается, то тепло и нежность, струящиеся, казалось, из самого его сердца, горячей волной охватывают ее всю, от чего сердце начинает испуганной птицей колотиться в груди. Разве важно этой ей, избалованной вниманием и почтением приближенных, готовых в один миг выполнить любое ее желание? Она, стоя около него, смотрела в его глаза и думала, что подобных ощущений в ее сердце еще не бывало. Почтение и восхищение, оказываемые ей, как дочери царя Хроноса, не шли ни в какое сравнение с тем чувством, что читалось ею в глазах Тода, который даже и не знал, кто она есть на самом деле.
— Твой отец — поистине великий человек! — восторженно говорил Тод. — Он может прочитать звездное небо и предсказать расположение звезд в любое время года! Звезды для него — открытая книга! Это замечательно!
— Ты я вижу поклонник Асурамая… э-э… моего отца. А сам ты чем занимаешься? Сам ты кто? Тоже, как и твой отец, земледелец?
— Нет, — тяжело вздохнул Тод, вспомнивший каких усилий стоило ему переубедить Беркана, когда пришло время взросления. — К величайшему огорчению отца, я не земледелец. Я архитектор.
— Ты?! — удивилась Лессира. — Но ведь ты так еще молод! Я знаю, что в это дело посвящены только умудренные опытом старцы.
— Да, ты сведуща во многих вопросах, — заметил Тод, лукаво улыбаясь. — Ты права, великими секретами владеют лишь они, но сокровенные знания отданы им Богами не ради них самих, их заслуг и опыта, а ради пользы и процветания Атлантиды. Поэтому, выбирая наиболее достойных и старательных учеников, они делятся с ними своими секретами. Точно так же было и с ними, в их пору взросления — посвященные, выбирая лучших, отдавали свои великие знания, чтобы это дело, столь нужное людям, жило в веках.
— Как же тебе удалось получить согласие своего отца? Он ведь не мог не возражать против твоего выбора.
— Ты, как всегда, права, о, разумнейшая Клита! — Тод, прижав руку к сердцу, поклонился Лессире. — Он возражал. Все мои братья, а их в нашей семье пятеро, продолжают дело отца, и только я один, получается, предаю его. Он долго не мог примириться с этим, и только теперь, когда я оказался в числе избранных, старательных учеников, которые могут получить от посвященных великих мастеров драгоценные знания, он, как мне кажется, успокоился за мою судьбу.
В воздухе посвежело и с моря подул резкий прохладный ветер. Несмотря на то, что солнце, как и утром, было еще высоко в небе, — оно вообще не уходило с небосвода в теплое время года, — вечерняя прохлада незаметно подступала к Аталле со стороны моря.
— Ну что же, — вздохнула Лессира, поворачиваясь спиной к морской глади, властно притягивающей ее взор, — нам с Назирой пора возвращаться. Я благодарю тебя, Тод, за время, что ты провел с нами.
— Я был рад знакомству с тобой, о, прекраснейшая Клита! Позволь мне проводить вас до канала, где, должно быть вас ждет пирога?
Лессира с улыбкой кивнула, и они двинулись в обратный путь.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 27 фев 2012, 21:12 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 5

Благовония и ароматные масла струились в воздухе. В просторной комнате без окон, сплошь затянутой пестрыми коврами, было душно от горевших свечей, их было множество — высоких и приземистых, витых и стройно тонких в причудливых массивных подсвечниках, всевозможных цветов и оттенков. Свечи были повсюду, они бросали скопища теней на глухие ковровые стены и мозаичный пол, их отсветы играли на белом лепном потолке.
Гродж, архонт пятого острова Атлантиды, расслабившись, возлежал почти обнаженный, лишь светлый набедренный пласт ткани оттенял смуглую кожу его мускулистого тела. Возле него хлопотала высокая молодая женщина, так же, как и архонт, почти обнаженная, красные полоски ткани, похожие по цвету на пурпур, обхватывали лишь ее упругую, высокую грудь, едва прикрывали красивые бедра. Женщина, меняя чаши с белыми, розовыми, алыми мазями и кремами, тонкими, проворными пальцами, будто лаская, нежно натирала смуглое тело архонта.
Наконец, легкий массаж был закончен. Женщина, почтительно поклонившись, неслышно отступила в тень, туда, где угол комнаты был менее всего освещен. Она знала, что в такие мгновения расслабленного и погруженного в сладкую негу господина нельзя тревожить неловким, резким движением, поэтому ее шаги, похожие на безмолвные, осторожные блики свечей на стене, были неслышны и легки.
— Продолжай, Лилит! — властно распорядился Гродж. — Плохо сегодня ты выполняешь свою работу. Я тобой недоволен. Да, и сходи, проверь, готова ли купальня, горяча ли в ней вода.
Лилит, слегка растерявшись от грозного недовольства господина, поспешно выступила из тени и, замерла на миг, соображая, какое же из приказаний выполнить прежде.
— Что ты застыла, словно изваяние?! — загремел Гродж. — Я же сказал, продолжай! Оглохла ты что ли?
Лилит вновь поспешно принялась за дело, каждое ее движение успокаивало Гроджа, напряжение постепенно покидало, наступало приятное расслабление, томившее все его тело.
Сегодня Гродж устал, весь этот день, горячий от яркого солнца и праведных трудов, он провел в своем зиккурате — огромном, каменном сооружении, построенном прямо в горе, приземистой и широкой, занимавшей собой восточную часть пятого острова Атлантиды. В самом ее центре искусными и старательными строителями было вырублено округлое углубление, основание которого уходило прямо к подножию горы. Из обнимавших его высоких стен под уклоном к земле выдолбили скамьи, где жители пятого острова могли, не мешая друг другу, лицезреть развертывающееся внизу, на арене, захватывающее дух боевое сражение.
Округлая арена, ощетинившаяся подстриженной зеленью трав, была местом учений, а чаще всего, настоящих битв доблестных воинов Гроджа. Архонт, считавший ратный труд главным для любого могущественного государства, способного завоеваниями расширить свои владения, обрести власть над другими народами, мечтал посвятить себя этому. Поэтому все время своего властвования пятым островом он воспитывал из своих подданных воинов.
Под возбужденные крики публики, яростно сверкая клинками и медными щитами с изображением храброго льва — символа воинственного острова Атлантиды, — две фаланги воинов вступали в сражение друг с другом. Битвы бывали яростными, порой, с беспощадными, как на поле брани, ударами. Не один раз трава, покрывающая арену, орошалась кровью раненых воинов. Решить исход схватки мог лишь сам архонт, только он один владел правом оставить битву незаконченной, и сохранить жизнь воинам уступающей в бою фаланги, или же довести бой до полного, победного завершения, и тогда, пока под восторженный вой публики торжествовали гордые победители, арена медленно впитывала кровь, сочащуюся из ран поверженных людей.
За время своего правления пятым островом Атлантиды Гродж сумел большую часть мужского населения превратить в воинов. Он всячески приветствовал и щедро одаривал этот труд, делая его наиболее привлекательным для мужчины. Поэтому почти все мужчины острова посвятили себя военному делу, многие из них, обученные и натренированные в беспощадных боях, входили в число войска атлантов, иные же становились дворцовыми стражами. Так или иначе, но кто однажды взял в руки медный щит и острый меч, кто сражался в жестоких боях на арене архонтова зиккурата, тот уже не мог стать земледельцем, гончаром или ткачом, — человек, ощутивший трепетавшими от напряжениями ноздрями острый запах крови, уже никогда не расставался с оружием.
Гродж был горд теми достижениями, которые приносила изобретенная им система военного воспитания подданных. Но к его величайшему огорчению царь Хронос так и не оценил его праведных трудов, не поддержал его намерений обеспечить Атлантиде военные славу и доблесть.
— Атлантиде нет надобности воевать с другими народами, — недовольно хмуря брови, сказал как-то Гроджу Хронос, когда архонт вновь попытался склонить царя на свою сторону. — У атлантов всего в достатке, они живут в богатстве и благополучии. Нет государства более могущественного и такого же процветающего, как Атлантида. Зачем нам воевать? Что могут атланты найти на чужой земле? Им нечего искать, у них есть все!
— Позволь возразить тебе, царь Хронос. Помимо богатства есть еще власть и могущество. Если мы будем слишком миролюбивы, нас не будут бояться другие народы, появятся и у нас чужеземные войска, жаждущие забрать у атлантов их благодать. И потому нам надо устрашить соседей, дабы у них не возникло преступных мыслей покорить наше государство.
— Зачем сильному устрашать слабого, слабый и без того боится сильного. Еще раз повторяю тебе, о, архонт Гродж, у Атлантиды великое могущество и покровительство Богов, ей не нужны военные походы и сражения. И я не намерен впредь это обсуждать!
Царь Хронос не единожды высказывал Гроджу свое недовольство порядками, установленными архонтом на пятом острове. Как человек миролюбивый и добросердечный, он не приветствовал столь жестокого воспитания Гроджем своих воинов. Хронос под угрозой лишения звания архонта запретил Гроджу проводить бои со смертельным исходом для кого бы то ни было из их участников. Архонт, скрипя зубами, должен был подчиниться царю, но его зиккурат, хотя уже и не так часто, как в былые времена, но по-прежнему оглашался воинственными криками состязающихся в бою фаланг и иступленными воплями публики, разгоряченной жаркой битвой. Причем, Гродж, как всегда, всем своим существом поглощаемый сражением, не спешил раньше времени отдать приказ об окончании боя, чтобы не испортить красоты действа. Он сознательно оттягивал наступление момента, когда по жесту его руки резкий звук гонга гулкими волнами разнесется по всему зиккурату.
И чем дольше Гродж откладывает этот миг, тем все исступленнее публика в предчувствии яркой развязки, и тем слаще победа одной из фаланг, ведь, как в настоящем бою, она всегда на стороне тех, чьи потери меньше. Поэтому победа в архонтовых боях неизменно присуждалась той из противоборствовавших сторон, которая меньше всего вынесла с арены раненых или убитых. Гродж просто вынужден был ослушаться царя, — даже под страхом потери архонтства, он не мог позволить сломать свою военную систему, созданную им и проверенную в жизни. Как кузнец ударами молота ловко лепит из мягкого, разгоряченного огнем металла нужную форму, так и архонт ковал и филигранно оттачивал боевое мастерство своих воинов. И уж здесь никак не обойтись без настоящих битв, а там, где битва, — там всегда смерть. Не хочет Хронос войны с соседями, противится он тому, чтобы атланты пятого острова постигали боевую премудрость, испытывая крепость своих клинков на чужеземцах, придется отдавать в жертву своих, — ничего не поделаешь, Бог войны любит жертвы, так же, как любит он и красивые сражения.
Впрочем, сегодня архонт остался недоволен битвой на арене зиккурата. Едир, предводитель наиболее искушенной в воинском мастерстве фаланги, широкоплечий и коренастый, как молодой дуб, с верной и твердой рукой, вдруг на миг потеряв бдительность и осторожность, невольно подставил для удара неприкрытый щитом бок. Архонт видел, как чей-то клинок в одно мгновение вонзился в его тело, кровь окропила одежду, полилась на землю. Едир рухнул на землю.
Гродж искренне верил в то, что воин, потерявший зоркость и особое чутье, теряет право на жизнь, он никогда не отступал от этого правила — слабый должен уступить место более сильному, — но сегодня он почему-то, почти непроизвольно, вдруг выбросил вперед руку, и тут же зазвучал гонг. По рядам зрителей, настроенных на увлекательное зрелище, обещавшее стать даже захватывающим, понесся единый вздох разочарования. Гродж и сам испытывал разочарование, быть может, от того, что один из лучших его воинов, непобедимый Едир, как будто забывший всю свою воинскую премудрость, прививаемую умелыми учителями ему и другим почти с самого отрочества, сегодня проявил глупую неосторожность и пал на поле брани, обагрив его кровью; а может быть, корень разочарования архонта таился в том, что слабость эту проявил сегодня он сам — беспощадный Гродж, в чьем сердце никогда не было жалости к слабым.
Он презирал слабаков, считал, что каждый из них достоин смерти, поэтому спокойно лицезрел даже самые кровопролитные бои, ждал исхода. Но сегодня, наверное, в первый раз он увидел, что и сильный может стать жертвой рока. И он торопливым, даже слишком торопливым, жестом властно потребовал гонга, дабы спасти жизнь одному из лучших своих воинов, едва ли не самому сильному из них.
Зачем же он спас Едира? Пусть бы погиб на поле сражения, коль ничему его не научили годы воинской учебы в школе самого архонта. Горько, горько было архонту. К чему все его старания создать для Атлантиды непобедимое войско, ради чего ему приходилось рисковать милостью царя Хроноса и собственным знатным положением, если усилия его напрасны, ведь уходящий день показал, что любой из его воинов, даже такой отважный и сильный, как Едир, может пасть в бою?
Гродж недовольно заворочался под быстрыми, нежными руками Лилит, без устали растиравшей ароматной мазью его расслабленное, недвижимое тело.
— Довольно! — архонт с вздохом повернулся на спину и распорядился: — Ступай, проверь, готов ли бассейн. Да, и позови в купальню Сахура. Пусть захватит свои гороскопы.
В купальне архонта свет серебрящимся потоком струился сквозь высокие, от пола до белого, лепного потолка, арочные окна; голубоватая гладь бассейна с горячей водой, занимавшего собой почти все пространство, рождала на прохладных мраморных стенах с едва различимой сетью розоватых прожилок прозрачные капли росы. Капли от струящегося над водной гладью пара лежали повсюду: на мозаичном полу, на массивных дубовых скамьях, на которых оставлял по обыкновению свою одежду архонт, на золотистой поверхности стола у одной из скамей, где уже стоял запотевший кувшин с виноградным морсом и большое блюдо с фруктами.
Хмурый и мрачный архонт не спеша вошел в купальню. Одним движением он сбросил с себя легкую набедренную повязку и, осторожно ступая по гладким ступеням, спускающимся в воду, погрузился в бассейн. Вода обхватила мощное тело архонта, обняла его, и он, взмахивая то одной рукой, то другой, было поплыл, но потом вдруг остановился, замер, повернулся на спину и, неподвижный, застыл на воде. Архонт не знал большего удовольствия, чем быть в воде, чувствовать ее прикосновение.
Почти каждое утро после пробуждения и перед тем, как отойти ко сну, он приходил сюда, чтобы погрузиться в воду, в зависимости от настроения и событий предстоящего или уходящего дня, то в горячую, то в холодную. Сегодня по его приказу слуги наполнили ему бассейн водой из горячего источника, ибо сегодня он жаждал для своего уставшего тела расслабления. Оно, уже почти наступившее под руками Лилит, нежившими приятными прикосновениями и тонкими ароматами, после вновь ушло, и вот теперь медленно возвращалось, принося успокоение каждой клетке его тела, прогоняя прочь память о неприятном, но уже уходящем дне. Бодрость и жажда жизни вновь были с ним, показались странными и чужими пережитые недавно мысли. Что это и в самом деле с ним приключилось? С чего вдруг его посетили неуверенность и усталость, разве же он не архонт, не владыка острова, где живут самые сильные, удачливые в воинских премудростях люди?
Сахур, астроном Гроджа, терпеливо ждал у дверей купальни. Он знал, что появиться перед архонтом в неподходящий момент, а тем более, когда он в воде, — дурной знак, можно навлечь на свою голову гнев грозного правителя. Обычно Гродж сам звал Сахура, чтобы тот написал гороскоп, или же архонт беседовал с астрономом, чтобы просто узнать, каково расположение звезд, о чем они говорят. Но три дня назад Сахур, впервые за все лета своей службы во дворце архонта, сам попросил встречи с Гроджем. И сегодня, когда должна была она состояться, Сахуру было не по себе, ему прекрасно был известен вспыльчивый нрав правителя, который мог привести как к благоприятному исходу, так и к самым плачевным последствиям. И все-таки, успокаивал сам себя астроном, он поступает правильно, — то что открыли звезды не может принадлежать только ему одному, он обязан рассказать об этом правителю и предупредить об опасности.
Наконец, Лилит подала ему знак, и он несмело вошел в купальню, осторожно ступая по разноцветным плитам влажного пола, приблизился к дубовым скамьям, где в просторном, ослепительно белом хитоне сидел архонт, взбодрившийся и порозовевший после купания, он пил прямо из кувшина виноградный морс, несколько капель упали на складки его одежды, оставив на ней розовые нежные пятна.
— Приветствую тебя, Сахур! — сказал Гродж, указывая рукой на стоящую рядом скамью. — Давно ли ты следил за звездами, сопровождающими путь нашей Атлантиды?
— О великий правитель, за этим я слежу всегда, — молвил Сахур, порываясь встать, но Гродж подал знак, указующий на скамью, и астроном уселся вновь, на самый ее край неловко и несмело.
Гродж пристально смотрел в глаза Сахура, будто стараясь еще до его слов, прочитать в них ответы на свои вопросы.
— Слышал я, что ты хотел со мной встретиться. Так ли это?
— Да.
— Так говори!
— О, великий правитель, тебе известно, что я занимаюсь астрологией… конечно… по мере своих сил и возможностей.
— И что же? — нетерпеливо воскликнул Гродж. — Что же ты узнал на этот раз? Можешь толково выразить словами?
— О, великий правитель, — несмело заговорил смущенный Сахур, — мои познания скромны. И я даже думал, что они могут быть ошибочны, поэтому не хотел беспокоить архонта этим. Но я должен…
— Беспокоить? — насторожился Гродж. — Чем беспокоить? Что тебе рассказали звезды? Говори!
— Звезды… звезды говорят… скоро произойдет соединение нескольких планет…
— И что же?! Говори! — грозно загремел голос архонта.
— Такого еще не было ни разу на памяти ныне живущих людей. В древних мудрых книгах говорится об этом явлении, как о страшном предупреждении. Люди должны быть готовы к большим бедствиям, которые могут постигнуть страну в будущем.
— Когда же произойдет это соединение?
— Я не могу точно сказать, когда это произойдет, дата, скорее всего, будет неточной. Судя по расчетам, это должно произойти в году 6 кан, в один из дней месяца сак.
— Сейчас месяц шуль, значит, если верить твоим предсказаниям, всего через несколько месяцев.
Наступило молчание, нарушаемое лишь клокотом голубей за распахнутыми настежь окнами. Архонта неприятно удивили слова астронома, он не знал, верить ли его предсказанию, такому неожиданному и страшному. Он вдруг припомнил несколько верных пророчеств Сахура, сделанных им на основе расположения звезд на атлантическом небосводе. Но то были давние события, теперь ему эти предсказания в деталях уже и не вспомнить, архонт помнил только, что касались они его начинаний в строительстве зиккурата и военных школ для атлантов. Сахур тогда оказался прав, его дело родилось и стало мужать, архонт надеялся, что доведется ему еще увидеть и окончательную победу — боевое крещение его воинов в настоящих сражениях, которые принесут и ему, и Атлантиде несметные иноземные богатства, беспредельную власть и могущество. Но выходило так, что нынешнее предсказание Сахура могло полностью перечеркнуть все надежды Гроджа на военные победы, и это было ему не по нраву.
— Что же должно произойти на нашей земле? — первым нарушил молчание архонт.
— Звезды этого сказать не могут. Но в книгах древности говорится о большом сотрясении почвы, ее затоплении водой, о многих жертвах.
— Зачем же ты мне об этом поведал? — спросил архонт, буравя Сахура тяжелым взглядом. — Чего ты ждешь от меня? Отменить небесный приказ я не могу, изменить ход событий, назначенных свыше, даже мне не под силу. Так не благо ли для меня и моих подданных, даже если твое пророчество и истинное, не ведать ничего о нем? Ты же решил возложить на меня тяжкие думы насчет своего предсказания. Зачем? Я хочу понять!
— О, великий правитель, я мыслил, что мне надобно предупредить людей о том, что я сам узнал.
— Зачем? Чтобы они, с тревогой глядя в небо, мучительно ждали своей погибели, чтобы опасались каждого наступившего дня, как последнего? Так не лучше ли просто не ведать о твоем страшном пророчестве, тем более, что оно может и не сбудется? Пусть они спокойно наполняют свой желудок вкусной едой, веселятся и ликуют, устраивают пиршества, пусть любят друг друга, пусть женщины нежатся в сладких объятиях сильных мужчин и рожают детей. Нет, я не стану будоражить людей, не стану сеять смуту и панику. И тебе я это запрещаю!
— Но ведь, предупрежденные, они будут готовы к бедствию, а значит, некоторые смогут спастись.
— Разве они смогут спастись, не зная, какая участь им уготована? — голос архонта, принимая привычные властные интонации, вновь грозно загремел. — Нет, я запрещаю тебе, Сахур, тревожить людей своим предсказанием! Пусть будет так, как будет! А теперь ступай с миром. Да не вздумай ослушаться меня!
Такой уж, видно, выдался сегодня день, что архонт, особенно после разговора с Сахуром, снова чувствовал себя разбитым. Купание принесло ему обычное бодрое состояние, но Сахур, будь он неладен, все испортил. Гродж, раздосадованный и отягощенный мрачными думами, отправился в опочивальню.
Там его, как обычно, ждал изысканный стол и вина, аромат благовоний струился вокруг. Архонт рассеянным взглядом окинул пиршественный стол и устало опустился на широкое под прозрачным пологом ложе. Вошла полуобнаженная Лилит, а следом за ней еще несколько женщин, грациозных и крутобедрых, их тела были прикрыты лишь легкими, прозрачными одеждами.
Лилит замерла в ожидании приказаний своего господина, тот мельком взглянул на вошедших, и властным жестом велел им удалиться. К большому разочарованию прекрасных посетительниц, обожавших бывать у своего сильного и красивого господина, сегодня он не был расположен к обычным вечерним развлечениям.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 04 мар 2012, 21:32 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 6

После расставания с Лессирой Тод вернулся на то место, где они вместе любовались бескрайней гладью моря, такой таинственной и волнующей. Перед его мысленным взором снова и снова возникал прекрасный образ Лессиры, которая в его смятенных мыслях звалась не иначе, как Клита. Взволнованный воспоминаниями, он неподвижно стоял у парапета площади, простирающейся прямо к морю, его ладони ощущали прохладную шероховатость камня. Перед мысленным взором Тода вновь и вновь возникал образ Лессиры, — он явственно видел ее изумрудные глаза, устремленные вдаль туда, где море падало за горизонт. Тод помнил каждое слово, сказанное ею, помнил, какие эмоции отражали при этом ее глаза, как черты лица отзывались на выплескиваемые через речь чувства, — то спокойные, то страстные, а то и гневные. Он не мог бы точно сказать, что же его привлекло в Лессире больше всего — красота облика или ум и проницательность, — скорее всего, и то, и другое, и третье, все, что имело отношение к ней, пробуждало в нем целую гамму самых разных чувств, каждый ее жест и взгляд был прекрасен для него.
Тод был покорен Лессирой сразу же, с первого мгновения, когда он только увидел ее у фонтана, раздосадованную и гневную. Он ощущал какую-то необычность во всем ее облике, несоответствие прекрасного, почти неземного, облика, ее утонченных манер с тем местом, простым и обыденным, где она стояла, подобно богине, сошедшей с небес, — ослепительной, с сияющими изумрудными глазами, с разметавшимся по ветру белокурым шелком волос. Говорят, было время, когда Боги ходили по земле, и сегодня Тоду вдруг показалось, что дочь одного из небожителей спустилась на землю. Быть может, для того, чтобы забрать его сердце, сердце обычного земного человека. Чем же он заслужил такую великую милость? Но разве такое может быть, ведь богиням место на небе, а не на грешной земле.
Тод вернулся домой только к ночи, когда луна невесомо и призрачно стала проявляться на небосклоне, но не было звезд на небе, так и не успевшем погаснуть за долгий летний день. Дом Беркана стоял погруженный в покой и тишину, все его обитатели уже давно спали. Тод легкими шагами пересек широкий двор, припал к ступени фонтана, воды которого выбиваясь из верхней, самой малой чаши шумным каскадом падали к его основанию. Склонившись над зеркальной гладью фонтана, здесь у самого края почти невзволнованной и нетронутой, он неподвижно рассматривал свое отражение, а затем с вздохом, зачерпнув обеими ладонями прохладной воды, освежил пылающее лицо. Заходить в дом не хотелось, ему казалось, что там его мысли о Лессире уже не будут такими волнующими и возвышенными, их стеснят пределы родного очага, его стены, крыша, а им для вольного полета необходимо было это бескрайнее небо с одинокой луной, так и не разгоревшейся на летнем небосклоне.
Он устроился поудобнее на скамье, где вблизи умиротворяющего водного шелеста фонтана в былые времена так любили посидеть они с отцом. Беркан рассказывал сыну красивые легенды о великом прошлом Атлантиды, когда Боги жили среди людей. Глядя на сверкающие от солнечного света стремительные струи воды, Тод ясно представлял себе описываемые отцом удивительные события, в мыслях он был там, среди людей безвозвратно канувшего в лету времени. Он представлял себя то прорицателем, чей третий глаз ясно видел прошлое и будущее, то великим магом, имеющим Вимана Видия — чудесную воздушную повозку. Он явственно видел себя в ней, летящим прямо по воздуху, внизу его взору раскрывалась благодатная и цветущая родная земля, ее заботливо взращенные сады, просторные парки с рядами кипарисов и фруктовых деревьев, широкие площади, блестящие разноцветной мозаикой купола дворцов, их высокие и статные мраморные колонны. Как говорил отец, все эти вещи, ясновидение, воздухоплавание, и множество других, о чем уже даже утрачена память сказителей, бывшие обычными для прежних атлантов, теперь для живущих ныне стали чудесами. Люди лишись многих даров Богов.
Юный Тод, внимая отцу с широко раскрытыми, изумленными глазами, взволнованно спрашивал его, почему Боги так сурово обошлись с атлантами, на что отец лишь пожимал плечами, кто же знает почему.
— Мой отец, — сказал как-то Беркан, — рассказывая мне о прошлом, его легендах и сказаниях, говорил, что Боги покинули эту благодатную землю и унесли с собой даже память о многих своих чудесах потому, что люди перестали тянуться к небу, они приросли к земле, к ее повседневным радостям и заботам, ставшими столь притягательными для них.
— Что означает, приросли к земле? — вопрошал мальчик.
— Я и сам не знаю, что отец имел в виду, он не пояснял, а я и не спрашивал. Наверное, это означает, что заботы поглотили людей. Но разве можно быть свободным от них?
Тод не знал, почему вдруг ему вспомнились эти картинки из далекого детства. Возможно, причиной тому стал необычный день, прожитый им. Он всколыхнул в его памяти, поднял с самого ее дна давно забытые события из жизни, они непроизвольно и свободно появлялись в его мыслях, как если бы он поставил перед собой цель подвести черту своей жизни. Самое интересное заключалось в том, что события эти, конечно же, никак не были, да и не могли быть, связаны с Лессирой, но именно она, яркой звездой заблиставшая вдруг на его небосклоне, стала для него той причиной, которая толкает оценить свою жизнь, посмотреть на себя со стороны, быть может, для того, чтобы понять, а каким же взглядом посмотрит он, этот единственный, важный и нужный человек.
Вновь и вновь вспоминая образ Лессиры, каждое ее слово, ее взгляд или мимолетный жест, он чувствовал, как от страшной мысли больше не увидеть ее, его охватывает непреодолимое волнение, заставляющее судорожно и больно сжиматься его сердцу. И в самом деле, с чего он решил, что еще хотя бы раз встретится с нею? Судя по ее нраву, она неприступна и горда, да к тому же еще и небесно прекрасна, как же он, — по сравнению с ней такой простой и обычный, — смеет мечтать о ней? Усилием воли он отогнал от себя навязчивые мысли, приносящее смятение и беспокойство его взволнованному сердцу. Он заставил себя не омрачать этот день, несравненный ни с каким другим, тяжелыми тревогами, сегодня он будет наслаждаться только им, этим днем, подарившем ему встречу с самой прекрасной девушкой на всей земле.
Погруженный в свои мысли и мечты Тод не услышал, как негромко хлопнула дверь в доме, и раздался едва различимый в шуме фонтана звук шагов. Затем негромко прозвучал голос, и легкая рука легла ему на плечо.
— Ты почему не ложишься спать? — Тод обернулся и увидел свою мать, ее глаза смотрели на сына с тревогой и заботой. — Ты чем-то обеспокоен? Что с тобой?
— Не волнуйся, мама. Я здоров.
— Тогда почему же ты не идешь в дом, сидишь здесь один среди ночи?
Тод знал, что от матери нельзя скрыть своих мыслей и переживаний. Да он и не привык их таить от нее. Но даже если он и захотел что-то удержать в себе, в своем сердце, ему бы это не удалось, — одного мимолетного взгляда матери было достаточно, чтобы та поняла, чем сегодня живет ее Тод. Поэтому он всегда рассказывал ей, как прошло время, проведенное вне дома. По обыкновению вечером он входил в ее опочивальню. Там горели свечи в золотых подсвечниках, дымились благовония, он знал, что это всегда предшествовало ее молитвам, посылаемым Богам во имя мира и счастья родной земли, своих детей. Но прежде чем обратиться к Богам, Нефрит заботливо усаживала сына рядом с собой на пушистый ковер к приземистому столику на широких, увитых лепными листьями ножках, наливала ему из кувшина душистый напиток, ласково расспрашивала о пережитом им времени. Они, радостно глядя друг другу в глаза, будут говорить долго, пока не придет время Тоду удалиться к себе и со спокойствием умиротворенно отойти ко сну, а Нефрит начнет вечернюю молитву Богам.
— Мама, от тебя мне не утаить, не скрыть своих мыслей. Я скажу тебе всю правду. Мне встретилась сегодня прекрасная девушка, самая лучшая на всем белом свете! Я покорен ею! Сердце мое в смятении!
— Почему же сердце твое в таком смятении, что ты не можешь уснуть? Что беспокоит тебя?
— Она слишком прекрасна для меня, — упавшим голосом сказал Тод. — Мне никогда не быть с нею, не видеть ее, не дышать с нею одним воздухом! Мама, это так больно!
— Но почему же не быть тебе с нею? Кто она, расскажи мне?
— О, она… она дочь великого человека… астронома Асурамая.
Мать покачала головой и светло улыбнулась.
— И что же с того? Чем же плох ты? Твой отец ничем не хуже Асурамая, только лишь в том различие между ними, что разные дела они вершат. Во всем же остальном я не вижу различия между ними, они оба уважаемые люди. Значит, и их дети достойны друг друга. Ведь и ты не уступаешь своему отцу — тебя ждут большие, может быть, даже великие дела. Поэтому волнение твое, все сомнения твои лишь от сильного чувства, охватившего тебя.
Она подошла к сыну, обняла, прижала его голову к своей груди.
— Успокойся и отправляйся спать. Сон тебе поможет унять волнение, он успокоит тебя. А когда ты проснешься, ты поймешь, что все твои страхи были напрасными.
— Может, ты и права. Да, я пойду в свою опочивальню.
— Тебе надо отдохнуть, ведь наступающий день принесет хлопоты.
— Какие?
— А ты забыл? Наступает праздник первого урожая. На главной площади Аталлы соберется весь город, будем веселиться и прославлять Богов.
Тод вдруг улыбнулся своим переживаниям. Как же он мог забыть о празднике урожая? Должно быть, сама судьба посылает ему случай увидеть Клиту, поближе узнать ее, ведь на празднике будут все, от мала до велика. И там он обязательно встретит ее, найдет среди множества людей, может быть, даже признается ей в своих чувствах. Но главное, что он вновь увидит ее глаза и улыбку, услышит ее голос!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 05 мар 2012, 15:52 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 7

Площадь перед дворцом Хроноса с той поры, когда солнце сменило летнюю, призрачную луну на небосводе, пустынная и молчаливая, к восхождению светила в высшую небесную плоскость, стала заполняться праздничным народом. В воздухе, еще не утратившем ночной свежести, всплескивался веселый, звонкий смех, слышались оживленные голоса. На мозаичной поверхности площади все меньше места оставалось свободным от чьих-то ног и праздничных туник и хитонов, легко касающихся своими краями каменной мозаики, — гладкой, отшлифованной почти до зеркального блеска. Радостные люди, собравшиеся на праздник первого урожая, непринужденно беседовали друг с другом, каждый из них находился в сладком предвкушении веселых зрелищ, вкусного угощения, прекрасной музыки. Музыканты были уже здесь, на площади, они держали наготове свои арфы и флейты, не отрывая взглядов от внешних ворот царского дворца, с нетерпением и легким волнением ждали появления Хроноса и его свиты, чтобы встретить их торжественными звуками нежной мелодии. Но царя все не было. Взгляды атлантов были обращены к террасе царского дворца, откуда в дни праздников и народных собраний появлялся Хронос, чтобы через миг, преодолев короткий путь сквозь ряд колонн, выйти на балкон к народу. Но сегодня белоснежное плато балкона долго оставалось пустым. Народ на площади начинал волноваться: такого еще не бывало, чтобы Хронос заставлял себя так долго ждать.
Тоду, который пришел в числе первых, не стоялось на месте, он, беспрестанно озираясь по сторонам, в волнении мерил шагами площадь из стороны в сторону. Он страстно мечтал, и в то же время боялся увидеть Клиту. Как она встретит его? Что он ей скажет? Душевного волнения и сильного сердцебиения ему было не унять. Но Клита все не появлялась. Вот уже собралось много самого разного люда — жителей со всех поясов Аталлы, — а ее так и не было. Не может же, в самом деле, она не прийти на самый почитаемый всеми атлантами праздник, — едва ли не каждый миг спрашивал себя Тод. Он, пробираясь сквозь толпу, вновь и вновь всматривался в лица, но не находил среди них того единственного, прекрасного лика, который он так жаждал увидеть.
Наконец, звонкие трубы возвестили народу о появлении царя. Хронос в сопровождении архонтов Атлантиды и дочери своей предстал перед ликующей толпой, приветствовавшей его громкими, слитыми в единый гул восторженными криками. Хронос молча без улыбки смотрел с балкона вниз, туда, где за пределами массивного мраморного парапета, у его ног радостно кричала толпа. Но лик царя был темен и угрюм, печаль черной тучей отразилась на нем.
Несколько дней, прошедшие со времени его тяжелого разговора с Верховным жрецом, до неузнаваемости изменили облик Хроноса. Он не мог больше спать и веселиться, не мог по своему обыкновению радостно управлять любимой страной, не мог жить. Покой и душевное равновесие теперь ему были чужды. После грозного предсказания Микара Хроносу не удавалось отрешиться от его страшных слов. Больше всего на свете он хотел бы стереть из памяти слова Верховного жреца, гулким эхом беспрестанно звучащие в его душе, забыть их и никогда не вспоминать. Но он знал, что предсказания Верховного жреца истинны, Микар не ошибается, глаз Богов, живущий в нем, ни единого раза не обманул его. И значит, Атлантида, действительно, должна умереть, а вместе с нею и все они. О, Боги, как же ему в это поверить?! Как же ему, царю этой процветающей страны, жить теперь с этим, каждый миг ожидая для своего народа самого страшного? Противоречивые чувства раздирали на части его разум.
Долгими бессонными ночами, неподвижно сидя на террасе и вдыхая свежесть воздуха, принесенного ветром с бескрайних морских просторов, Хронос, терзаемый тяжелыми сомнениями, то решался объявить всему народу о надвигавшемся бедствии, то склонялся к тому, чтобы удерживать сие в тайне, дабы не сеять панику, не опустошать родную землю. Царь не мог бы даже и в кошмарном сне представить себе панического, пусть и спасительного бегства атлантов, он не мог представить тишины опустевших городов, замерших в безмолвном ожидании надвигавшейся трагедии. Сострадание к своим подданным и жалость к самой стране терзали его сердце. В какой-то миг, уже готовый выйти к народу с грозным предсказанием, он вновь отказывался от своего намерения, толкаемый к отступлению смутными мыслями насчет неопределенности пророчества Микара, ведь даже ему, Верховному жрецу, неведома точная дата смерти Атлантиды. Разве хотя бы кто-нибудь, кроме безмолвствующих Богов, может знать, в каком году и месяце сие произойдет, какой из дней станет последним для его страны? Нет, никому знать это не дано. И значит, может пройти еще много времени, прежде чем нагрянет страшная беда. Еще успеют умереть старые, а им на смену прийти новые люди. Так зачем же он, царь, станет сеять смуту среди своего народа?
Сегодня ранним утром, когда Хронос, так и не сомкнув глаз, сидел на террасе, устремив взгляд в далекие бескрайние дали, раскрывавшиеся перед ним с высоты царского дворца, к нему вошел Синапериб, прибывший раньше других архонтов на праздник; он почтительно приветствовал царя. Синапериб, отметив про себя необычайную бледность и усталость лица Хроноса, с беспокойством спросил его, здоров ли он.
— Благодарю тебя, о, Синапериб, за твою заботу и искреннее участие, — ответил Хронос после недолго раздумья.
Размышляя ночью о предстоящем празднике, царь Атлантиды так и не решил, станет ли он говорить о предсказании Микара, если уж не с народом, то хотя бы с архонтами. Поэтому появление Синапериба застало Хроноса врасплох, он по-прежнему пребывал в сомнениях, не знал, должно ли ему распространяться об этом. Но глаза Синапериба выражали такое искреннее участие и теплоту, что для измученного тяжелыми сомнениями сердца Хроноса они были подобны бальзаму, заботливо врачующему раны. И тогда он вдруг решился обо все поведать Синаперибу, — он искренний, большого ума человек. Пусть архонт даст ему свой совет.
Архонт внимательно внимал Хроносу. С каждым его словом менялся облик Синапериба, исчезли безмятежность и теплота из его темных глаз, теперь в них читались мужество и твердая решимость противостоять беде.
— О, Синапериб, прошу тебя дать мне твой мудрый совет, ибо я в растерянности и смятении, не за себя и даже не за дочь свою, но за Атлантиду и ее жителей, — сказал Хронос, окончив свой рассказ.
— Непомерно тяжел груз, что пал на плечи тебе, достопочтимый царь Атлантиды, — печально промолвил Синапериб. — Никто не может помочь тебе облегчить этот груз, вряд ли и мне, недостойному твоей великой мудрости, сие по силам. Моя душа теперь тоже в смятении, путаются мысли, неподвластные больше разуму.
— Ты достойно правишь Туле — самым большим островом Атлантиды, — не раз ты принимал на себя трудные решения, все они были истинны и благовидны, скажи, что бы ты сделал, окажись на этом месте, месте царя сей богатой и процветающей страны?
— Но мне никогда не доводилось быть в столь сложном положении, стоять пред таким судьбоносным решением…
— И все-таки…
— Пусть будет так, я постараюсь… Предсказания святейшего Микара не подлежат сомнению, значит, беды нам не миновать. Но посмотри на себя, о, Хронос, получив сие трагическое знание, ты потерял покой и сон, что же ждет твоих подданных, если часть непомерно тяжелого груза ты отдашь им. Они тоже, подобно тебе, станут жить ожиданием худшего, свет солнца померкнет для них. Наверное, неслучайно мудрые Боги закрыли третий глаз атлантов, ведь на пороге столь трагических событий, имей они его, не удалось бы избежать большого беспокойства людей. Так разумно ли сеять среди них то, от чего их хранят Боги?
— Ты прав, как всегда прав, о, Синапериб, — с улыбкой промолвил Хронос.
- Своими мудрыми словами ты успокоил мое разволнованное сердце. Ты прав, я не стану делить этот груз с моим народом, пусть он останется при мне. Но, о, Синапериб, прости меня, что я, поддавшись сердечному смятению, разделил его с тобою.
Хронос встал и крепко сжал руку архонта, прося его прощения.
— Ты всегда был мне, как брат, — сказал Хронос, — до сей поры мне приходилось делить с тобою только радости, но видно наступает тяжелое, мрачное время, нам придется вместе испить горькую чашу, приготовленную судьбой. Могу ли я и дальше рассчитывать на твою поддержку, честность и мужество?
Архонт с волнением слушал речь царя Атлантиды, он, близко знавший Хроноса, понимал, как тяжело тот переживает страшную весть, ему и самому было непросто унять всепоглощающую тревогу. Но Синапериб понимал, что посланные небом испытания, даже самые страшные и суровые, надо принимать смиренно. Мудрым Богам лучше любого земного человека ведомо их великое назначение.
— Да будет так! — торжественно произнес Синапериб.
Стоя перед народом на площади, Хронос больше уже не сомневался в своих намерениях и мыслях, но стереть с лица печать беды было ему не по силам. Народ же, увидев царя мрачным и молчаливым, постепенно затих, почувствовав неладное.
— О, Хронос, позволь спросить тебя? — раздался из притихшей толпы чей-то голос.
— Говори!
— Здоров ли ты, наш царь? Почему так печален ты сегодня? Может, чем провинился пред тобою твой народ?
При этих словах Синапериб бросил свой встревоженный взгляд на царя, понимая, как еще велик в его сердце соблазн объявить народу своему истину. Но Хронос открыто глядя в глаза тех, править кем он был призван самим небом, ответил твердо и громко:
— Царь ваш здоров! Народ же Атлантиды, мудрый и великий, не может иметь никакой вины ни пред царем, ни пред самими Богами! Праздник пришел на нашу благодатную землю. Вы много трудились, настало время веселиться. Будем же радостны, оставим все наши мелкие печали на пороге большого праздника! Где же музыка? Почему наступила тишина? Музыку!
Площадь огласилась веселой музыкой, ее мелодичные звуки, казалось, заполнили все вокруг, коснулись сердца каждого, кто пришел сегодня сюда. Люди радостно поздравляли друг друга с праздником, опустившимся на благодатную землю Атлантиды.
И только один Тод замер на месте, неподвижный и безмолвный, он не отрывал взгляда от царского балкона, где около парапета, улыбаясь толпе, стояла та, которую он тщетно искал на площади.
В первый момент, как только Тод увидел Лессиру, ему показалось, что это видение, — и в самом деле, разве может дочь, пусть даже и самого Асурамая, стоять подле царя во время его приветствия народа. Но видение не исчезало, и тогда Тоду вдруг стало ясно, что это не Клита, вернее, это она, но в день их встречи, называясь чужим именем, выдавала она себя за другую. Значит, она не дочь Асурамая… Видимо, она дочь самого Хроноса! Так вот оно что! О, Боги!
Тод смотрел на Лессиру, и в сердце его рождалось великое опустошение. Образ Лессиры, дочери самого царя Атлантиды, стремительно отдалялся от него. Разве смел он, сын земледельца, даже мечтать о ней? Нет, она слишком далека, как звезда на куполе небес. Он вдруг вспомнил вчерашнее смятение, и теперь удивился своим ощущениям, еще накануне он, не зная истины, уже чувствовал огромную, непреодолимую преграду. Надо уйти с этой площади, заполненной веселящимися людьми, укрыться от посторонних взглядов, остаться наедине со своей бедой. Безумец! Каким же жалким он был в ее глазах! Она, должно быть, долго смеялась над ним со своей служанкой. Стыд! Безумство!
Он твердил про себя о побеге, а ноги, словно вросли в землю. Он стоял и не двигался, только взгляд его бесцельно блуждал над головами беспечных людей. В этот момент он вдруг почувствовал чье-то легкое прикосновение, перед ним стояла служанка Лессиры. Она, чуть прищурив глаза от яркого солнечного света, весело улыбалась ему.
— Приветствую тебя, Тод! Мир тебе и твоим близким!
Невиданная ярость охватила Тода: он и сам понимал, что смешон, зачем же еще унижать его?!
- Тебя прислала твоя госпожа, чтобы посмеяться надо мной? Вы обманули меня, теперь я это вижу!?
— Тише, не говори так громко! Ты сам посуди, не могли же мы тебе сказать, кто на самом деле моя госпожа.
— Что же тебе нужно теперь?
— Какой же ты! — вновь рассмеялась Назира. — Ну не злись, никто и не думал над тобою смеяться.
Тод недоверчиво смотрел Назире в глаза и не знал, радоваться ему или горевать.
— Ты сама пришла, или тебя прислали?
— Конечно, прислали. Моя госпожа увидела тебя в толпе. Она хочет встретиться с тобой.
— Что ей нужно от меня?
— Этого я знать не могу. Придешь, и все узнаешь от нее самой. Сегодня вечером после праздника у канала в восточной части первого пояса!
Тод поднял голову, взгляд его вновь был устремлен к царскому балкону, где расположился Хронос и архонты. Лессира стояла чуть поодаль от них, она пристально смотрела на Тода, легкая улыбка коснулась ее губ. Так, значит, это святая истина! Она не смеялась над ним! И он встретится с самой богиней, именуемой Лессирой! Сегодня он вновь увидит ее глаза и улыбку, услышит ее голос!


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 06 мар 2012, 15:35 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 8

Тод с нетерпением и тревогой ждал появления Лессиры. Сразу после разговора с Назирой, сообщившей ему о том, что ее госпожа желает увидеться с ним, Тод впал в почти беспамятное состояние, его рассудок слегка помутился от случившихся удивительных событий. Он с восторгом рисовал перед своим мысленным взором предстоящее свидание. Его сердце пело от того, что мечты его не были напрасными, и раз она сама назначила встречу, значит, и ей он небезразличен. Счастье! Это счастье! Он ощущал крылья за спиной, еще мгновение и, казалось, ноги оторвутся от земли, а руки в стремительном крылатом взмахе поднимут его к небу, а потом и к самому солнцу.
Он сразу же покинул праздник, ему нестерпимо было находиться среди людей, видеть вокруг себя их оживленные лица, невольно отзываться улыбкой на искренние приветствия, обращенные к нему. В этот великий для него час ему необходимо было уединение, чтобы полностью отдаться своим беспокойным мыслям и мечтам. Он неприкаянно бродил весь день без пищи и воды, сжигаемый до самых глубин души любовной лихорадкой. Тод старался выбирать безлюдные места, и это ему удавалось, ведь почти все жители Аталлы веселились на площади, празднуя первый урожай года.
Ближе к вечеру, когда разум начал брать главенство перед жаром сердца, зажженным его чувством к Лессире, Тодом вновь, как утром на площади, когда он узнал, кто же есть Клита, овладели тяжелые сомнения. Чем пристальнее и беспристрастнее, как бы со стороны, он вглядывался в произошедшие события, тем больше и больше его ум погружался в смятение. Разум, рассуждающий здраво, поборовший на короткие мгновения страстное сердце, говорил Тоду, что девушка, невольно распалившая его сердечный костер, слишком высокого происхождения, чтобы ему можно было надеяться на равенство с нею. Равенство между ними — несбыточная мечта: царская дочь никогда не будет принадлежать сыну земледельца. О, Боги, милостивые Боги, зачем он ее встретил? Лучше бы никогда ему не видеть ее так близко, не говорить с нею, не сметь и мечтать о ней! А он, безумный, все глубже погружается в омут своих чувств к ней.
Его душа была раздираема сомнения: то ему хотелось бежать прочь из города, чтобы забыть о ней, то он с нетерпением глядел на небо, ожидая наступления вечера, понимая, что если не увидит ее, то, наверное, умрет от горя. Он пришел к берегу канала еще задолго до назначенного времени, обессилено опустился на каменный парапет и, отстраненный от внешнего мира, погрузился в свои тяжелые мысли.
Лессира же предстоящую, назначенную ею самою встречу с Тодом воспринимала больше, как забавное приключение в своей однообразной, почти затворнической жизни. Правда, она была немного взволнованна, но не столько своими чувствами и ощущениями, сколько тем, что в ее существование должна была войти тайна. Никто не будет знать о том, что она, царская дочь, как любая простая горожанка, встречается с красивым молодым человеком.
Но ей приятны были воспоминания о своей прогулке с Тодом, его восторженные взгляды волновали ее, они томили ее душу. Ей незнакомо было это ощущение, и потому человек, ставший причиной такого необычайного переживания, невольно притягивал ее к себе, странно, но ей хотелось, чтобы он еще и еще смотрел на нее, а она бы купалась в слепящем восторженном свете его черных глаз. Да, она правильно поступила, что, увидев его сегодня на площади, послала Назиру к нему! Раз они увиделись, значит, так тому и быть, — они будут встречаться. Лессира не задавала себе вопроса, что же будет после того, как встречи эти, возможно, станут постоянными и необходимыми им обоим? Она предпочитала не заглядывать так далеко. К чему? Жить ей хотелось сейчас, а не потом, а раз так, то она не думала, куда могут завести их возможные отношения.
Собираясь на свидание с Тодом, Лессира, в отличие от прошлой своей прогулки, как и подобает царской дочери, стремилась быть ослепительной и непревзойденной. Она выбрала едва ли не самый прекрасный наряд — пурпурную тогу с рассыпанными по груди драгоценными камнями, — он был ей к лицу, тонко подчеркивал белизну ее кожи. Но, облачившись в тогу, она вдруг задумалась. Не лучше ли ей одеться поскромнее, ведь он, узнавший о ее истинном происхождении, скорее всего, будет смущен, и это смущение усилится многократно, если она станет слепить его еще и своим царским блеском. Разговор тогда не получится, и ей будет скучно. Нет уж, она и так много времени пребывает в тоске и одиночестве, чтобы сейчас, когда вот-вот должен в ее жизни появиться человек, восхищенный ею не как дочерью царя, а, в первую очередь, как женщиной, оттолкнуть его от себя, отдалить слепящим многих величием царской власти. Нет, сегодня она оденется, как и в тот день, день их встречи, просто и безыскусно, пусть он считает ее скромной и покладистой. Какова же она на самом деле, ему знать необязательно, ведь не собирается же она, Лессира, дочь царя Хроноса, связывать свою жизнь с сыном земледельца. Хотя, надо отдать ему должное, он красив и умен, с ним можно разговаривать о разном. Но что самое главное, он полностью покорен ею, ее красотой.
Усмехнувшись собственным мыслям, Лессира громко и требовательно позвала Назиру. Когда та вошла к госпоже, приказала себя раздеть и принести другое платье, проще и скромнее. Всего через несколько мгновений Лессира превратилась в изящную, скромно одетую горожанку, лишь превосходный черепаший гребень с множеством изумрудных глазков, державший в узде копну непокорных белокурых волос, выдавал ее высокое происхождение.
— Так лучше? — требовательно спросила Лессира.
— О, госпожа, тебе все к лицу, но этот наряд, — Назира лукаво улыбнулась — сегодня подходит больше.
— Хорошо. Тогда идем.
Тод, погруженный в свои мысли, не сразу заметил Лессиру, лишь когда она почти приблизилась к нему, он обернулся на звук ее легких шагов. Лессира была одна. Тод поспешно поднялся ей навстречу. Как же прост был весь ее облик, очаровательна улыбка! На миг ему даже показалось, что она обычная девушка, такая же, как и он, и между ними нет никаких преград. Они весь вечер, до самой ночи, будут гулять по Аталле, с наслаждением дышать пьянящим воздухом ее садов, и говорить, говорить, легко и непринужденно, обо всем, что интересно ей. А он беспрестанно будет любоваться ею, ее изяществом и красотой. Он не смог удержать вздоха, вернувшись своими мыслями к истине.
— Приветствую тебя, Тод, — первой нарушила молчание Лессира. Она улыбалась, наблюдая его волнение и замешательство. — В прошлую нашу встречу мы с Назирой ввели тебя в заблуждение насчет моего имени и происхождения. Прости нас!
— Нет, не надо! — почти со страхом молвил Тод. — Не надо тебе просить прощения!
— Я и не помышляла в тот момент, что когда-нибудь увижусь с тобой еще. Поэтому так и вышло. Но все это осталось в прошлом!
— А я мечтал увидеть тебя вновь, — печально произнес Тод.
— Ты видишь меня, почему же ты так печален?
— Разум мой в замешательстве. Сегодня я пришел на праздник в надежде увидеть тебя, я всюду тебя искал, и не находил. Когда же я разглядел тебя стоящей подле царя Хроноса, казалось, сам рассудок мой помутился. Я не верил своим глазам, свет прекрасной звезды, бывшей так близко, а оказавшейся такой далекой, лишал рассудка. Тогда-то я и понял, кто ты на самом деле.
— Я вижу ты не рад тому, кем я оказалась в жизни. Ты не рад видеть перед собою дочь царя Хроноса, пришедшую на встречу с тобой?! — в голосе Лессиры зазвучали нотки скрытого негодования.
— Нет, что ты! — с жаром возразил Тод, испугавшийся, что она, обидевшись, может уйти. — Я же сказал, что мой рассудок помутился. Я счастлив вновь видеть тебя, слышать твой голос, говорить с тобой! И в то же время, я в растерянности, разве имею право я — простой, обычный, ничем не примечательный человек, разве имею я право стоять рядом с тобою, прекрасной дочерью самого царя Атлантиды! О, Боги! Что же это со мной!
Лессира, выслушав страстную речь Тода, весело рассмеялась, ее забавляла его растерянность перед нею. Но она, стоя подле него и глядя в его горящие огнем любви и почитания глаза, тоже, если бы захотела могла бы рассуждать о двойственности своих чувств, пожалуй, впервые проявившейся в тот момент, когда она вновь встретилась с ним. Идя на свидание, она искренне верила, что встреча эта для нее будет не больше, чем развлечение, но сейчас, почти кожей ощущая жар его сердца, душа ее вдруг встрепенулась, она волновалась от близкого присутствия красивого молодого человека, который ради нее готов на все. В этот самый момент она вдруг поняла, что для полноты пусть даже и ее царской жизни ей, видимо, недостаточно поклонения многочисленных подданных, почтительно замирающих при ее появлении, оказалось, что даже и ей, прекрасной дочери царя Хроноса, необходим любовный восторг одного единственного человека, который наполнит ее существование новыми, неизведанными доселе красками и чувствами. Неужели же так угодно небу, чтобы этим человеком стал он — сын простого земледельца?
— Можешь ли ты забыть, хотя бы на миг, о том, что я дочь Хроноса? Или ты будешь твердить об этом беспрерывно? Если это так, то я намерена уйти отсюда! Лессира в притворном гневе нахмурила брови.
— Нет, не уходи! Позволь просить тебя остаться, не лишать меня радости видеть тебя.
— Хорошо, я останусь. Но куда же мы пойдем, не можем же мы бесконечно стоять здесь?
— Я знаю одно место. Вон с того склона, что соседствует с дворцом, открывается прекрасный вид почти на всю столицу. Ты бывала там когда-нибудь?
Живописный склон, на который указывал Тод, Лессира видела лишь с террасы, бывать там ей не приходилось. Сегодня ей и в самом деле вдруг захотелось забыть о том, что она царская дочь, ее сердце жаждало новых событий, незнакомых ярких красок. И она, улыбнувшись, подала руку Тоду, он принял ее бережно, как великую святыню, слегка сжал в своей ладони, с трепетом ощущая ее теплоту.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 07 мар 2012, 18:13 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 9

Гродж, поднявшийся этим утром необычайно рано, задолго до того, как солнце опустит над Атлантидой свое тончайшее марево, чувствовал себя после веселого и шумного праздника первого урожая на удивление легким на ногу и бодрым сердцем.
С того самого дня, когда его астроном Сахур попросил встречи с ним, архонт какое-то время пребывал в смутной тревоге относительно страшного пророчества, ему вдруг померещилось, что слова Сахура и в самом деле могут сбыться. Архонт даже каким-то новым взглядом стал смотреть на все вещи, окружавшие его, то, что раньше воспринималось обыденным, едва ли не вечным, под влиянием слов астронома, он был склонен счесть чуть ли не за мираж, готовый в любой момент бесследно исчезнуть, повинуясь воле всевидящих Богов. Но дни проходили за днями, и слава Небу, ничего не менялось. Постепенно архонт стал забывать о пророчестве Сахура, его слова теперь казались ему обычным бредом.
Он властным движением распахнул дверь в мастерскую своего придворного алхимика Атрофая, тот, как обычно суетился около огромного стола, занимавшего собою добрую часть просторного помещения. На нем в избытке разместились глиняные, плоские большие и малые чаши, а также чаши углубленные и заполненные какими-то пахучими, дымящимися веществами. Дым, уже почти не рассеиваясь, висел в воздухе. Атрофай просторным рукавом своей мантии то и дело вытирал слезящиеся, покрасневшие глаза.
Все здесь дышало той особой таинственностью, которая бывает там, где мало воздуха и света, когда, кажется, что в любом из мрачных, погруженных в полутьму углов, можно найти какие-то старинные вещи, заговоренные амулеты, покрытые пылью канувших в лету веков. Подслеповатые окна почти у самого потолка пропускали мало солнечного света, не то его заслонял узорный рисунок темной оконной мозаики, не то тончайший слой гари, осевший на стекле от великого множества попыток мастера раскрыть еще недоступные пока для него секреты алхимии.
Алхимик, увидев в дверном проеме мощную фигуру архонта, склонился перед ним подобострастно и почтительно. Тот резко махнул рукой в его сторону, принимая его приветствие. Гродж скользнул рассеянным взглядом по чашам, источающим смрадный дым, и мрачно заметил:
— Дымно здесь у тебя, Атрофай. Чудится мне, что не имеешь ты успеха в своих опытах, обещанного тобою мне в знак моего высокого покровительства.
— О, величественный правитель, опыты мои уже близки к окончанию, — Атрофай вновь изогнул спину в подобострастном поклоне.
— Почему же я не вижу плодов сего окончания?
— Им скоро быть.
— Но ты хотя бы что-то уже получил? — настойчиво продолжал расспросы Гродж.
— На исходе прошлого дня изготовленная мною смесь разнообразных веществ, нагреваемая тщательно и особым способом, начала принимать очертания благородного металла, столь необходимого великому повелителю. После отвердевания местами она сильно напоминала сей металл, но, к сожалению, только местами. — Атрофай будто на глухую стену наткнулся на суровый настороженный взгляд черных архонтовых глаз, он опасаясь гнева вспыльчивого повелителя, продолжил поспешно и несколько испуганно: — Со смесью я работаю безостановочно, осталось совсем немного, лишь выверить пропорции веществ. Я уверяю, что уже через несколько восходов и заходов солнца настоящий благородный металл, полученный вне природы, предстанет перед очами нашего великого повелителя.
— Так ты торопись, Атрофай, — сказал архонт уже более мягко, — ты должен знать, что сей металл поможет твоему повелителю расширить свои владения, усилить власть. Так что торопись! А за труды свои получишь великую награду. Торопись!
Гродж знал, что Атрофай его не подведет, упрямый старик, углубленный в свою науку всею натурой, будет искать нужные пропорции одному ему известных веществ, и обязательно найдет. Должен найти! Пусть только попробует не найти — архонт с него три шкуры сдерет, заточит в темницу, со свету сживет. Ведь и от трудов алхимика зависит, быть ли архонту свободным и независимым правителем, для начала, своего острова, а затем и завоеванных им, Гроджем, заморских земель, богатых слоновой костью, драгоценностями, умельцами и мастерами, способными принести ему несметные богатства и власть. Но для этого, да будет на то воля Богов! придется покорить архонту острова родной страны и стать царем всей великой Атлантиды. Он принесет ей славу грозной и непобедимой державы, пред которой будут преклоняться все, кто видит восходы и заходы солнца, каждый узнает об Атлантиде и об ее бесстрашных, непобедимых воинах, никто не сможет устоять перед их безжалостным натиском. В бою с таким врагом остается только одно — подчиниться воле победителя, покорностью и несметными, щедрыми дарами вымолить, как великую милость, висящую на волоске жизнь. Никто, никто не смеет перечить Гроджу! Никто не смеет стоять на его пути!
Но, хотя и был Гродж упорен в претворении своих мечтаний и смел в поступках, не мог он не понимать и того, что далеко не все под этим величественным и незыблемым веками небом может достигаться лишь одной силой оружия и бесстрашием воинов. Мало силой захватить дворец царя Атлантиды, уничтожить его самого, и, водворившись в царских покоях, объявить себя правителем всей страны, надо еще заручиться и поддержкой Верховного жреца, у которого в руках была львиная доля власти над народом Атлантиды. Гродж знал, что Микар никогда не будет на его стороне, никогда Верховный жрец не станет разговаривать с ним, как с царем Атлантиды, даже если он, пролив море крови сопротивляющихся его воле непокорных и добившись их повиновения, объявит себя правителем. Поэтому в уме архонта день ото дня, месяц от месяца зрел план, который мог бы ему помочь осуществить, пусть еще не сейчас, но, быть может, в недалеком уже будущем, его горячее желание получить власть над всею страной. Правда, надежда выполнить зревшие в его голове мысли была призрачной, но при благоприятном стечении обстоятельств успех мог бы быть достигнут. И как ни размышлял о желанном архонт, с какой бы стороны он не бросал бы мысленные взгляды на волновавший его предмет, получалось только одно — путь к власти лежал через Лессиру, гордую и своенравную дочь Хроноса. Только став супругом царственной дочери он мог надеяться прийти к власти, конечно, путем непрямым и нелегким, рискованным и ненадежным.
Что же может помешать архонту осуществить задуманное? Разве Лессире не пора обрести супруга и детей? Чем же не пара ей Гродж — красивый, мужественный, могущественный, мудрый правитель? Сколько женщин, познавших его силу, грезят о нем, мечтают вновь оказаться в его объятиях! А как беспощадны бывают его прекрасные наложницы в своем горячем желании и соперничестве друг перед другом быть ближе к повелителю, к его покоям, где так весело и приятно летит время! Так с чего бы пусть даже и самой Лессире вдруг воспротивиться его желанию соединить с нею свою судьбу?
Чем дальше размышлял об этом архонт, тем все больше разгоралось в его душе стремление действовать, действовать упорно и решительно, как бы вел он себя в бою, не оставляя противнику путей для отступления. Но действовать здесь следовало не только решительно, но и осторожно, чтобы не стать самому причиной поражения. Он понимал, что вряд ли ему доведется увидеть доверие к себе в глазах Хроноса, и потому надо было развенчать в мыслях царя миф о собственных грехах и пороках. Но как это сделать после столь длительного времени вражды и непонимания? Даже встань Гродж на колени и моли о прощении, вряд ли Хронос поверит ему. Значит, надо пробраться в душу царя посредством волшебства. А уж Атрофай поможет ему в том, чай, не впервой им напускать чары на непослушных и досаждающих архонту людей.
Весь день мысли об этом, неотступные и упрямые, были рядом, и он все более склонялся к тому, чтобы в самое ближайшее время он отправится в Аталлу к Хроносу с непростым разговором относительно своего будущего и дочери царя.
После захода солнца он долго лежал в сумеречной полутьме летнего вечера, предаваясь своим нелегким думам и опьяняющим мечтаниям. Чтобы зажечь свечи, в покои тихонько вошла Лилит, она, двигаясь, как обычно, бесшумно и легко, словно тень, засветила свечи во всей опочивальне, склонившись в глубоком поклоне перед архонтом, тихо спросила, можно ли внести стол с вечерними яствами. Архонт, бросив на нее рассеянный взгляд, молча кивнул. Лилит ждала и других распоряжений хозяина, она знала, что сейчас он прикажет позвать музыкантов и наложниц, неизменных спутниц его вечеров, а иногда и ночей, но архонт молчал.
— Что ждешь? — грозно осведомился Гродж.
— Осмелюсь спросить, о великий повелитель, больше приказаний не будет?
— Ты про наложниц? — архонт вдруг осклабился в улыбке. — Пусть отправляются к себе, не надо и музыки, я не склонен сегодня веселиться, но, — Гродж опять улыбнулся недобро и странно, окидывая взглядом, вдруг ставшим обжигающим и нетерпеливым, стройную полуобнаженную фигуру Лилит, — пребывать весь вечер в одиночестве я не буду, на короткое время его мне скрасишь ты. А теперь ступай, отдай мои распоряжения и возвращайся. Да поживее!
За порогом архонтовых покоев уже ждали наложницы, они, сбившись в стайку, подобно весело щебечущим птичкам, тихонько ворковали меж собою и бросали нетерпеливые взгляды на дверь. Склоненные друг к другу головки скрывали от случайных свидетелей их беспокойный разговор, они делились сокровенным:
— Знать, плохо здоровье хозяина, — жарко шептала одна, считавшаяся едва ли не самой привлекательной для повелителя наложницей, почти каждый вечер она бывала в покоях архонта, чем вызывала черную зависть прочих, входивших туда лишь иногда, — уже который заход солнца он встречает один. Разве может это нас не беспокоить?
Остальные только сочувственно кивали, в душе горячо радуясь неудаче этой своей товарки, всегда стремившейся выделиться и быть впереди. Поделом ей, надоела, видно, она повелителю, пусть теперь и другие почаще бывают у красивого хозяина, она же, скорее всего, отправится в поварню чистить овощи и мыть посуду. Так ей и надо!
Их разговор оборвался на полуслове, из-за двери, задрапированной тяжелой тканью, выскользнула раскрасневшаяся Лилит, она скороговоркой передала наложницам приказ хозяина, и заспешила в поварню выполнять распоряжение архонта насчет ужина. Стремительно удаляясь, она слышала за своею спиною недовольное шушуканье наложниц, но она не прислушивалась, ей было недосуг. Ей надо было спешить, нетерпеливый хозяин ждал сегодня ее, только ее! От одной мысли об этом дыхание перехватило в груди, а сердце с каждым мигом билось все взволнованнее.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 09 мар 2012, 15:04 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 10

Невероятные и безумные дни наступили для Тода. Он больше не принадлежал себе, не мог он свободно мыслить и творить свои повседневные деяния, все его чувства, такие яркие и стремительно меняющиеся, были посвящены только ей, Лессире, той, которая спустилась с высоты царского престола, чтобы быть с ним. О, Боги, мудрые Боги, чем же он, простой человек, заслужил эту великую милость и награду?
Не было больше в его жизни дней, не наполненных думами о ней, нетерпеливыми мечтами о новой встрече вслед незаметно промелькнувшей. И каждый раз ее вдруг появившийся в ослепительном блеске солнечных лучей изящный силуэт был похож на чудо, призрачное видение, которое, казалось, в любой миг могло исчезнуть без следа, раствориться в воздухе, сгинуть. Он, как зачарованный, ждал ее приближения, жадно всматриваясь в ее облик, будто бы хотел вобрать его в себя, запечатлеть в памяти надолго, до самого скончания веков; и уже потом, когда минут века, чтобы в вечности потустороннего мира его душа в любой миг могла бы вспомнить, воссоздать облик прекрасной девушки, потрясшей его своею неземной красотой.
Последняя их встреча оставила в душе Тода беспокойство и тревогу. Он не знал, откуда вдруг появилось это цепенящее душу ощущение беды. В тот день они встретились не на берегу канала, своем обычном месте, а у фонтана, что в самом центре площади торжеств, где по обыкновению проходят все праздники, именно сюда на просторное плато балкона, нависающее над самым краем площади, вымощенной мрамором и разноцветной мозаикой, выходят в такие дни к народу царь и архонты.
Тод, будто бы чувствуя неладное, не соглашался встречать дочь царя едва ли не на самом видном месте. Лессира весело смеялась и укоряла его в трусости, но Тод упорствовал, он понимал, что негоже выставлять на показ их свидания. Если о том станет известно царю, кто знает, каким будет его ответ.
— Значит, ты боишься? — допытывалась Лессира. — Чего же ты боишься?
— Думаю, что твоему отцу будет не по нраву, если он узнает, с кем встречается его дочь.
— Зачем же ты совершаешь дела, неугодные правителю? — лукаво улыбаясь спрашивала Лессира.
— Тому виною ты, прекрасная звезда Атлантиды, — тяжело вздохнув отвечал Тод, — разум больше мне не служит, лишь одни чувства ведут за собой.
— Чувства? Так покажи их, зачем же их таить? Пусть знают все!
Лессиру забавлял испуг, читаемый ею в его глазах, все также преданно и нежно взирающих на нее. Ей хотелось беспрестанно смеяться над его растерянностью, и в самом деле, разве же не смешно так дрожать от одной только мысли, что их увидят вместе. Ну, а если и увидят, что ей, царской дочери, до того? Почему ей не встретиться с тем, кто предан и привязан к ней всею душой, с кем ей легко и просто. Если бы ее спросили, почему изменились ее чувства к нему, она, наверное, и сама бы не смогла объяснить этого. Просто случилось так, что почти с первой встречи она вдруг забыла о своем царском величии и гордости, рядом с ним она ощущала себя обычной земной женщиной, жаждущей не слепого и беспрекословного преклонения, а настоящей любви и нежности. Тайные встречи стали частью ее жизни, они, подобно слабому ростку, робко проклюнувшемуся из самой земли, постепенно начали перерастать в навязчивое желание быть вместе, и не только там, где их никто не видит, но и там, где людно и где их в любой миг могут узнать. Но пусть видят все, кому это небезразлично, что и она, дочь царя, может быть рядом с желанным для нее человеком.
— Да, я и вправду боюсь, — признался Тод, — но боюсь я не гнева твоего отца или его последствий для меня, а только лишь того, что Хронос, прогневавшись, запретит тебе выходить из дворца и я больше никогда не увижу тебя так близко, никогда не буду говорить с тобой.
— Такое вполне может статься, — согласилась Лессира, раскрасневшаяся вдруг от признаний Тода. — Но все скрываемое когда-то становится видимым, и потому мы встретимся на площади, а ты убедишься в том, что все останется неизменным.
Он ждал ее у фонтана. Стоя у самого его основания, Тод с блаженством ощущал освежающее прикосновение мельчайшей прохладной пыли, беспрестанно срываемой ветром с водной бурлящей поверхности. Он всегда с радостью любовался водной стихией, ее пение, то тихое и мелодичное, то громкое и неистовое, будило в его душе какие-то, казалось, давно забытые переживания и чувства. Рядом с водой он ощущал необъяснимое умиротворение и легкую печаль, от которой светлее и торжественнее становился весь окружающий его мир. Вот и сегодня, проведя у воды, томительное время ожидания, он вдруг почувствовал, как все его страхи развеялись сами собою. Теперь ему уже не мерещились таинственные опасности, угрожающие их радостным встречам.
Когда он заметил появившуюся на площади Лессиру, одетую, впрочем, как и всегда, просто и неприметно, он, забыв обо всех своих волнениях и опасениях, не замечая никого вокруг, бросился ей навстречу. Возможно, не будь этой поспешности и неистового рвения приблизиться к любимой, немногочисленные горожане, неторопливо прогуливающиеся вблизи фонтанов, и не обратили бы на них своего праздного внимания. Но стремительное приближение молодых людей друг к другу не могло остаться незамеченным, особенно же бросался в глаза порыв пылкого, красивого юноши, потерявшего голову при виде возлюбленной.
Впрочем, среди любопытствующих был один человек, который пристальнее остальных вглядывался в радостные, сияющие от неземного восторга лица юноши и девушки. Сам архонт Гродж волею судьбы оказался в этот вечер на главной площади Аталлы.
Когда солнце находилось в наивысшей, жароносной точке небосвода, прибыл архонт в столицу. Целью его поспешного визита была встреча с Хроносом, он жаждал поскорее начать воплощение в жизнь своего намерения относительно Лессиры, которое одно, по его мнению, могло помочь ему добиться власти и побед на поле брани. Как человек, целеустремленный и волевой, решивший однажды действовать, он не хотел откладывать на будущее своих планов. Желанное дело требовало быстрых, почти стремительных действий, не стесненных ни какими средствами.
Правда, сразу же архонту пришлось столкнуться с препятствиями и проволочками: вместо намеченной встречи с Хроносом и, возможно, с его дочерью, Гродж, спустившись по широкой мраморной лестнице к скамье у фонтана, коротал время в ожидании царя, отбывшего еще с утра на остров Туле, к архонту Синаперибу. Но Гродж не собирался возвращаться к себе, его намерением было дождаться возвращения царя, который должен был скоро прибыть обратно в свой дворец.
Каково же было удивление архонта, когда он вдруг узнал в красивой, одетой скромно и неприметно девушке, спешившей навстречу молодому человеку, саму Лессиру. В первый мгновение его скучающий взгляд, мельком скользнувший по юной горожанке, почти не привлеченный ее простым видом, уже готов был перенестись в сторону, как вдруг нежные черты лица, копна развеваемых ветром белокурых волос, сама грациозная походка показались знакомыми. Вглядевшись более пристально, Гродж уже не сомневался, что перед ним дочь самого царя, свободно и безбоязненно разгуливающая по городу. Да еще как разгуливающая! Эта независимая молодая особо посмела явиться на свидание с простолюдином, и не тайно, куда-нибудь в сень зеленых рощ, или берегов прохладных каналов, где не встретишь, порой, ни одного любопытного взгляда, а на главную площадь столицы! Неслыханная дерзость! Кто же этот молодой наглец, посмевший столь неуважительно отнестись к царственной особе? Вместо почитания и преклонения назначать дочери царя личное свидание?! Но и сама Лессира какова?! Одаривает своей божественной улыбкой проходимца, не стоящего даже и мимолетного ее взгляда.
Несмотря на негодование, заполонившее всю его душу, Гродж твердо решил не проявлять его пред глазами посторонних. Но остаться незамеченным Лессирой он не хотел. Поэтому архонт поднялся со скамьи и направился к влюбленной паре, безмятежно взиравшей друг на друга. Он, слегка поклонившись изумленной его внезапным появлением дочери царя, почтительно приветствовал ее. Лессира вынуждена была отвечать ему, хотя слова не шли из ее уст. Она не понимала, откуда здесь взялся этот человек, с чего он вдруг здесь.
— О, прекрасная Лессира, ты решила осчастливить нас, простых смертных, своим внезапным и чудесным появлением, — начал издалека сладким голосом архонт. — Я, твой покорный слуга, безмерно рад встрече с тобой, о, прекраснейшая и величественнейшая из женщин.
Лессира, чувствуя себя в полном замешательстве, покраснела. Она молча взирала на слащавого архонта и не знала, что же ей отвечать. Она понимала, что все теперь открылось и стало явным. Судя по взглядам Гроджа, исподтишка бросаемым на Тода, он воспринимает ее встречу с ним, именно как свидание, а потому архонт не станет держать увиденное в тайне, он непременно расскажет об этом царю. Что же скажет он, как встретит новости о своей дочери, Лессире было неведомо.
— О, прекрасная Лессира, назови имя твоего спутника, представь нас друг другу.
Прежняя Лессира дерзко и властно осадила бы любого, кто осмелился хотя бы в чем-то перечить ей, а уж тем более спрашивать у нее отчет о ее делах и поступках, но нынешняя, слегка растерявшаяся от этой внезапной, неприятной для нее встречи, почему-то отвечала архонту.
— Тод, архитектор, — отрывисто сказала она.
- Тод, мир тебе и твоим близким! — спокойно приветствовал архонт Тода. — Прекрасная Лессира не представила меня, поэтому назовусь сам: я
архонт Гродж.
Тод молча поклонился. Он, глядя в колючие глаза архонта, чувствовал в них отчужденность и враждебность, во всем облике этого человека, в его лице, властном и надменном, явственно читались недобрые намерения. Тод с замиранием сердца смотрел на архонта и понимал, что его опасения и тревоги, увы, не были напрасными, — теперь Гродж поведает обо всем Хроносу, и тот разрушит хрупкое счастье Тода. Ему больше уже никогда не видеть Лессиру, не быть с нею наедине, не лицезреть ее прекрасный облик и улыбку.
— Не смею больше вас задерживать, — вновь поклонившись Лессире, сказал Гродж, — я и сам спешу, через короткое время я увижусь с достопочтенным царем нашим, дабы поведать ему о делах наших повседневных.
Гродж, вполне довольный растерянностью молодых людей, оставил их, он твердым шагом направился в сторону дворцовой лестницы. А Лессира и Тод, безмолвные и неподвижные, зачарованно смотрели ему вслед.
— Я хочу уйти отсюда, — первой нарушила молчание Лессира.
Сразу к краю площади подступала эвкалиптовая роща, ее тенистые аллеи, немноголюдные и безмолвные, могли стать прибежищем для их растревоженных душ. Лессира шагала впереди, Тод, подобно верному придворному охраннику, чуть поодаль. Как только они вступили в сень величественных деревьев, их шаги сделались глуше и спокойнее, здесь никто не мог увидеть их вдвоем. И почему они сразу не пришли сюда? Не было бы этой неприятной встречи, колючих, подозрительных глаз архонта. Лессира размышляла, чем могут закончиться ее встречи с Тодом, если теперь отцу станет все известно. Ее внутреннему взору было трудно изобразить разговор с Хроносом об этом, поскольку ни единого раза ей не приходилось бывать в таком положении. Никогда Хронос не заговаривал с ней о возможных избранниках и претендентах на ее руку. Поэтому она не знала, каких взглядов придерживается ее царственный отец. В общем-то и саму Лессиру эта сторона ее будущей жизни до сих пор волновала мало. До сих пор! Пока не осознала и она, что в один из моментов вдруг появляется человек, пробуждающий в душе какие-то необычные чувства и переживания.
— Положение опасно? — приблизившись к ней, осторожно спросил Тод. — Кто этот человек? Почему он был так зол?
— Он же сказал, что он архонт Гродж.
— Я мало что слышал о нем.
— Он правитель одного из отдаленных островов Атлантиды, там живут очень воинственные люди. Гродж так строит свое правление, что в основном его подданные занимаются не мирными делами, а обучаются воинским премудростям. Сам Гродж мечтает стать непобедимым завоевателем чужих земель и стран, чтобы обогащаться и властвовать. Мой отец против завоеваний и военных походов атлантов, поэтому он несколько раз говорил с ним, предупреждал и даже угрожал лишить его звания архонта.
— Неприятный человек, — заметил Тод.
— Да, ты прав, он и мне не по душе. Всякий раз, как он приходит к царю, тот после разговора с ним весь день хмур и темен лицом.
— Ему не пришлось по нраву все увиденное.
— Личное мнение архонта не имеет значения, — нервно повела плечом Лессира. — Значение имеет лишь мнение отца моего.
— Каким же может быть его мнение? — с замиранием сердца коснулся Тод самой больной для него темы.
— Не знаю, — вздохнула Лессира. Она, взглянув в наполненные болью глаза Тода, увидела в них настоящее страдание и великий страх не за себя самого, но за их будущее. — Я и вправду не знаю. Мы никогда не говорили с отцом об этом.
— Мы все равно не сможем ничего предугадать и решить ранее положенного времени, — Тод старался не выдать своего душевного смятения, говорил бодро и весело, — а потому пусть и этот вечер будет беспечным для нас. Если вдруг уже завтра все изменится, после мы, по крайней мере, сможем вспоминать это счастье, испытываемые нами в сей миг. Мы всегда сможем вспомнить тепло рук друг друга, свет глаз, ни с чем не сравнимую радость этого мимолетного момента, когда мы рядом. Пусть этот вечер не будет омрачен ни малейшей тенью переживаний и сомнений.
Лессира тревожно смотрела в его глаза. Ей не нравилось то, что он говорил, ибо говорил он с нею, будто прощаясь навсегда. Отчего такая тоска в глазах, отчего так грустно звучит его голос? Но разве кто-то сможет запретить ему видеть ее, если она, Лессира, дочь самого царя Хроноса, захочет этого? Кто посмеет наложить запрет для того, что желаемо ею?
— Почему ты так говоришь, печально и тоскливо? Ты увидишь, что все останется по-прежнему.
— Я верю тебе! Но забудем о сегодняшних печалях и сомнениях! Смотри, какой сегодня ветерок. Хочешь, возьмем лодку и поплывем?
— Куда? — смеясь, спросила Лессира.
— Куда? Да хотя бы к самому морю! — восторженно воскликнул Тод.
— Через все каналы!
— Конечно! О, если бы ты позволила, я бы увез тебя к самому горизонту, на край земли, туда, где никто нас не увидит и не найдет!
— К горизонту, это далековато, а вот к морю я согласна!
Спустившись по крутой лестнице к самому каналу, они быстро нашли на его берегу свободную лодку. Ее владелец, приветливо улыбаясь, пригласил их отправиться в плавание. Осторожно ступая по шаткому дну, Лессира и Тод удобно устроились под трепетавшим на ветру нежно-розовым балдахином. Лодка, послушная смуглой руке кормчего, легко скользнула по лазурной глади канала под арку акведука, которая вела прямо к порту первого пояса Аталлы.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 13 мар 2012, 02:03 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 11

Весь день царь Хронос провел на острове Туле, коим правил безмерно почитаемый им Синапериб. Хронос уже давно собирался посетить Туле, чтобы убедиться своими глазами, что жизнь на острове, не в пример некоторым иным, по-прежнему мирная и спокойная, что нет, как и не было здесь доселе, распрей из-за благодатных земель, как в самой столице и других островах его процветающей страны, столь омрачавших думы царя. Минуло уже несколько лет с той поры, как все громче и громче на народных собраниях стали звучать голоса, провозглашаемые за передел земель. Царь чувствовал растущее недовольство теперь уже многих граждан своей страны, считавших себя обделенными.
Долго размышлял Хронос, чтобы ему предпринять для успокоения людей, но нужных мер найти так и не смог. Сложившийся порядок распределения земель возник еще в давние времена, и Хронос, свято чтивший законы предков и мудрых Богов, установивших оный, никогда бы не осмелился что-то перекраивать на свой лад. До последнего времени он жил призрачными надеждами, что утраченный мир наладится сам собою, без принятия с его стороны каких-либо жестких мер.
Но случилось так, что последняя встреча с Верховным жрецом, самая трагическая и тревожная из всех немногочисленных, личных его встреч с Микаром, отодвинула на дальний план все события, кроме тех, что узрел Верховный жрец оком мудрости. Все то, что еще вчера волновало Хроноса, сегодня увиденное в ином свете, больше не трогало ни ум его, ни сердце. Свою поездку на Туле он хотел бы объяснить желанием убедиться, что здесь нет волнений и недовольства из-за земель, но, на самом деле, причины визита были иные. Недовольство же народа его из-за земель теперь менее всего волновало царя, болезненный еще вчера, сегодня вопрос этот уже не так, как ранее, трогал его душу. Да и к чему беспокоиться о том, чего, быть может, уже завтра не будет?
Впрочем, со времени встречи Хроноса с Микаром проходили дни и месяцы, а мир вокруг него оставался неизменным. Это волей неволей успокаивало смутные думы царя, вводило жизнь в привычное русло. Но в глубине души царь не переставал печалиться о судьбе своей страны и ее людей, ибо понимал, что предсказания Микара когда-то сбудутся обязательно. Только вот когда? Знать бы ему это наверняка! И хотя мысли его с течением времени принимали все более размеренное движение, и повседневные, важные для сего мига, дела выступали вперед, но Хронос ни на мгновение не забывал о словах Микара. Больше всего его волновало то, что он так и не смог принять какого-то определенного решения, способного превратиться в действия. Он так и не решил, где искать пути спасения, если не для всей страны, спасти которую при таком расположении к ней мудрых Богов, даже ему было не под силу, и не для всех людей, но хотя бы для кого-то из них. Когда в своих мыслях он приближался к этой болезненной теме, то будто упирался в непреодолимую стену собственных сомнений. Обойти эту стену ему не удавалось. Как угадать, как почувствовать душой единственно верный момент своевременности сигнала к спасению? Должен ли он уже сейчас объявить людям о необходимости бегства, или для жизни Атлантиде отпущены Богами еще многие годы, а это значит, что паника ни к чему? Этого Хронос не знал.
Синапериб, радостно улыбаясь, вышел навстречу Хроносу. Они, оживленно беседуя, рука об руку миновали наполненный ярким солнечным светом балкон и оказались в просторном, немного сумеречном зале, раскрашенный живописными картинами свод которого подпирали ряды массивных колонн. Меж ними, в самой глубине, почти неприметные, невидимые для мимолетного взгляда, затерялись два пиршественных ложа и приземистый столик, украшенный скромными блюдами.
— Я безмерно рад видеть тебя, достопочтенный царь Хронос, — сказал Синапериб, чье лицо, обычно сосредоточенное и серьезное, с момента появления Хроноса не покидала сердечная улыбка. — Долго, очень долго наш царь не посещал сей свой скромный удел!
— Слышу, слышу в голосе твоем скрытую иронию, — воскликнул Хронос, он, освобожденный на краткий миг от тяжких дум радостной встречей, весело и беззаботно улыбался Синаперибу в ответ.
— Ирония? Отнюдь! — Синапериб опустился на ложе, покрытое приятным на ощупь, мягким бархатом, и, как радушный и внимательный хозяин, пригласил Хроноса последовать своему примеру. Они без церемоний оставили сандалии на полу, и, блаженно вытянув уставшие и немного отекшие в жару ноги, расположились свободно и легко.
С облегчением вдыхая прохладу помещения, надежно защищенного от нестерпимого летнего зноя, они пили ароматное вино и вели неторопливый разговор. Сколько раз бывало такое! Время в приятной беседе течет незаметно, то и дело раздается смех, блюда на столе незаметно сменяются новыми, а они, встретившись словно после долгой разлуки, все говорят и говорят. Правда, сегодня разговор большей частью касался серьезных, государственных тем, Хронос и Синапериб, оба сосредоточенные и углубленные в печальные свои думы, негромко обсуждали дела насущные, не оставившие им поводов для веселья, так что смех, этот обычный и приятный спутник их бесед, редко всплескивался над пиршеством.
По своему обыкновению, царь Атлантиды прибыл к архонту Туле поговорить с ним о разном: политике, искусствах, видах на урожай, но последние события лишали желанную встречу с другом обычного оживления и радостных впечатлений, тоскливые мотивы в душе не умолкали, они звучали беспрестанно, куда бы ни поехать царю и с кем бы ни говорить. Вот и сегодня, намереваясь забыть о тревогах в приятной беседе с Синаперибом, он так и не смог отстраниться от печали, поселившейся в его сердце.
— Как живется нашему царю? — спросил Синапериб, с тревогой вглядываясь в усталое лицо Хроноса.
Архонту не нравился внешний вид царя: за время, прошедшее с последней их встречи, Хронос изменился: черты лица, обычно спокойные и умиротворенные, как будто лишившись жизненной силы, тревожно обострились, глаза, всегда смотревшие на мир прямо и открыто, были отрешенными, казалось, их взор обращен теперь куда-то в глубины души, туда, где таится ответ на терзающие царя вопросы.
— Нет больше покоя моей душе, — признался Хронос. — Мне иногда кажется, что все краски мира, такого доселе яркого и радостного, вдруг померкли, все теперь для меня будто затянуто пеленой, тусклое и безрадостное. Силы покидают меня. Я беспрестанно размышляю о том, когда же быть беде, и потому нет желания думать о насущных делах.
Синапериб, внимательно слушающий Хроноса, в задумчивости опустил кубок с вином, прозрачная жидкость редкими каплями пролилась на красный шелк бархата.
— А делам необходимо твое мудрое и верное решение, — промолвил Синапериб, ведь жизнь, несмотря на суровое пророчество, все-таки продолжается. Люди возделывают землю, создают прекрасные мелодии, скульптуры и картины, наблюдают за звездами, строят замысловатые дворцы и храмы, влюбляются, рожают детей, одним словом, время идет своим чередом, и ему нужны наши заботы о нем. В сей миг, пожалуй, самым важным, по моему мнению, можно считать вопрос передела земель. И до Туле дошла смута, доселе зревшая в столице и других землях Атлантиды.
— И до Туле, — горестно покачал головой Хронос.
— Да, и у нас теперь говорят об этом земледельцы, и у нас недовольны земельными наделами.
— Но почему? Можешь ты мне объяснить, откуда взялось это недовольство, где истоки его?
— Я разумею, что дело здесь в том, что в благодатной Атлантиде возрастает число жителей. Но возрастает оно не повсюду одинаково. Малочисленные и многочисленные семьи соседствуют друг с другом, и те, чей род велик числом, видят благополучие своих соседей, в то время, как сами они уже не могут быть зажиточными, ведь урожай приходится делить на многие доли. Полагаю, наступают тяжелые, безрадостные времена.
— Почему? — горестно воскликнул Хронос. — Откуда взяться тоске и отчаянию на этой цветущей земле? Разве земля наша не так щедра, как и раньше, разве солнце больше не посылает нам свое тепло и свет? Зачем же гневить пустым недовольством и ропотом мудрых Сынов Небес, доселе столь благосклонных к Атлантиде и ее жителям?
— Одни времена сменяют другие, вместе с временем меняются люди. Если раньше вполне хватало простого хлеба насущного, то теперь этого им уже мало, теперь нужно настоящее богатство, много благородных металлов и камней, походы за море, торговля там, а то и война с другими народами. Неспроста же архонт Гродж муштрует своих подданных, обучает их воинским наукам. Он ни от кого, даже от самого царя, не таит своих стремлений воевать и властвовать над побежденными.
— Ты прав, Гродж уже не единожды пытался заручиться моей поддержкой, — согласился с Синаперибом Хронос. — Да только я, царь Атлантиды, не позволю никому из атлантов ходить в военные походы, проливать кровь, лишать людей их жизни. Наш народ во все времена был мудр и благоразумен, никогда блеск камней и металлов не застил ему глаза. О, мудрые Боги, кажется, что даже и свет помутился на нашей земле! Нет больше покоя в сей великой стране, нет благоразумия в моем народе! Как бы ни было горько признать, но прав, прав Верховный жрец, семя истины сокрыто в его пророчестве: неспроста, ох неспроста, грозная опасность нависла над нами. Знать, и вправду, приходит время умереть моей стране, такой еще процветающей и могущественной, но уже подточенной изнутри, надломленной людскими пороками и зреющими распрями.
Долго беседовали Хронос и Синапериб, но разговор их был подобен медленно несущей свои воды равнинной реке, как и она, не встречая на своем пути запруд и меняющих бег вод каналов, течет к необозримой человеческим глазом, почти призрачной цели, так и беседа эта не могла привести их встревоженные мысли к ясному пределу, способному озарить вспышкой неоспоримой истины их сознание. Наверное, ни одно существо, живущее на бренной земле, было не в состоянии дать ответ на мучающие их вопросы, ибо ни одно из существ не наделено мудрыми Богами способностью зреть перспективу и причины происходящих событий, не дано и не разрешено им своим сознанием, ограниченным лишь земными пределами, даже и туманно представить себе смысл и великое значение предначертанных событий.
Поздним вечером возвращался Хронос в Аталлу, так и не рассеяв своей всепоглощающей тревоги: даже и встреча с дорогим его сердцу другом не принесла ни хотя бы легкого облегчения, ни умиротворения, утраченного им, судя по всему, навсегда.
После дальней дороги, пролегавшей по морю, царь чувствовал себя усталым. Он из-за тяжелых дум уже почти отвык спать по ночам, и теперь, после утомительных перемещений и долгих бесед, впервые за многие месяцы ощущал желание немедленно, не отвлекаясь на какие бы то ни было дела, расслабить утомленное тело в мягкой постели и погрузиться в сон.
Но не успел Хронос ступить в коллонадную галерею, уже погрузившуюся в легкие сумерки, как ему доложили неприятное известие о том, что его вот уже почти весь день ждет архонт Гродж. При мысли о необходимости общения с воинственным архонтом теперь, когда он так устал, царь невольно поморщился, но не принять Гроджа, к сожалению, он не мог, тот прождал его весь день, и, значит, не увидевшись с царем, не покинет столицы. Хронос велел слуге передать, чтобы архонта пригласили в приемный зал, — величественное, немного сумрачное сооружение, сплошь покрытое старинными росписями, — здесь обычно Хронос принимал собиравшихся вместе архонтов, а также посланцев из других земель, прибывших в Атлантиду по разным государственным надобностям. В этот зал Хронос никогда не приглашал тех людей, с которыми он вел дружеские беседы, так повелось издавна, еще до него заведенным порядком, что в сих сумеречных, немного унылых стенах, проводились лишь официальные приемы.
Хронос полагал, что между ним и Гроджем вряд ли может произойти дружеский, располагающий к откровенности и сердечности, разговор. Не любил царь архонта, не любил он в нем напористости, с которой Гродж неизменно подступал даже к царю, чтобы добиться его расположения и поддержки, не любил его гордости, небрежно бросаемых на окружающих его людей надменных взглядов. Отношения царя с архонтом стали еще более натянутыми после того, как тот едва ли не открыто стал заявлял о своем намерении воевать, для чего Гродж даже принялся обучать своих людей военному искусству. Хронос не единожды, иногда и в резких выражениях, указывал архонту на несовместимость его взглядов и государственных. В будущем, если архонт не оставит своих опасных затей, царь был намерен лишить его чести зваться архонтом и выполнять сии почетные обязанности.
Когда Хронос вошел в зал, архонт уже ждал его. Увидев царя, он склонился перед ним в почтительном поклоне. Царь, положив руку на сердце, приветствовал архонта. В зале сомкнутыми в кольцо стояло несколько кресел с высокими спинками и изогнутыми, витыми ручками. Хронос жестом пригласил Гроджа присесть. Они расположились лицом к лицу в противоположных сторонах круга. Разговор начался издалека, обсудили виды на урожай, второй в нынешнем году, немного поговорили о делах торговых, но к сути беседы, ради которой, как чувствовал Хронос, прибыл и терпеливо ждал его весь день архонт так и не подошли.
Наконец, после длительных словесных пасов, архонт решился заговорить о том, ради чего он и приехал: о своем желании связать собственное будущее с будущим дочери царя. Он не знал, как отзовется на его предложение царь, и потому начал издалека.
— Нашу великую страну, процветающую Атлантиду, бесспорно ждет лучезарное будущее. Чем больше я наблюдаю дела народа нашего, столь мудро направляемого тобою, о царь Хронос, тем все больше крепнет во мне уверенность, что земле этой и народу ее жить и процветать веками.
Хронос смотрел на Гроджа с легким недоумением, он не мог понять, с чего это вдруг архонт, высказывающий, порой, публично недовольные замечания в адрес царя, принялся сочинять оду ему.
— О, мудрый царь Хронос, — между тем, продолжал свою речь Гродж, — прими от недостойного твоей великой мудрости подданного твоего покаяние за свершенные ошибки. Да, я готов признать пред тобою, а позже и публично, все свои заблуждения! Не гневайся на архонта своего, о, царь Хронос, все свершенное мною — от недостатка мудрости и дальновидности, свойственных тебе! Я искренне раскаиваюсь в своих взглядах насчет войн и походов. Долго, очень долго мне был неведом глубокий смысл твоих воззваний ко мне, я не понимал и не осознавал того, что только в мире и согласии может процветать Атлантида! Раскаиваюсь, горько раскаиваюсь во всех своих заблуждениях!
Гродж уже не сидел, он встал перед царем, и, говоря убежденно и страстно, смотрел на царя по-иному: с особой теплотою и истинным раскаянием во взгляде, где-то в глубине его черных глаз даже притаилась слеза. Хронос, склонный вначале принять страстную речь архонта за театральное действо, позже уже стал сомневаться, играет ли архонт, или говорит одну святую истину. Чем дальше он слушал Гроджа, чем пристальнее вглядывался он в его взволнованное лицо, тем все более он проникался в его слова. Царь, не перебивая и не вступая в разговор, как зачарованный, следил за каждым жестом архонта, за каждым его взглядом. И если вначале он сомневался, верить ли ему архонту, то в конце его монолога Хронос был совершенно уверен в том, что Гродж искренне раскаялся в своих заблуждениях и ждет теперь от царя поддержки и участия, того, в чем тот никогда не отказывал нуждающимся. И в этот момент Хронос почему-то вдруг перестал испытывать по отношению к Гроджу неприязнь и раздражение, неизменно вызываемые в нем архонтом, им неожиданно овладело желание сердечно поговорить с ним, обсудить их непонимание друг друга, и стать, наконец, друзьями. На мгновение промелькнула мысль, зачем же друзьями, разве пристало царю водить дружбу с архонтами? Исключение из этого правила, существовавшего веками до него, составлял только лишь Синапериб, истинно близкий царю человек по взглядам и душевным качествам. Но в тот момент он не спросил себя, откуда появилось в нем это желание, еще мгновение назад принятое бы им за дикость, потом же, все более попадая под влияние горячего раскаяния Гроджа, спрашивать себя об этом он уже не мог. Царь, повинуясь странному душевному состоянию, заслонившему в один миг все его мысли и ощущения, вдруг приблизился к архонту. Тепло улыбаясь человеку, к которому еще несколько мгновений назад он испытывал только лишь неприязнь, Хронос сердечно пожал ему руку, и обняв за плечи, усадил рядом с собою.
— Я несказанно рад тому, что услышал из уст твоих, архонт Гродж, — горячо заговорил Хронос. — Сердце мое радуется, теперь больше не будет непонимания и недомолвок между нами. Я готов принять тебя, как своего друга, разделить с тобой свой кров, свои взгляды, свои дела.
— Истинно ли я понимаю тебя, о, царь Хронос, — пытливо всматриваясь черными глазами в раскрасневшееся лицо царя, воскликнул архонт, — ты готов отныне положиться на мою помощь в великих твоих делах? О, я и мечтать не смею об этом! Неужели же это правда?
— Истинная правда! Своим раскаянием ты показал верность служению народу Атлантиды, и, значит, ты можешь стать мне помощником, другом.
— Благодарю тебя, великий и мудрый царь Хронос. Нет на свете человека счастливее меня, ибо сегодня я заслужил доверие величайшего из смертных, царя нашей процветающей страны. О, Мудрые Боги, вы свидетели великого восторга моей души!
Гродж ликовал: его затея, казавшаяся поначалу несбыточной и безуспешной, принесла ему полную победу. И пусть разговор пошел не по тому пути, который он наметил, так даже лучше, если он не станет сразу же вести речь о Лессире. Зачем пробуждать сомнения в только что усыпленной им душе царя? Пусть сон сделается глубоким и прочным, и вот тогда он спросит Хроноса о прекрасной дочери его, тот не откажет страстной просьбе архонта. Нет, не откажет! В этом архонт теперь был уверен. Глядя в затуманенные слепой радостью глаза Хроноса, он и сам удивлялся, как легко досталась ему победа. Конечно, позже царь придет в себя и поразится своим деяниям, но будет уже поздно, ибо дочь его, став супругой архонта, разделит с ним его постель. Что же после случившегося можно будет изменить? Нет, слишком поздно! На мгновение скользнула мысль о том молодом красавце, что сопровождал сегодня Лессиру. Ничего, он разузнает о нем, и сам разберется с ним. А пока — победа!
Архонт, сказавшийся уставшим от долгого ожидания царя, попросил его разрешения остаться во дворце, на что Хронос с радостью согласился. Верному слуге своему она приказал приготовить для архонта покои, принести ужин и вино, тот внимал почтительно, но во взгляде его таилось удивление: никогда доселе архонт Гродж не оставался в царском дворце на ночь, никогда достопочтенный царь не был так добр и ласков с этим суровым, надменным человеком. О, Боги, знать и вправду мир изменился вокруг, если злобным и презирающим мир людям стало легко заполучить уважение самого царя Хроноса, горестно подумал слуга и отправился выполнять приказание.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 15 мар 2012, 17:47 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 12

Дом Верховного жреца, по обыкновению, был погружен в тишину, густую и непроницаемую, как туман в сезон дождей, изредка нарушаемую лишь приглушенными голосами немногочисленных слуг. Микар не любил, чтобы покой его обители даже на короткий миг был сотрясаем грубыми вибрациями воздуха. Более всего Верховный жрец ценил безмолвие и уединение. Только так он мог отстраниться от земли, немало досаждавшей ему призрачными, чаще всего, ничтожными горестями и заботами ее обитателей, он жаждал хотя бы немного приблизиться к Великим Небесам, скрывающих от простых смертных необъятный простор запредельных далей.
Воистину на земле Атлантиды, некогда славившейся великими науками, прекрасными искусствами, чудесными предметами, почти не осталось людей, не утративших способностей и знаний соприкосновения с запредельным. Даже жрецы, даже они, под влиянием тяжелой материи обессилено опустились на землю. Простые же смертные, теперь уже не наделенные великими знаниями, все более и более превращались в лишенных высоких стремлений существ, навеки погрязших в путах своих земных забот и бед. Даже и тех кратковременных встреч с народом нынешней Атлантиды ему хватало вдоволь, чтобы осознать, насколько же развращены люди сладким для них пленом земли и собственной плоти, требующим услад и развлечений.
Микар не помнил времен, когда бы его народом владела зависть к успехам и благосостоянию ближнего, он не помнил, чтобы кто-то желал чужого, желал страстно, низко и злобно. Горечь и мрак он ощущал в своей душе, когда в моменты народных собраний стоя на площади средь народа своего, он видел горящие ненавистью глаза, слышал громкие и истошные вопли людей, ратующих что есть силы за передел земли. Призывы к смирению и благоразумию были безуспешны: народ Атлантиды им не внимал. Даже он, Верховный жрец, наделенный огромной властью и вековой мудростью, доставшейся ему от самих Сынов Небес, даже он не мог образумить ослепленных страстями людей.
При последней встрече с царем Хроносом, когда произошел меж ними непростой разговор, Микар в сердцах попенял ему, что тот не может усмирить людей, но молвил это он не вполне осознанно, поддавшись сиюминутному гневу, ибо он знал, что ничьей вины, а тем более, Хроноса, в этом нет. И если вдуматься в самый корень происходящего, а также и того, что должно произойти, то и самих бунтовщиков, все громче и громче кричащих на площади, даже и их винить нельзя, ибо таков ход земных событий. Кого винить в том, что ночь приходит на смену дню, холодный дождь — жаре, смерть — жизни?
Так думал Верховный жрец, но сердце его плакало, а душа корчилась в муках, больно было ему, особенно ему, познавшему в полной мере величие и почти космическую гармонию жизни Атлантиды, всех ее обитателей, видеть, как медленно и неуклонно приближается смерть к безмерно любимой им Атлантиде. Казалось, что и сами люди, неосознанно ощущая приближение конца, вдруг более стали проявлять свою низменную природу, сокрытую доселе где-то в глубине их естества. И невольно закрадывалась мысль, а если уничтожить эти пагубные проявления, истребить их безжалостно, может быть, тогда изменится ход событий, и Мудрые Боги вновь обратят свою милость к Атлантиде, продлят еще ее жизнь?
Но кому по силам сие содеять? Разве он, Микар, Верховный жрец Атлантиды, может изменить природу людей? Даже он, за несколько сотен лет своей жизни в бренном теле, немало не утративший своих великих способностей, дарованных самими Сынами Небес, даже он не мог влиять на размеренный ход земных событий. Единственное, что ему оставалось, так только лишь их лицезреть, да еще страдать от беспомощности своей вековой мудрости, поделиться которой он не мог. И не потому, что было жаль накопленных знаний, а потому лишь, что вряд ли их могли бы впитать в себя погрязшие в земной суетности люди. А раз так, значит, и сотрясать воздух ни к чему, видимо, только ему и остается, что молча, сжав сердце в твердый камень, страдать.
В последнее время углубление Микара в себя, в тонкие структуры собственного подсознания было особенно длительным. Там он искал ответы на мучившие его вопросы, полностью уходя в себя, не отпуская свой дух, как во время обычных медитаций, напротив, он загонял его все глубже и глубже в подсознание, все еще скрывающее, даже от него, вселенские тайны, Микар изо всех сил старался понять, что же мучает его. Что ЭТО, не дающее покоя, лишающее сна?
Окунаясь в видения, представляемые ему глазом Богов, он ужасался страшным картинам. В его мысленном взоре страна была окутана почти непроницаемой пеленой пепла и едкого дыма, даже свет солнца не мог пробиться чрез этот губительный занавес, точно погребальным покрывалом закрывшим всю землю. Было трудно дышать, люди искали убежищ, чтобы укрыться от губительного пепла, насытившего воздух, разъедающего само дыхание. Мгла же становилась все гуще и страшнее: нигде не вспыхивало ни огонька, ни блика солнечного света. Чудилось, что все живое скрылось с лица земли. Но что за шум вдруг слышался ему? Это был дождь, но не успокаивающий и навевающий дрему, как обычно, когда наступал сезон дождей, а страшный своею невиданной доселе силой и неотступностью. Мутные, грязные потоки обрушились на землю Атлантиды, грязь текла и текла по сочным листьям цветущих еще деревьев, все еще благоухающим бутонам прекрасных цветов, грязь беспрестанно лилась и лилась на мраморные стены, широкие арочные террасы будто вымерших дворцов, еще вчера слепивших даже небеса своею белизной и блеском. Микар видел, как воды становилось все больше, земля уже была не в силах ее впитать в себя, и вода свободно и стремительно текла по улицам и площадям, подступала к строениям и к самим дворцам, руками искусных мастеров возвышенными к небесам. Обезумевшие от предчувствия скорой гибели люди стали выбираться из своих укрытий, они поняли, что спасения нет, вода должна была всех поглотить, вместе с их домами, садами, землями, коих им так не хватало под солнечным и ясным небом. Страшный оскал ужаса исказил их лица, уже наполнил мраком их глаза. Они беспорядочно метались в мутных, стремительных потоках холодной воды не в силах найти убежище и спасение.
Здесь Микар отстранялся от видимого им, он не хотел лицезреть в деталях картины смерти, бывшей повсюду, подступавшей со всех сторон. Он освобожденным духом рвался в небеса, чтобы не видеть самого трагического и страшного, момента гибели, ставшего единым для великого множества людей, еще вчера ходивших по благодатной, цветущей земле, радовавшихся своим немудреным успехам и делам. Свой внутренний взгляд Микар вновь обращал к земле уже тогда, когда наступала развязка.
Все было кончено для его Атлантиды. Там, где еще недавно были дворцы и дома, сады и зеленеющие всходами поля, прекрасные площади и буйствующие прохладной водой фонтаны, там, где слышался смех влюбленных, степенный, неторопливый разговор пожилых, веселые звуки пьянящей музыки на площадях во время празднеств, теперь царило лишь безмолвие бескрайней глади воды, поглотившей все, что создавалось многими веками, все, что дышало, смеялось и пело. Повсюду, куда проникал взгляд, было одно лишь море, спокойное и безмятежное, под ослепительным и сияющим благодатным светом Солнца. Наблюдая за неторопливым бегом волн, даже и представить было нельзя, что всего лишь короткий миг назад здесь, на этом самом месте, разыгралась страшная трагедия, коей будет суждено долгим, пронзительным эхом звучать в веках, тысячелетия ей будет суждено потрясать умы множества поколений, все еще беспрестанно сменяющих друг друга на этой бренной земле.
И только лишь одна единственная метка, как вечная память, осталась на века от великой и процветающей Атлантиды — над морской гладью волн все еще возвышался трезубец горы центрального пояса Аталлы, который был главным ориентиром для плывущих из дальних стран в Атлантиду и страждущих пристать к ее богатым берегам, только лишь он оставил призрачную память о великой земле. И настолько призрачной была эта так и не канувшая в лету память, что будущие поколения людей вряд ли смогут поверить в ее истинность.
Микар с болью следил внутренним взором ока Богов, которому не было преград ни в канувшем лету времени, ни в том времени, что еще должно наступить, и понимал, что, несмотря на ужас увиденного им, не эти картины всеобщей гибели беспокоят его. Но тогда от чего так зябко и тревожно его душе, будто бы вселенский холод пронзил ее насквозь, насытил ледяным дыханием межзвездных ветров? Вновь и вновь вглядываясь в развертывающуюся пред его взором безмолвную картину морской бездны, безжалостно поглотившую целый мир великой цивилизации, Верховный жрец, дарованными ему Сынами Богов мудростью, вдруг понял, что же так терзало его душу. Он понял, наконец, что это страх, страх полного забвения пред временем и грядущими веками его великой Атлантиды, ее высоких знаний, прекрасных искусств, ремесел. Когда-то родятся другие люди, ныне существующие же земли сменят новые, — те, что уже были когда-то на поверхности вод, а теперь покоятся на дне пучины, тая в себе тайны прошлого. Но для возродившихся поколений это будут новые, неизведанные земли, и как никто не ведает о том, что скрывают эти вновь возродившиеся из чрева матери Земли материки память веков, так никто из людей других поколений не будет знать о его любимой Атлантиде, о ее высокой цивилизации, прекрасных искусствах, великих знаниях. Забвения, всею душой Верховный жрец Атлантиды страшился забвения своей великой страны.
Он вдруг всеми фибрами души ощутил непреодолимую жажду стремительных и неотложных действий. Микар осознал, что именно он должен был немедленно отдать необходимые распоряжения для спасения великих знаний — древних книг, рукописей, предметов искусства и старины. Но спасти все эти сокровища могли только избранные, те, кто бы стали нести знания Атлантиды, дарованные ей самими Сынами Богов, другим народам, темным и непосвященным, ради их же блага. А для этого уже сейчас, без раздумий и промедления, следовало начать поиск достойных, не опутанных цепями материи, посвященных в знания, чистых сердцем и собственными помыслами.
Но отыскать среди народа и выбрать достойных было не так то просто, ведь не каждый мог быть привлечен к великой миссии. И потому Микар, не откладывая, решил созвать к себе всех жрецов, а также и писцов храма Верховного жреца, людей умудренных опытом и тайными знаниями. Именно они, по замыслу Верховного жреца, должны будут отправиться в школы и гимнасии, к умелым мастерам и ваятелям, чтобы, не открывая истинного смысла исканий, дабы не сеять панику среди народа, выбрать самых просвещенных и прилежных. Их, снабженных всем необходимым при воплощении сей великой миссии, и следовало снарядить для дальних морских путешествий во все стороны света.
Микар принял решение, и наконец-то его душа перестала трепетать в беспокойстве и тревоге, обрела успокоение. Он знал, что это единственно верный путь. Пусть эти люди спасутся сами и донесут до народов великие знания, а также память об Атлантиде. И да помогут им Боги! А им, остающимся на этой, пока еще живой, земле, придется со смирением и покорностью принять все, что уготовано им Небесами. О, Мудрые Боги, да свершится святая воля ваша, мысленно произнес Микар и опустился в безмолвии на колени пред величественной статуей Бога Солнца, возвышавшейся почти до самого купола храма Верховного жреца.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 16 мар 2012, 15:43 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 13

События последних дней, такие яркие и радостные для ее души, в памяти Лессиры вдруг, словно, покрыл туман, густой и непроницаемый. Как местность, укутанная плотным туманом, не выдает своих очертаний, и отзывается лишь гулкими звуками, так и память Лессиры, хранившая недавние волнующие события, не давала ей ярких и четких картин произошедшего с ней, лишь одни мимолетные образы. Память, действуя сама по себе, будто бы старалась предать быстрому и полному забвению эти воспоминания. Поначалу Лессира пыталась найти объяснение своему неожиданному забвению, но события, которые она старательно перебирала в памяти, казались ей такими далекими, почти нереальными, а главное, они больше не волновали ее сердце и кровь, и она как-то незаметно даже для самой себя отступилась от них.
Зато на первый план, опять-таки будто бы против ее воли, настойчиво, почти навязчиво, выступали другие, те, которые поначалу были восприняты ею, как мелкие, не стоящие даже и мимолетного ее взгляда. Она вновь и вновь вспоминала свою встречу с архонтом Гроджем, но не ту, у фонтана, когда с нею был Тод, а утреннюю, когда отец, Гродж и сама Лессира увиделись за трапезой. Она, в это утро немного рассеянная и погруженная в свои мысли, неохотно спустилась в зал для трапез, где по обыкновению они встречались с отцом за огромным овальным столом. Обычно они располагались лицом друг к другу с разных сторон белоснежного овала, а предупредительные, молчаливые слуги подавали им перемены блюд, сервированных искусно и красиво. Стол, как и всегда, был изысканным и разнообразным: всевозможные овощи и фрукты, сладости.
Но в тот день трапеза была необычной, ведь Лессира к своему изумлению увидела за столом архонта Гроджа. Она мельком, недовольно отметила про себя, что ее будто бы и не ждали: царь Хронос и его гость, оживленно беседуя, уже приступили к трапезе. При ее появлении архонт встал и почтительно поклонился, отец же с улыбкой кивнул ей и продолжил прерванный ее приходом разговор с Гроджем.
Архонт Гродж, сидевший меж отцом и дочерью, охотно беседовал с Хроносом, но не забывал бросать мимолетные взгляды на Лессиру, устремившую взор в пространство и рассеянно перебиравшую тонкими, нежными пальцами сочный спелый виноград. Казалось, она и не замечает, что ягоды плачут в ее руках красными слезами ароматного сока, а она, не останавливаясь, все трогает их. Необычное состояние дочери было замечено и Хроносом, он посмотрел на нее обеспокоено и тревожно, справился о ее самочувствии. Лессира, словно очнувшись ото сна, ответила, что просто немного не выспалась, ведь прошедшая ночь была особенно душной.
— Слава Небесам, ты здорова, дочь моя, — с облегчением промолвил Хронос, и даже попытался пошутить: — надо сказать, что я уж было подумал, что ты влюблена, и с тобою случился любовный недуг.
При этих словах Лессира вздрогнула, а лицо ее вдруг покрылось красными пятнами, она решила, что Гродж все рассказал ее отцу, и тот прямо сейчас, при постороннем человеке, будет вести расспросы и чинить ей выговоры. Но архонт, не поднимая глаз от блюда, стоящего перед ним, спокойно доедал рис и спаржу. Так что Лессира, судя по отсутствующему виду Гроджа, могла осознать, что тот здесь ни при чем. Уже в следующий момент она поняла, что отец просто пошутил, а она, неизвестно чего испугавшись, своим ярким, предательским румянцем, возможно, выдала себя. Но, к счастью, Гродж вовремя пришел ей на помощь, он, видимо, вполне осознавая, какая щекотливая атмосфера создалась меж дочерью и отцом, столь неосторожно высказавшим свое предположение, незаметно толкнул кубок с вином, и бордовая, благоухающая ароматами жидкость вдруг выплеснулась на белоснежную тогу архонта. Слуги сразу же бросились ему на помощь, расторопно принесли воду и ткань, стали тереть пятно, от чего, впрочем, оно становилось еще больше. Размеренный ход трапезы был нарушен, так что Хроносу уже было не до Лессиры. А она под прикрытием возникшей суеты незаметно выскользнула из зала.
Оставшись одна, она несколько мгновений в растерянности постояла у дверей, словно, соображая, куда же ей пойти. Лессира ощущала в душе непонятное смятение. Она почти уверена была, что Гродж нарочно вылил на себя вино. Но зачем? Она рассуждала, что если бы он не сделал этого, тогда отец обязательно заметил бы ее смущение и стал бы ее расспрашивать, и пусть она не сказала бы ему всей правды за столом, при постороннем человеке, он, конечно, упорствовать бы не стал, но позже наедине Хронос обязательно вернулся бы к возникшему разговору. Значит, Гродж не хотел, чтобы царь узнал об увлечении своей дочери. Если в том нет личной выгоды для него, значит, Гродж — порядочный и великодушный человек. Но какая же для него может быть выгода? Он никогда до сей поры ни словом, ни взглядом не выражал своего особого расположения к ней. Напротив, она всегда считала его грубым, неприятным человеком, от встреч с которым ее отец темнел лицом. Сегодня же, неожиданно встретившись с ним за утренней трапезой, она будто бы увидела его новым взглядом. И надо отдать архонту должное: мало того, что ему не чуждо чувство такта и уважения к женщине, так он еще, как оказалось, и очень привлекательный мужчина. Мужественное лицо Гроджа, его темные, почти черные глаза, смотревшие на Лессиру пытливо и внимательно, неотступно стояли пред ее внутренним взором. Она вновь и вновь мысленно возвращалась к утренней встрече и почему-то это ей доставляло удовольствие.
Незаметно для себя Лессира оказалась в саду, в тенистой аллее эвкалиптов. Она жадно вдыхала еще не разгоряченный солнечным жаром воздух и чувствовала, как где-то в глубине ее души рождаются новые для нее ощущения и мысли. Она не знала, почему так взволновал ее пристальный взгляд до сей поры неприятного для нее человека. Что изменилось в ней? Куда ушли прежние, еще вчера живые ощущения и душевные состояния, которые она считала истинными и надежными? Почему сегодня ей так трудно даже просто вспомнить события дня вчерашнего? И этих непониманий, вдруг родившихся в глубинах ее внутреннего мира, было очень много. Они, как морская волна, стремительная и беспощадная, накатывали на нее, они будто бы поглощали все ее прежние состояния. Но все-таки почему она не может вспомнить о том, что волновало ее еще вчера? И самое странное заключалось в том, что образ Тода стал каким-то призрачным, почти нереальным, будто бы они расстались не вчера, а несколько лет назад. Казалось, что с каждым мгновением, с каждым ее шагом по влажной тенистой аллее его образ, да и сами воспоминания о Тоде растворяются и уходят.
Но раздумывать об этом ей не хотелось, она, вовлекаемая новым сильным потоком, уносилась на призрачных крыльях все дальше и дальше от ушедшего безвозвратно минувшего дня. Ей бы остановиться, зацепиться хрупкой, ускользающей мыслью за ставшие дорогими для ее сердца воспоминания, постараться найти объяснение новому происходящему, так властно уводящему ее куда-то прочь, но не хотелось думать, мысли, словно окутанные плотным туманом, ускользали. Но разве не ее это были мысли? Ведь рождались они в ее голове, значит, она не могла им не верить. Ей приятно было отдаться силе этих новых переживаний, плыть соизмеримо их бегу, а воображение услужливо рисовало какие-то картины и сцены, которые могли или должны произойти.
— Я ждал тебя, о прекрасная Лессира!
Полностью погруженная в свои мысли, опустив голову долу, Лессира тихонько брела по аллее, она и не заметила, как вдали вдруг появился Гродж. Его зазвучавший в тишине голос встревожил девушку, заставил вздрогнуть.
— Не ожидала здесь встретить тебя, архонт Гродж, — ответила Лессира, с трудом превозмогая собственное волнение, быть может, возникшее от внезапного испуга. Немного успокоившись, она сказала: — Должна поблагодарить тебя за то, что ты не выдал моей тайны.
— Тайны? Ты, видимо, говоришь о том прекрасном юноше, с которым я видел тебя в прошедший день.
— Да. Отец не любит, когда я покидаю дворец без охраны.
— Но с тем юношей тебе нечего бояться, — сказал Гродж, пристально глядя на Лессиру. — Он производит впечатление человека честного и добропорядочного. Хотя он еще очень молод. Но молодость не порок. Ведь так?
Лессира чувствовала себя полностью окутанной его взглядом, который обволакивал ее всю, заставлял отрешиться от всяких мыслей и чувств. Порой, ей казалось, что она слышит не свой, а чей-то посторонний женский голос. Этот посторонний человек вдруг зачем-то стал рассказывать Гроджу о том, что связывало ее с Тодом, как они познакомились, где встречались, о чем говорили.
— Впрочем, что это я? — неожиданно спохватилась она, будто пробудившись ото сна. — Зачем я тебе это рассказываю? Все это пустое! Глупый мальчик возомнил себя равным дочери царя. Это смешно! Правда?
— Я рад, что у царя Хроноса такая разумная дочь. Но так ли уж ты равнодушна к юноше?
И вновь Лессира ощутила, как уплывает куда-то на крыльях неведомой силы. Разум вновь окутывает плотный туман. Во всем теле ею ощущается приятное расслабление и истома. Хочется тихонько брести по прохладной аллее, говорить и говорить, внимать этому пристальному, всепроникающему взгляду.
Лессира не заметила, сколько прошло времени с той поры, как она встретилась с Гроджем в тенистой аллее. Они долго беседовали, вернее, говорила больше Лессира, Гродж только иногда негромко задавал какой-нибудь вопрос и погружался в молчание, такое томительное и волнующее.
Воздух уже не был столь прохладным, как когда они встретились, и Лессира вдруг ощутила необыкновенную усталость, ноги подкашивались, хотелось сесть прямо здесь посреди этих величественных прекрасных деревьев, слушать пение птиц, молчать и ни о чем не думать.
— Я вижу, ты утомилась, прекрасная Лессира, — сказал Гродж, — тебе пора отдохнуть, вновь наступает жара. Пойдем, я провожу тебя. Но прежде позволь мне спросить тебя? — Архонт вопросительно посмотрел на Лессиру, она молча кивнула. — Смогу ли я вновь увидеть тебя? Ты так прекрасна, что мне страшно быть рядом с тобой и сметь говорить. Но я всегда мечтал об этом. Позволь недостойному рабу твоему, прекрасная дочь царя Хроноса, надеяться хотя бы еще один раз увидеть тебя! И да простят Боги мне эту дерзость!
Лессира молча внимала словам Гроджа. Если бы она могла обрести доступ к собственному сознанию, то ее поразила бы перемена, произошедшая в ее спутнике, до сей поры сдержанном, немногословном, уверенном в собственных силах, как и подобает умудренному богатым любовным опытом мужчине, а ныне страстном и робком, подобно юноше, несмело пытающемся покорить сердце девушки. Но Лессира могла лишь видеть внешнее, ее обжигал и волновал его огненный взгляд, и она, поддавшись зыбким волнам новых ощущений, молча внимала его словам и безвольно плыла куда-то.
Потом, уже оказавшись в своих покоях, куда ее заботливо проводил архонт Гродж, она никак не могла вспомнить, что же ответила ему, какие слова вымолвили ее губы, все тот же плотный туман застилал ее память и все ее сознание. Уже касаясь разгоряченным лицом узорчатого покрывала своего ложа, готовая погрузиться в зыбкий сон, она только и помнила, что его неотступный, пристальный, горячий взгляд, проникающий, казалось, в самое сердце, волнующий и опьяняющий ее разум. Она не спрашивала себя, почему ее вдруг так взволновал этот человек, ранее для нее совсем непритягательный, ей не думалось и не размышлялось, ей хотелось лишь одного — окунуться в призрачную завесу сна и, может быть, там увидеть продолжение удивительных событий, случившихся с нею сегодня.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 20 мар 2012, 16:27 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 14

Дни, до сей поры летевшие стремительно и радостно, вдруг, словно, застыли в тяжелой печали. С того дня, как Лессира неосторожно назначила ему свидание на главной площади Аталлы, Тод так больше и не встретился с ней. Желание увидеть ее преследовало его неотступно, и он, беспощадно толкаемый им, все бродил и бродил вблизи царского дворца. Но не просто было увидеться с дочерью самого царя Хроноса. Лессира не появлялась, не присылала ему весточек, она будто забыла о нем, стерла из памяти его имя и образ. Мысль об этом доставляла Тоду невыносимое страдание, от которого тоскливо и болезненно сжималось сердце, и рыдания, так несвойственные мужской природе, неожиданно комком подступали к горлу.
Но более всего его терзала неизвестность случившегося. Тоду было неведомо, какие же последствия имела для Лессиры встреча с архонтом Гроджем. Может быть, он обо всем увиденном поведал царю, и тот теперь держит под строгим запретом отлучки Лессиры из дворца. Но неужели она не смогла бы найти возможность подать ему весть об этом? Хотя, должно быть, и Назире не разрешается покидать свою госпожу. Тод терялся в догадках, склоняясь то к одной мысли, то к другой, то впадая в безнадежное отчаянье, то окрыляясь надеждой.
Впрочем, в самой глубине его души таилось смутное объяснение всем его тревогам. Он крепился изо всех сил и не пускал это объяснение в сознание, которое все настойчивее прорывалось к его разуму. Он все не давал укорениться истинной мысли о том, что Лессира — не та девушка, о которой смеет мечтать сын земледельца. Ему невыносимо было это осознать окончательно и навсегда. Нестерпимо больно ему было расстаться на веки со своей прекрасной мечтой, ибо не суждено ей сбыться. И потому он стремился отложить торжество горькой истины, и тщил себя напрасными надеждами.
Ему все еще казалось, что если бы они хотя бы один раз могли встретиться, то обязательно нашли бы какой-то выход из тупика. Он корил себя за своей нелепое, безрассудное поведение, в то время, как угроза нависла над их чувствами и отношениями, он увлек ее в увеселительную прогулку. Но, впрочем, стоило ли так себя истязать? Что он может? Разве от него зависит, быть им вместе или нет?
Чем дальше в прошлое уходил день его последней встречи с Лессирой, тем все призрачнее становились надежды. Каждый наступивший день, каждый новый миг болью отзывался в сердце, ведь любимая не звала его больше к себе, она не хотела также, как он, страстно и нетерпеливо, видеть его. Боль утраты была в сто крат сильнее еще и оттого, что ничей, пусть даже самый прекрасный облик, не мог вытеснить из его сердца единственный, дорогой образ любимой. Он знал, сколько бы ни минуло лет, ему не удастся забыть Лессиру, ему не вырвать из своего сердца горькую память о ней. Никто не заменит ее, ибо никто на всем белом свете не может сравниться с земной богиней, с дочерью царя Атлантиды!
Мысль о смерти все чаще стала его посещать. И действительно, зачем ему жить, если не было больше смысла в его существовании. Не будь этой трагической для него встречи с Лессирой, жизнь его могла бы, пожалуй, стать удачной и процветающей. Учитель Тода был очень благожелателен к нему, после занятий он охотно беседовал с Тодом и еще двумя-тремя своими учениками, которых выделял среди прочих. Было ясно, что учитель намерен именно их посвятить в великие знания, дарованные свыше ему самому. Свет же этих знаний, однажды пролившись и озарив их сознание, без сомнения, сопутствовал бы им всю жизнь. Не было еще случая, чтобы к посвященным ученикам, затем ставших мастерами, не благоволило бы общество, высшая власть, да и сама удача. С самого момента посвящения их путь освещал свет Сынов Мудрости, свет Богов, пред которым не существует на земле преград и заслонов. Не единожды, предчувствуя собственное посвящение, казавшееся ему невероятным чудом, Тод предвкушал большие удачи в своей будущей жизни, предчувствовал он и духовные, и материальные плоды этого счастливого избрания. И всякий раз при мысли об этом сердце его билось взволнованно и радостно.
Но все изменилось с того самого момента, как в его жизнь вошла Лессира. Нет, не вошла, это он, безумный, сам впустил ее, впустил ту, которой выпала судьба прекрасной богиней парить над землей. А он, покоренный ее красотой и очарованием, опьяненный ее присутствием, решил, что она (ОНА!) всегда может быть рядом с ним. Безумец! Глупец! Не следовало ему быть таким опрометчивым и глупым. Разве же он не знал, что дочь царя — не пара никому из его подданных. Но он решил, что Лессира, также как и он, увлечена этим чувством, и потому она будет бороться за свою любовь. Теперь-то он, конечно, понимал, какими наивными были все его мечты.
Тод чувствовал, как с каждым днем несчастной любовью все больше разрушается его внутренний мир, его душа и сердце. В своих мыслях он лихорадочно искал опору и смысл собственной угасающей жизни, и не находил, не видел он для себя земных дорог и путей. Но самое, пожалуй, трагическое было в том, что больше он не находил в себе сил для борьбы с судьбой за себя самого и свое земное существование. Он все отчетливее понимал, что самым лучшим для него будет уйти, оставив здесь, под этим равнодушным небом, свои напрасные надежды и мечты, горечь разочарований и свою великую, ничем невосполнимую утрату. Всякий раз, как посещала его мысль о смерти, он чувствовал необъяснимое облегчение и даже радость, должно быть, оттого, что с потерей земной жизни, он утратит способность страдать и тосковать.
Продолжая размышлять о конце жизни, тем самым, он старался укрепить себя в уже выбранном им непростом решении. Впрочем, что-то неясное и неосознанное все-таки томило его, оно будто бы стремилось воспрепятствовать осуществлению его фатальных планов. Наверное, самой большой преградой было то, что ему неизвестны были случаи самовольного ухода из жизни. Насколько было ведомо его памяти, никто из жителей его процветающей страны сам не покидал свой земной мир. Но в древних манускриптах он читал о таком деянии людей, доведенных до полного отчаяния какими-то обстоятельствами жизни. Помнится, тогда он несказанно был удивлен подобному неведомому явлению, тогда он так и не понял, как же человек может дойти до такого. А теперь сам, погруженный в тьму тоски и печали, он до глубины души сопереживал тем мифическим людям, о которых рассказывалось в манускриптах. И все-таки, как же он может встать на этот путь? Разве не наступит для него наказания за свой самовольный конец? Но неужели может быть еще что-то более худшее, чем то, что он чувствует в сей трагический миг? Нет, он должен решиться и покончить со всеми страданиями. Вот только как? Что он должен сделать с собой? В древних текстах повествовалось только об одном способе, к которому прибегали все, о медленном и полном погружении в воду. После чего наступал для этих людей предел их земного существования. Вот и он поступит также: уйдет в море и, умиротворенный, навсегда останется в его бездонных глубинах. Так он и решил. Ему осталось лишь выбрать день своей смерти. И этот день настал.
В тот день еще ранним утром, словно, почувствовав неладное, Нефрит зашла в опочивальню Тода. Она увидела его лежащим прямо в одежде, он так и не уснул в эту ночь. Его неподвижный взгляд был устремлен в сводчатый потолок. Нефрит подошла к сыну и печально спросила:
— Тод, разве так следует вести себя мужчине, сильному и решительному, разве может мужчина страдать, подобно слабой женщине?
Тод устремил на мать взгляд, полный тоски и печали.
— Так поступать мужчине не должно, — тихо отозвался он, — но, к великой горечи своей, я не могу усмирить свое сердце.
— Сердце твое усмирит время. Оно унесет с собой твои печали, и когда-нибудь ты лишь с грустной улыбкой будешь вспоминать об этих тревожных и безрадостных днях. Все проходит, и это пройдет.
Осознавая, что наступил последний его день, Тод смотрел на мать и сердце его обливалось слезами. Он не хотел причинить боль Нефрит, не хотел, чтобы ее прекрасные глаза наполнили горькие слезы, но остаться он не мог. Он снова и снова возвращался мысленно в тот день, когда, беспечный и радостный, стоял у фонтана и разговаривал с красивой девушкой, не понимая, что в этот самый миг, такой, казалось бы, обыденно земной, он положил на алтарь Бога любви свою жизнь. Если бы знать, если бы видеть последствия сии утраченным навеки глазом Богов, бежать следовало бы ему от того страшного места, прочь от фатального часа, чтобы спасти свое право на счастливое земное существование.
— Я принесла тебе сладкий нектар, встань и выпей его, — печально сказала сыну Нефрит.
Тод медленно поднялся с постели. Он не хотел тревожить Нефрит, и потому решил по возможности казаться спокойным и благоразумным. Он выпил ароматный напиток и улыбнулся матери, стараясь быть, как обычно, внимательным и послушным сыном. Но сердце матери не обмануть, Нефрит видела, что все попытки Тода развеять ее тревоги, не более, чем игра: если и избавится он от своей сердечной болезни, такой сильной и разрушительной, то не теперь, а через года и даже, может быть, через века.
— Где отец? Он еще дома? — спросил Тод Нефрит, стараясь говорить непринужденно.
— Отец, братья твои и работники с раннего утра занимаются посевами. Ты же знаешь, в это время года работу надо успеть закончить, пока еще не стало палить солнце. А ты пойдешь сегодня в мастерскую? Ты не был там уже несколько дней. Сходи, с работой печальные думы отойдут и покинут тебя.
Тод не собирался в ЭТОТ день идти в мастерскую, но, поразмыслив, он решил сходить, наверное, ему все-таки надо проститься с учителем и со всеми, кто был с ним рядом.
Он шел по залитой солнцем улице устало и тяжело, силы покинули не только его душу, но и молодое, наполненное жизнью тело. Каждый шаг давался ему с большим трудом, с великим преодолением навязчивого желания остановиться, и, испытывая усталое блаженство, опуститься прямо на согретый солнцем гранит дороги, замереть, углубиться в немое созерцание своего внутреннего мира, отдаться воспоминаниям уходящей жизни. Но он не хотел привлечь к себе ничье постороннее внимание, и потому через силу продолжал шагать по дороге.
Впрочем, в этот час, когда солнце щедро дарило земле свой жар, улица была пустынна, лишь редкие прохожие спешили куда-то по безотлагательным делам. Горожане предпочитали провести полуденное время в уединении тенистых садов, где под шелест прохладных фонтанов они пили ароматные напитки и нектары. Так что Тод на пути к мастерской встретил лишь нескольких человек, почти не обративших на него внимания. Когда до мастерской осталось лишь несколько шагов, ноги перестали ему повиноваться и силы окончательно покинули его, он устало опустился на горячую от солнца скамью, одну из многих окруживших площадь. Здесь любили бывать шумные ученики в перерывах между занятиями, и он сам не раз с другими приходил сюда. Здесь повсюду слышался веселый смех и оживленный гомон молодых людей. Все скамьи, да и сама площадь перед большим, величественным зданием мастерской искусств были заполнены веселым, беззаботным людом, болтающим о пустяках и беззлобно подтрунивающим над сотоварищами. Тод вспоминал прошедшие дни, грустил, что возврата им уже не будет. Ему было странно видеть безлюдье этого места, мерещилось, что и здесь, как в его страдающем сердце, наступило вечное безмолвие и пустота.
Но вот отворилась дверь и на площадь вышли несколько молодых людей, в них Тод признал своих соучеников. Было видно, что те тоже узнали его, они с радостными возгласами со всех ног кинулись к нему. На краткий миг Тоду вдруг стало смешно, ему почудилось, что все произошедшее с ним страшный сон, вот сейчас его товарищи подойдут к нему и станет ясно, что не прошло и дня, как он покинул их, что все его беды просто привиделись ему. Но юноши, выглядевшие обеспокоенными, засыпали его потоком вопросов, и Тод, вздохнув печально и тоскливо, вновь осознал, что все случившееся с ним произошло наяву, и значит, отстраниться и забыть, словно, дурной сон, не удастся.
Молодые люди говорили без умолку, перебивая друг друга, начиная сначала, повторяя уже сказанное. Наконец один из них, по своему обыкновению немногословный, Рикар, молчавший доселе, вдруг выступил вперед и решительным жестом руки заставил товарищей замолчать.
— За пустой болтовней вы так и не сказали Тоду главного, — сказал он, — вы забыли сказать, что учитель уже не один день ищет его.
Молодые люди вновь загалдели все разом, выражая, тем самым, раскаяние за свою забывчивость.
— Что хочет от меня учитель? — спокойно спросил Тод. — Зачем он ищет меня?
— Этого он не сказал никому, — пояснил Рикар, — но он выглядит обеспокоенным, значит, имеет к тебе какое-то важное дело. Тод, зайди, обязательно зайди к нему!
Нескоро Тод насмелился подняться со скамьи, чтобы войти в мастерскую и предстать пред мудрыми очами своего учителя. Он еще долго внимал речам товарищей, из всех сил стремившихся разговорить его, но не было им отклика в его душе. Только тоску и великое разочарование ощущал Тод в своем сердце. Лишь одно удерживало его в их беззаботном кругу — ясное осознание прощания и с ними, и с собственной жизнью. Но непросто оказалось проститься навеки, трудно ему было встать и уйти, понимая, что уже никогда не вернуться ему сюда вновь, не увидеть их радостных лиц и сияющих глаз. Они останутся здесь, а его самого уже сегодня не будет на этой цветущей и вечной земле.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Последние дни Атлантиды
СообщениеДобавлено: 23 мар 2012, 01:31 
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2009, 00:24
Сообщения: 14548
Глава 15

Архонт Гродж праздновал победу. Все намеченное им свершилось легко и просто, неприступная доселе крепость, поверженная его нежданным, решительным наступлением, сдалась без борьбы на милость победителя.
Последнее время Гродж почти не покидал Аталлы. Лишь иногда он отлучался в свои пенаты, чтобы посмотреть, все ли там подчинено заведенному им порядку. Но не успев прибыть в свои владения, он сразу же возвращался в столицу, справедливо полагая, что успех его рискованного дела возможен лишь при неотступном его присутствии подле царя Хроноса и его дочери. И действительно, для Хроноса архонт теперь стал самым близким человеком, с которым он встречался теперь каждый день, с ним он делил все свои трапезы и вечера. Впрочем, посвящать свое время лишь беседам с царем Гродж не мог, он должен был видеться и с Лессирой, ведь она, оставленная надолго без его общества, могла отвыкнуть от него и вновь вспомнить о молодом наглеце, дерзнувшим посягать на чувства дочери самого Хроноса.
С течением времени уже ни у кого не возникало удивления по поводу обоснования архонта в царском дворце. Мало помалу, но всем стало ясно, что Гродж намерен породниться с царем. Эта событие, еще некоторое время тому назад дерзкое и удивительное, теперь уже многими воспринималось, как само собою разумеющееся. Действительно, дочери Хроноса уже пора подумать о замужестве, и почему бы ей не стать супругою одного из архонтов. Не за мастерового же ей выходить, в самом деле.
Конечно, многие приближенные к царю какое-то время пребывали в большом недоумении, отчего вдруг избранником стал Гродж, до последнего времени самый нежеланный для царской власти архонт. Откуда у Хроноса взялись сердечные и трепетные чувства к человеку, в распрях с которым было сломано немало копий. Можно было предположить истинные и высокие чувства Гроджа к дочери царя, сыгравшие главенствующую роль в выборе жениха для Лессиры, но в это и вовсе не верилось, ведь Гродж слыл хладнокровным и суровым человеком. Лишь самые наивные и легковерные могли поверить в истинность пылкой страсти, вдруг вспыхнувшей в безжалостном сердце архонта.
И только Хронос, однажды вдруг уверовавший в добросердечие сурового и воинственного архонта, не задавал себе вопросов, не мучился сомнениями. После судьбоносного разговора с Гроджем, когда тот, преклонив колени и смиренно опустив долу очи, поведал царю о высоких чувствах к прекрасной Лессире, сжигающих всю его душу, и попросил благословения, Хронос пребывал в слегка опьяненном состоянии.
Под влиянием новых ощущений, связанных, должно быть, с переменами в судьбе любимой дочери, столь желанных для сердца отца, ему казалось, что все страшные тревоги последних дней и месяцев были тщетными. И в самом деле, жизнь продолжается, разве же могут наступить фатальные перемены? Нет, это просто безумие! Как он мог поверить Микару, да тот просто выжил из ума! Нет, нет и еще раз нет — жизнь в его Атлантиде будет вечной. Его дочь после того, как Хронос отойдет от власти, станет правительницей страны, и в этом ей поможет ее супруг, столь решительный и мужественный. Да, и вправду, лучшей партии для его дочери и не найти.
Но иногда перед его взором возникало печальное лицо Синапериба, многие годы бывшего добрым советчиком, приятным собеседником и, более того, дорогим другом. Сквозь завесу странного восторженного состояния в его сознание временами прорывался образ Синапериба, звучали отголоски последней встречи, когда архонт попытался убедить Хроноса в совершаемой ошибке.
— О, достопочтенный Хронос, мне горько видеть твое заблуждение касательно Гроджа. Вспомни, не ты ли считал его недостойным архонтства и опасным для государства человеком, так почему же теперь ты изменил свое мнение о нем?
— Пойми, Синапериб, я заблуждался. Как и всякий смертный, я тоже могу заблуждаться. Увидев его истинное раскаяние в совершенных ошибках, не мог же я отказать ему в прощении. А поговорив с ним, я нашел в нем достойного, умного собеседника и искреннего человека. И ты, друг мой, так же, как и я, узнав его поближе, изменишь свое мнение о нем. Тем более, что ему предстоит стать моим зятем.
— О, Боги, ты еще и дочь свою готов отдать ему на заклание! — в сердцах воскликнул Синапериб. — Прошу, пощади хотя бы Лессиру, любимую и прекрасную дочь свою!
— Больно мне слышать сие от тебя, архонт Синапериб, от тебя, кто был мне другом, почти братом; меня ранит твое упорство и непонимание. Но, надеюсь, со временем ты все поймешь и встанешь на мою сторону, ибо мне страшно и подумать, что разделенные этим спором, мы с тобою сделаемся врагами.
Синапериб, которому не чуждо было красноречие, пожалуй, впервые в жизни не находил слов, лицезрея эту почти детскую, ничем необъяснимую восторженность Хроноса мнимыми качества недостойного человека, очевидными, по мнению архонта, для любого здравомыслящего человека. Синапериб впервые покидал царские покои не с чувством привычного умиротворения после мудрой беседы с Хроносом, но с чувством великой тревоги и печали, ибо он понимал, что близкий и хорошо знакомый ему человек покинул его, сменил же его другой, неведомый, по-детски наивный и пугающе упрямый. Синапериб старательно искал объяснений случившемуся, и не мог их найти. Но одно он знал твердо, что новый Хронос — это человек, всею своею сущностью находящийся под влиянием архонта Гроджа, и говорить с ним прежним языком было теперь неблагодарным занятием.
В день свадьбы Лессиры и Гроджа Хронос ранним утром вошел в опочивальню своей дочери. Он не застал ее в покоях, не было Лессиры и на террасе. Он в великом волнении вышел в сад, но и там царило безмолвие. Неожиданно Хронос увидел Лессиру, подобно призраку, бредущей вдали меж могучими эвкалиптами. Она, приметив отца, медленно приблизилась к нему. Хронос с беспокойством взирал на необычайную бледность ее лица, было видно, что слабость овладела ею, капельки пота мелким бисером застыли на лбу, нежные пальцы, державшие цветок, дрожали.
— Тебе нездоровится, дочь моя? Почему ты так бледна? — с волнением спросил он.
— Мне неведомо, что со мной. Должно быть, я больна. Ноги почти не держат меня, а сердце бьется в странной тревоге.
— Я, кажется, знаю, что с тобой, прекрасная дочь моя, ты волнуешься накануне важного события, ведь сегодня твоя свадьба.
— Свадьба? — рассеянно спросила Лессира, нахмурив лоб, словно, стремясь припомнить что-то важное. — Ах, да, конечно! Я почти забыла об этом.
— Лессира, как же ты могла об этом забыть, — нежно попенял дочери Хронос. — Такое случается не каждый день, а лишь раз в жизни.
— Отец, почему-то я многое стала забывать, — Лессира, будто только проснувшись, более осмысленным взглядом посмотрела вокруг, словно, она не могла понять, как оказалась в саду. — Разве так бывает, что живешь, как будто во сне или в тумане? Почему так происходит?
— О, дочь моя, мне понятно твое новое состояние, ведь ты влюблена и готовишься выйти замуж. Такие перемены грядут, как же тебе не стать забывчивой. Я не вижу в этом ничего особенного.
— Но я никогда раньше не ощущала себя такой… такой потерянной… ты сказал я влюблена… Я влюблена, — с удивлением произнесла Лессира. — Так, значит, ты уже знаешь, что я влюблена? И ты не сердишься на меня?
— Помилуй, за что же?
— Так ведь я не сказала тебе об этом, скрыла от тебя!
Хроноса немного смутила резкая перемена в Лессире, на миг поразило, каким светом вдруг зажглись глаза, до сего момента почти безжизненные.
— Ты не сказала? Зачем, я и так все знаю! Ты что забыла, Гродж сам говорил со мною, рассказал мне о своих чувствах к тебе.
— Гродж… да-да… Гродж…
Лессире казалось, что она находится в разных местах одновременно: то она вспоминала Гроджа, его горящие глаза, его пылкие признания, то вдруг ей представлялся Тод и она ясно видела его нежную улыбку и прекрасное лицо. И с каждым новым видением менялись ее настроения. Она не успевала осознать виденное внутренним взором, тем более, что отец ждал от нее каких-то ответов. Что им всем нужно от нее? Зачем они ее терзают? Пусть бы ушли все и оставили, наконец, ее в покое, дали бы ей уснуть, чтобы навсегда избавиться от страшной головной боли, неотступно следовавшей теперь за нею изо дня в день. В сей миг ей страстно хотелось освободиться от чего-то, сковывающего всю ее душу, прорваться сквозь сплошную пелену тумана, и новым взглядом окинуть и настоящее и прошлое. Но что же мешает ей сделать это? Разве она больше не свободна? Кто ее держит в невидимом плену?
И вдруг в ее голове, как яркий луч, вспыхнула мысль, которая полностью подчинила себе Лессиру, она стерла из ее сознания все сомнения и тревоги. Ею овладело лишь одно желание, страстное и непреодолимое, бежать, скорее бежать к нему! Что она здесь делает? Ее ждет жених! Как же ей хочется его поскорее увидеть!
— Отец, мне надо идти. Прости, я спешу! — она торопливо поцеловала его и устремилась к террасе, провожаемая встревоженным взглядом Хроноса. Впрочем, тревоги быстро покинули царя, уже в следующий миг он светло улыбнулся. Он был счастлив безмерно, ведь сегодня свадьба у его единственной, нежно любимой дочери! Ему казалось, что отныне счастье, радость и любовь навсегда поселятся в его прекрасном дворце.


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 21 ]  На страницу 1, 2  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB


Подписаться на рассылку
"Вознесение"
|
Рассылки Subscribe.Ru
Галактика
Подписаться письмом